Термин появился после того, как в середине 1990-х годов Верховный суд вынес решение по делу «Маркмен против “Уэствью Инструментс”», определившее подход к патентным тяжбам вообще. Судьи рассматривали вопрос о том, являются ли патентные споры юридической или фактической проблемой. Это существенное различие, потому что в рамках американской правовой системы решение о факте преступления (на самом ли деле подсудимый убил жертву?) выносит жюри присяжных, в то время как юридические вопросы (законно ли вообще кого-то убивать?) решают судьи.

Рассмотрев «дело Маркмена», Верховный суд решил, что патент представляет собой закон, гарантирующий изобретателю право на исключительную продажу своих разработок в течение определенного периода времени. На основании этого судья должен решить, что конкретно подпадает (или не подпадает) под действие патентного свидетельства. При этом каждая сторона процесса пытается склонить судью к вынесению определенной формулы изобретения, по сути навязывая ему свое видение ситуации.

Решение судьи, известное как «приговор Маркмена», определяет весь дальнейший ход дела, то есть по сути его завершает. Если решение принимается в пользу истца, стороны должны пойти на мировую, потому что ни один здравомыслящий адвокат не позволит своему подзащитному пойти в суд, если в сложившихся обстоятельствах тот не просто проиграет, но будет наголову разгромлен.

Если определение Маркмена больше благоприятствует ответчику, истец нередко просто отказывается от своих претензий, понимая, что ему предстоит исключительно затратный процесс, в ходе которого он, скорее всего, потерпит поражение.

То, что определение Маркмена по этому делу планировалось на ранней стадии процесса, до первого судебного заседания, было для нас с Эммой хорошей новостью.

В общих чертах я теперь ясно представлял, как будет проходить разбирательство. И истец, и ответчик были убеждены в своей правоте. И тот и другой считали, что на их стороне весомые аргументы, и страстно желали, чтобы решение было принято в их пользу. Кто-то из них ради этого пошел на крайние меры.

Вот только кто?

Сам собой напрашивался вывод, что в роли злодея выступает крупная алчная фармацевтическая компания. В таких огромных корпорациях, как «АпотеГен», было немало людей, начиная с президента вниз по иерархической лестнице, для которых жесткой необходимостью было обеспечить беспрепятственный выход на рынок нового важного препарата.

Я вновь обреченно повернулся к компьютеру. Понадобилась пара ключевых слов, чтобы найти в «Википедии» статью о Барнаби Робертсе. Англичанин по происхождению, глава компании «АпотеГен» получил свои степени в Оксфорде и Кембридже. На фотографии он выглядел эдаким дедулей с волосами хоть и седыми, но по-прежнему подстриженными как у британского школьника, которым он когда-то был. Корпорацию он возглавлял вот уже двадцать лет и из всех президентов пятисот крупнейших компаний Америки продержался на своем месте дольше всех.

На похитителя Робертс не походил. Но он не сохранял бы так долго свое положение, если бы не воплощал в себе качества сильного, решительного лидера, способного предвидеть трудности и действовать на опережение.

Я представил, как после обвала на бирже крупнейшие акционеры компании бросились в панике звонить ему и требовать ответа: «Что же вы собираетесь предпринять, мистер Робертс?» А он их успокаивал: «Не беспокойтесь, у меня все под контролем».

А потом связался с каким-нибудь верным помощником и организовал похищение моих детей – просто чтобы убедиться, что все пройдет по плану.

Что касается Денни Пальграффа, бородатого ученого, заправляющего свой старый универсал растительным маслом, то представить его в роли злоумышленника было куда труднее.

А может, это не он, а его адвокат? Не знаю. По правде говоря, я не склонен верить в распространенный миф о продажности адвокатов – в зале суда я встречал немало юристов, которые были очень порядочными людьми. Но все-таки нет оснований сомневаться, что такой типаж существует. Треть многомиллиардного состояния, в случае успешного исхода дела ожидавшая адвоката истца, соблазнит кого угодно.

С Роландом Хемансом я знаком не был, он не участвовал ни в одном из разбирательств в моем суде, поэтому я снова обратился к Интернету. В «Википедии» статьи о нем не было, но я нашел профиль с двумя фотографиями на сайте юридического еженедельника «Вирджиния Лойерз уикли».

На одном из снимков он стоял в дверном проеме своей юридической конторы. Настоящий гигант, не меньше шести футов и восьми дюймов ростом. Темная кожа, кустистые черные брови и огромная лысая голова. Закатанные рукава рубашки обнажали мускулистые предплечья. Типичный альфа-самец, смотревший в камеру, как на очередной объект доминирования.

На второй фотографии он обнимал жену, настолько же пышную, насколько сам он был плотный.

Если верить статье, в восьмидесятых годах он играл в баскетбол за Университет Вирджинии, получил даже приглашение от одного профессионального европейского клуба, но отклонил его ради учебы на юридическом факультете, а свою страсть к спорту обратил на гольф и однажды даже участвовал в отборочных соревнованиях Открытого чемпионата США.

На правовом поприще Хеманс специализировался на патентном праве и заработал репутацию на запутанных технических делах, переводя их на язык, доступный пониманию присяжных и судей.

«Когда я играл в баскетбол, – цитировал его журнал, – мне везло, у меня были прекрасные тренеры. Настоящие педагоги. Они объясняли свои методы доступным языком, так что игроки, сами того не замечая, встраивались в их систему. Суд – тот же матч. Я готовлю судью к тому, чтобы он сам стал частью моего метода».

В статье были сведения и о его личной жизни. Помимо жены у него было двое детей-подростков, он жил в Ньюпорт-Ньюс, отпуск проводил на охоте или рыбалке. В значительной степени статья состояла из описания его юридических побед. Несколько лет назад Ассоциация юристов-афроамериканцев Вирджинии назвала его Адвокатом года.

Но во всем этом было что-то не то. Статья была исключительно хвалебная, но я чувствовал, что Роланд Хеманс жаждет большего: в колледже он играл в баскетбол, но для НБА был недостаточно хорош; в местном гольф-клубе мог побить кого угодно, но профессионалы без особых усилий клали его на обе лопатки; и даже его бесспорные успехи в юридической деятельности, кажется, все еще «недотягивали».

Сейчас он был в шаге от оглушительной победы, которая навсегда закрепила бы за ним место в высшей лиге.

Пошел бы такой человек на все ради успеха?

О да.

Еще как.

Да, к Барнаби Робертсу придется присмотреться повнимательнее. Но что-то подсказывало, что мне нужен не он, а Роланд Хеманс.

Глава 19

Я уже собрался было навести о нем более подробные справки, но в этот момент из приемной позвонила Джоан Смит.

– Да, миссис Смит.

– Мистер Сэмпсон, прошу прощения за беспокойство, но у меня звонок из Ричмонда, офис судьи Байерса. Он спрашивает, можете ли вы сейчас с ним поговорить.

Меня охватила тревога. Я так и не придумал ничего путного, чтобы объяснить главному судье округа свое странное решение.

Но заставлять его ждать тоже больше не мог. Он прислал мне электронное письмо. И, не получив ответа, позвонил. Он не оступится. Я бы, наверное, тоже проявил настойчивость, если бы полагал, что один из судей в моем округе берет взятки.

Вновь нахлынула слабость, на этот раз не только в ногах, но и во всем теле. Даже телефонная трубка казалась мне непомерно тяжелой.

– Мистер Сэмпсон, вы меня слышите?

– Да. Да, конечно, – сказал я. – Соедините меня с ним.

– Хорошо. Не кладите трубку, пожалуйста.

Миссис Смит переключилась на другую линию, и я застыл в ожидании разговора с Байерсом. Все мои сведения об этом человеке ограничивались слухами и информацией из «Гугла». Раньше он работал в должности федерального прокурора, а теперь прославился как судья судей, яростно отстаивая независимость и священную неприкосновенность судебной власти.

Был широко известен случай, когда Байерс, яростный противник минимальных сроков наказания, обвинил подкомитет Конгресса в том, что они превратили судей в «автоматы по штамповке приговоров». Этот умный и прямолинейный человек пользовался уважением на всех ступенях федеральной правовой системы.

– Здравствуйте, мистер Сэмпсон. Спасибо, что ответили на мой звонок, – произнес он с акцентом, с которым мог говорить только настоящий вирджинский джентльмен.

– Рад вас слышать, мистер Байерс, – ответил я, стараясь, чтобы голос не выдал моего состояния и создал иллюзию спокойной уверенности, – чем могу быть полезен?

– Вчера вечером я отправил вам письмо. Не уверен, что у вас была возможность его прочесть…

– Нет, нет, я видел письмо. И как раз собирался вам звонить.

– Спасибо. Я полагаю, что вы могли бы… – начал он, но тут же сменил тон. – Так, хорошо. Мне ли не знать, что судья при вынесении решений зачастую руководствуется мотивами, неочевидными широкой публике и всем тем, кто… не посвящен в то, во что посвящают нас. Поэтому я попрошу вас просто озвучить для меня умозаключения по делу Скаврона.

Святой человек. Уважение Байерса к праву судьи принимать независимые решения было так велико, что он даже сейчас не мог заставить себя бросить вызов моей автономности.

– Разумеется, – ответил я, – но могу я спросить, почему вы интересуетесь этим делом?

Это были слова человека, который занял оборонительную позицию, и так оно и было.

– Да, да, конечно. Я… К нам поступило заявление об обжаловании приговора от отца… отец того…

– Томас Берд, – подсказал я. Его речь трудно было забыть.

– Да, Томас Берд. Дело в том, что у него, очевидно, хорошие связи в Академии Норфолка. Он входит в совет попечителей и все такое прочее. А его сын…

– Дилан.

– Да-да, Дилан. Так вот, парень в академии был фигурой популярной, много с кем дружил, в том числе с сыном Майкла Джейкобса.

Я чуть не выронил трубку. О Майкле Джейкобсе – республиканце, представлявшем Второй округ Вирджинии в Конгрессе Соединенных Штатов, – мне можно было не рассказывать. Этот человек был из резких, склочных, незнакомых со словом «компромисс» вояк, заполонивших палату представителей. Джейкобс, уроженец Среднего Запада, бывший сержант морской пехоты, по окончании службы неплохо заработал на сети автомоек. Он поддерживал любые оборонные инициативы и выступал в защиту ветеранов, что играло немаловажную роль в высококонкурентном округе, где значительную часть электората составляли бывшие военные. Чтобы завершить образ «нормального мужика», он брил голову, а на предвыборные мероприятия приезжал на «Харлее».

– Ребята знали друг друга с детства, играли в одной бейсбольной команде, – продолжал Байерс. – Их родители тоже близко знакомы, поэтому не будет преувеличением сказать, что вынесенный вами приговор крепко разозлил мистера Берда. Он позвонил конгрессмену Джейкобсу, а тот сразу же связался со своим близким другом конгрессменом Кизи.

Мне казалось, что с каждой секундой я уменьшаюсь в размерах. Нил Кизи, тоже республиканец, руководил юридическим комитетом Палаты представителей США. Конституция предусматривает целый ряд мер по контролю за судебной властью. И одна из самых действенных из них находилась в руках Кизи. Все рекомендации Американской судебной ассоциации по отставке судей проходили через него.

– А Кизи уже перезвонил мне, убедиться, что это дело не пройдет мимо моего внимания, – сказал Байерс, – при этом я, конечно, не хочу, чтобы вы или кто-то еще решил, будто политика здесь может повлиять на судебный процесс или мои суждения.

– Нет, конечно нет, – произнес я, хотя мы оба прекрасно знали, что это неправда.

– К тому же я хочу подчеркнуть: пока это лишь предварительная беседа, – добавил он тоном, которым люди обычно дают понять, что за предварительными мерами вскоре последуют более серьезные. – Впрочем, это не отменяет того факта, что здесь на первый взгляд есть… Словом, прошу прощения, но, думаю, потребуются ваши разъяснения, чтобы все могли понять, что вчера произошло. Я надеялся, что вы поделитесь со мной вашей точкой зрения.

– Несомненно, – сказал я, пытаясь переварить полученную информацию.

Джейкобс и Кизи были могущественными врагами, а заступничество Байерса могло стать для меня первой линией защиты. В соответствии с тем же самым Актом о поведении судей и отстранении их от должности только главный судья решает, давать ли ход жалобе, созвав для этого специальную комиссию по расследованию – эдакий трибунал испанской Инквизиции, состоящий из нескольких судей. Комиссия выдает свою рекомендацию Американской судебной ассоциации, тоже состоящей из судей, а та голосованием решает, передавать ли ее в Конгресс.

А еще главный судья может отклонить жалобу, и только такой исход мог меня спасти. Для этого надо было придумать историю, которая задела бы в его душе как можно больше струн.

– Я признаю, что принял довольно необычное решение, – сказал я, с самого начала пытаясь убедить Байерса в том, что не утратил контакта с реальностью, – и не намерен превращать подобную практику в привычку. Раньше я никогда… На моей памяти еще не было случая, когда я так сильно отошел бы от рекомендуемых законом норм. Поэтому меня не удивляет такое пристальное внимание к этому делу. Кроме того… Послушайте, Джеб, сколько лет вы уже на этом поприще?

Внезапно назвать его по имени было несколько фамильярно, но я должен был напомнить ему, что мы друг другу не чужие. Что мы коллеги.

– Думаю, что в октябре будет двадцать два.

– А за эти двадцать два года вас когда-нибудь охватывало посреди слушания предчувствие? Интуитивное чувство по поводу кого-то или чего-то?

– Конечно.

– В таком случае вы должны понять, что со мной вчера произошло. Я знаю, со стороны может показаться, что это лишено всякого смысла. Но мне лишь… Глядя на подсудимого, – я умышленно не назвал его по имени, чтобы меня нельзя было заподозрить в чрезмерной заинтересованности в исходе дела, – я был тронут его… искренностью. Он сказал нечто такое, что…

Я осекся на полуслове, вдруг подумав, что Байерс мог открыть стенограмму заседания и увидеть, насколько неубедительными были ораторские способности Скаврона.

– Дело даже не в самих его словах, а в том, как он их произнес, – продолжал я, – это… Мне трудно объяснить. В этом человеке, Джеб, есть неподдельная искренность, и я подумал, что если бы у него был шанс все исправить…

Это звучало неуклюжей отговоркой даже для меня самого. Я чувствовал, что нужно срочно спасать положение.

– Да, я понимаю, что ему уже не раз представлялся шанс. Но что-то в нем напомнило мне о… Одним словом, он напомнил мне случай из прошлого, когда человеку был дан второй шанс и он им воспользовался.

– Кто это был? – спросил Байерс.

– Это не имеет значения.

– Как раз сейчас, как мне кажется, имеет. Вы говорите о том, чего люди обычно не видят в нашей работе. О том, что зачастую обстоятельства, не имеющие к нам прямого отношения, вдруг приобретают в наших глазах сугубо личный характер.

Байерса явно зацепили мои слова. Я чувствовал, как он склонился над телефоном. Это был мой шанс надавить посильнее. Никому не понять, какой тяжелой порой бывает наша работа, Джеб. Мы, судьи, тоже люди, а не автоматы по штамповке приговоров.

– Хорошо. Много лет назад, когда я, еще до покушения, входил в команду сенатора Франклина, у меня на попечении был один молодой человек, – начал я, стараясь выжать хоть какую-то пользу из моего трагического прошлого, о котором Байерс, конечно, знал. – Сенатор призывал нас принимать активное участие в общественной жизни его избирательного округа, и я был волонтером в местном подростковом клубе. Мне поручили стать ментором одного молодого человека…

– Как его звали? – спросил Байерс.

Голова моментально опустела. Я открыл лежавшую на углу стола папку – это была коллективная жалоба. Первым в списке истцов значился «Эктон, Кит».

– Кит, – сказал я.

Вторым был «Блументаль, Родни».

– Кит Блум, – добавил я, – он был… прекрасный спортсмен, играл в футбол, но вырос в одном из тех районов, где судьба слишком часто бросает молодым людям вызов. Кит впутался в какое-то дело и попал в полицию. Поскольку ему к тому времени уже исполнилось восемнадцать, под категорию малолетних преступников он больше не подпадал. Мы много говорили о том, что с ним произошло, и он понимал, насколько все это было серьезно. Мне удалось убедить Кита искренне поговорить с судьей, который должен был вынести ему приговор. Я думаю, всем было ясно, что этот случай определял, по какому пути пойдет вся дальнейшая жизнь Кита. И судья… судья его пожалел, хотя это и противоречило всем нормам закона. В итоге парень поступил в колледж и, как член футбольной команды, получил стипендию. Теперь преподает математику в школе и тренирует футбольную команду, наставляя на путь истинный таких же трудных подростков, каким когда-то был сам. Одним словом, приносит много пользы. И я гарантирую, что если бы он тогда сел в тюрьму…

– То приобрел бы там навыки, каких не дают в колледже, – перебил меня Байерс.

– Совершенно верно. Понимаете, тот судья увидел перед собой не просто очередного проблемного черного подростка, а человека с огромным потенциалом. И Кит в конце концов оправдал оказанное ему доверие. Мне кажется… что я нечасто вижу на скамье подсудимых таких, как Кит Блум. Но вчерашний подсудимый мне его чем-то напомнил. На суд пришла вся его семья. До ареста у него была постоянная работа. Мне показалось, что если я дам ему шанс, он оправдает оказанное ему доверие точно так же, как его когда-то оправдал Кит.

– Иными словами, вы хотите сказать, что приняли решение в согласии с совестью?

– Совершенно верно. Я бы назвал этот вердикт в высшей степени личным.

Моя история Байерса явно тронула, струны были задеты. Он выразил свое одобрение, и я убедился, что в ближайшие дни никаких действий против меня предприниматься не будет.

Мы закончили разговор, обменявшись формулами вежливости, и, повесив трубку, я задумался над тем, какую цепь событий я только что запустил.

Вполне возможно, что главный судья округа, отныне убежденный, что я руководствовался самыми благими намерениями, будет держать удар до тех пор, пока Майкл Джейкобс и Нил Кизи не устанут от этой возни и не найдут себе другого мальчика для битья. Если мои надежды оправдаются, я смогу сказать, что увернулся от града летящих в меня пуль: меня оставят в должности судьи достаточно долго для того, чтобы я вынес требуемое решение и тем самым спас Эмме жизнь.

Но возможен и другой вариант – Байерс обнаружит, что история Кита Блума – это на сто процентов выдумка.

И в этом случае каждая из этих пуль попадет мне точно в сердце.

Я даже не попытался добежать до туалета, а сразу поднес к подбородку мусорную корзину и блевал до тех пор, пока в желудке ничего не осталось.

Глава 20

Спустя полчаса, избавившись, как смог, от остатков рвоты и кислого привкуса во рту, я без сил сидел, обмякнув, в кресле, как вдруг в дверь тихо постучали.

Это была не Джоан Смит – она стучала гораздо решительнее. А нарушать мой покой, когда дверь кабинета была закрыта, имел право только один человек, кроме нее. Поэтому я ответил:

– Входите, Джереми.

Джереми Фриланд вошел, прячась за загадочной улыбкой.

– Прошу прощения за беспокойство, – сказал он, – но у нас столько всего происходит, я просто решил узнать, как вы.

– Спасибо, – ответил я, надеясь, что он не почувствует витающего в воздухе запаха тошноты, – садитесь.

Он послушно опустился на стул, закинул ногу на ногу и сцепил на колене руки.

– Я слышал, вам звонил судья Байерс, – исподволь начал он, изображая небрежность.

Джереми, конечно, уже сделал выводы – спорный приговор плюс звонок главного судьи равняется выволочке – и захотел проверить, целиком с меня спустили шкуру или что-то осталось.

– Да, мы с ним мило побеседовали, – сказал я, а потом, чтобы хоть немного удовлетворить его любопытство, добавил: – конечно, он звонил по поводу дела Скаврона. Мы поговорили о том, что судьи, как правило, следуют нормам закона, но при этом каждый из нас время от времени принимает неожиданные решения, которые подсказывает интуиция. В моем случае так вышло со Скавроном.

Я чувствовал, что Джереми хочет спросить, почему именно со Скавроном, но ему не позволяет щепетильность. И я был благодарен ему за то, что мне не пришлось повторять историю Кита Блума – чем чаще люди будут хвататься за ниточки, торчащие из этого клубка лжи, тем быстрее его распутают.

Вместо этого Джереми заговорил о том, что явно занимало его сильнее.

– Как вам кажется, Байерс понял, почему вы так поступили? – спросил он.

Что означало буквально следующее: «Все уже позади или мне лучше начать рассылать резюме?»

– У него большой опыт. В его практике тоже были свои скавроны.

– Это хорошо, – сказал Джереми. – Я хотел еще поговорить о сегодняшних статьях о Пальграффе. Вы, наверное, уже видели?

Я кивнул.

– И на этом сайте про инвестиции?

Я закатил глаза:

– Господи. Эта чушь.

– А, то есть…

– Джереми. Вы что, и правда этому поверили?

– Ну, я имел в виду… одним словом, я знаю, что сами вы с ним не говорили. Но я подумал, что вы, ну знаете, случайно упомянули в разговоре…

Господь всемогущий. Если мой собственный секретарь допускает, что пост на страх-и-риск. com содержит достоверные сведения, то что подумают другие?

– Это исключено, – твердо заявил я, – все, что написал этот человек, – плод его воображения. До сегодняшнего утра я даже не подозревал о существовании дела «Пальграфф против АпотеГен».

– Да, насчет этого я тоже хотел поговорить, – сказал он. – Я прошу прощения, что не предупредил вас заранее. Я видел дело в списке, но даже не думал, что это так важно, в противном случае обязательно бы…

Я остановил его жестом патрульного полицейского на перекрестке.

– Вы ни в чем не виноваты. Вам все равно удалось меня обогнать. Вы хотя бы видели его в списке.

– Просто ты видишь перед собой дело о патенте, видишь, что его ведут «Крэнстон и Хеманс», и думаешь: «Одним больше, одним меньше…» Если бы я с самого начала знал, что речь идет о Роланде Хемансе, я присмотрелся бы к нему повнимательнее.

Я навострил уши, как только он произнес фамилию Хеманс. Чувствуя, что у меня появилась возможность узнать об этом человеке больше, я спросил:

– А вы что, уже работали с ним раньше?

– Несколько лет назад он подавал к нам в Ричмонд апелляцию. Я собирался заглянуть еще раз в эти бумаги, вспомнить подробности. С тех пор прошло… шесть, может, даже восемь лет.

– И что вы о нем думаете?

– Хороший адвокат.

– Я видел его фотографию в «Вирджиния Лойерз уикли». Настоящий гигант.

– Это точно, он парень крупный.

– Что-нибудь еще о нем можете рассказать? Просто хочу составить представление о тех, с кем придется работать.

Джереми вздохнул.

– С тех пор прошло много времени, но… Наверное, может показаться, что он довольно агрессивно идет к поставленной цели. Но ведь для адвоката истца это вполне естественно? И, очевидно, его излюбленное оружие – пресса. Впрочем, вы, полагаю, это уже и сами заметили.

– Это точно, – ответил я, умолк на несколько секунд, не зная, как сформулировать вопрос, вертевшийся у меня на языке. В конце концов я произнес: – Как по-вашему, с учетом тех сведений, которыми вы о нем располагаете, он мог бы пойти на какой-нибудь… недостойный шаг, чтобы выиграть дело?

Джереми наморщил лоб, задумавшись над ответом.

– По правде говоря, я не знаю, – ответил он, – он всегда балансирует на грани, но при этом достаточно умен, чтобы ее не пересекать. А вы… опасаетесь чего-то конкретного?

– Нет-нет, ничего такого, просто мне…

Я осекся, увидев, что Джереми закусил нижнюю губу. Он всегда так делал, когда нервничал.

– Что-то не так? – спросил я. – Хочешь что-то еще сказать?

Он продолжал кусать губу.

– Послушайте, мы можем говорить откровенно? Не как секретарь и судья, а как Джереми и Скотт?

– Разумеется.

Он поднял глаза к потолку, потом опустил их в пол и наконец выпалил:

– Может, вам взять самоотвод и отказаться от этого дела?

Предложение было необычным, и я настолько этого не ожидал, что несколько мгновений просто сидел и смотрел на него. Раньше Джереми никогда ни о чем таком меня не просил и никогда не выказывал никаких предпочтений относительно дел, которые попадали мне на рассмотрение. За каждое из них – крупное ли, мелкое и даже не подпадавшее ни под одну из категорий – он брался с неизменной энергией и решимостью.

– Но почему? – только и смог произнести я.

– Просто… У меня плохое предчувствие.

У меня тоже. Он даже не представлял, насколько плохое.

– Вы не могли бы сказать, по поводу чего именно? – спросил я.

– Честно говоря, нет.

– Может, вас пугает конфликт интересов? – попытался надавить я. – Или что-то в составе дела?

– Нет-нет.

– Боитесь внимания журналистов?

– В какой-то степени… У меня просто… плохое предчувствие… особенно после приговора Скаврону и звонка судьи Байерса… и еще… У нас ходят слухи, что этот козел на «Харлее» Майкл Джейкобс натравил на вас Нила Кизи. Это… это правда?

Отрицать было бессмысленно.

– Правда. Но я уже говорил вам, что Байерс, скорее всего, не даст меня в обиду. Так что не берите в голову.

– И все равно, у меня такое ощущение, что нам сейчас не стоит привлекать внимание к себе. Прежде чем браться за такое громкое дело, лучше подождать, пока уляжется шумиха вокруг Скаврона. Никто вас не упрекнет, если вы возьмете самоотвод. Вы всегда можете сказать, что не разбираетесь в вопросах науки и считаете, что другой судья справится лучше. На понедельник назначена досудебная встреча, и самое время отказаться сейчас, пока мы еще зашли не слишком далеко.

Я откинулся в кресле и внимательно на него посмотрел. Просьба звучала странно. Секретари не просят судей взять самоотвод просто потому, что шумиха вокруг процесса внушает им смутные сомнения.

Он поднял на меня взгляд своих голубых глаз.

– Пожалуйста. Для меня это было бы очень важно.

– Хорошо, я подумаю, – соврал я.

– Спасибо! Я так вам благодарен.

Когда Джереми встал со стула, я улыбнулся ему, вновь ощущая в душе пустоту. За все четыре года, что мы с ним вместе работали, я ни разу не усомнился в его преданности, а сейчас не мог ни удовлетворить его просьбу, ни даже честно рассказать почему.

После его ухода я сел за компьютер и написал письмо, сообщив, что я очень ценю наши рабочие отношения, но при этом не считаю возможным уклониться от исполнения своего служебного долга. И поставил время отправки письма: завтра утром в 8.37.

Так, по крайней мере, будет казаться, что я обдумал его предложение.



Полчаса спустя в дверь опять постучали. На этот раз я узнал Джоан Смит.

Миссис Смит была педантична и никогда не носила блузок, которые нельзя было бы застегнуть на все пуговицы. Муж ушел от нее много лет назад, еще до того, как мы стали работать вместе, а дети выросли и разъехались по разным городам. Если я спрашивал Джоан, как прошли выходные, она пересказывала содержание проповеди пастора. А если была в хорошем настроении, мурлыкала под нос псалом, который исполнял в воскресенье приходской хор.

Моим помощником она стала в день, когда я принял присягу, но с тех пор, несмотря на мои многочисленные просьбы, еще ни разу не назвала меня по имени. Наверное, она считала, что мое имя и есть Мистер. В конце концов я отказался от попыток склонить ее к менее формальному обращению, но нашел способ сравнять счет: если я должен был быть «мистером Сэмпсоном», то она пусть навечно останется «миссис Смит».

Поэтому в ответ на ее стук я сказал:

– Входите, миссис Смит.

– Я просто хотела сообщить, что в деле Пальграффа появился новый документ, – сказала она, – срочное ходатайство истца о вынесении предварительного судебного запрета.

Меня словно ударило током, стоило ей произнести имя Пальграфф, но я постарался не выдать охватившей меня тревоги и сказал:

– Спасибо.

– Мне его распечатать?

– Не стоит, я прочту с экрана. Но все равно спасибо.

Не говоря ни слова, она вышла и закрыла за собой дверь.

Поскольку ходатайство было срочным, я должен был ответить на него в течение нескольких часов. Моим первым побуждением было позвонить Джереми, потому что я всегда консультировался с ним по вопросам такого рода, но в этот раз у меня такой возможности не было. Для него это станет еще одним доводом в пользу того, чтобы спихнуть дело на другого судью.

Мне предстояло самому решить, как новое прошение вписывается в общую картину и как характеризует стратегию, которой намеревался придерживаться истец.

Момент для этого был выбран необычный. Хеманс мог ходатайствовать о вынесении предварительного судебного запрета еще когда подал иск.

Вместо этого он предпочел ждать. Возможно, это была попытка подтолкнуть противную сторону к заключению мировой. Сначала он подает иск. Потом сливает информацию в газеты. И вот собирается выпустить очередную стрелу: ходатайство о вынесении судебного запрета. Если оно будет удовлетворено, биржевые котировки акций компании упадут еще ниже, и Барнаби Робертс окажется на мушке у акционеров.

Все этого говорило о том, что Хеманс, вероятно, не имеет к похищению никакого отношения. Зачем пытаться силой вынудить противника пойти на сделку, если судья и без того готов плясать под твою дудку?

Чего я не мог понять, так это почему «АпотеГен» до сих пор не уладил спор в досудебном порядке. Почему просто не сунуть Денни Пальграффу пятьдесят миллионов баксов и покончить с этим? Ведь если по правде, то для корпорации, входящей в список ста богатейших компаний мира, пятьдесят миллионов долларов – это сумма ежеквартальных расходов, о которой к Рождеству уже никто не вспомнит.

Но на сделку они так и не пошли. Вполне возможно, потому, что некоторые представители «АпотеГен» твердо знали – судья полностью в их власти.

Просмотрев документ, я понял, что Барнаби Робертс, сам того не желая, сыграл на стороне Хеманса. Одно из требований содержало в себе выдержку из цитаты, приведенной в «Джорнал»: «Мы не допустим, чтобы измышления одного-единственного человека помешали появлению на рынке препарата, способного спасти огромное количество человеческих жизней».

Она и легла в основу срочного ходатайства о вынесении запрета: ответчик, по его собственному признанию, и дальше намеревался нарушать авторские права истца.

Удовлетворив его, судья дал бы понять, что истец имеет шансы на успех. Эдакий незаметный кивок в его сторону, знак того, что претензии обоснованы.

Я уже собрался было просмотреть все документы по делу и всерьез оценить обстоятельства дела, но остановился. Да, у меня есть долг перед правосудием.

Но в первую очередь долг перед своей семьей.

Мне меньше всего хотелось удовлетворять ходатайство. Я не знал, в руках какой стороны находится Эмма, и мне оставалось только предположить, что это подтолкнет «АпотеГен» к урегулированию спора в досудебном порядке. А мировая поставит судью – а следовательно, и его ребенка – в двусмысленное положение.

Взвешивать «за» и «против» дальше не было смысла, поэтому я недрогнувшей рукой принялся писать отказ в удовлетворении ходатайства Роланда Хеманса.

И уже почти закончил, когда зажужжал телефон. Тот самый 900-й номер:



Ровно в 15.00 вынеси постановление о предварительном судебном запрете, в противном случае мы воткнем кое-кому нож в глаз.

Глава 21

Младший брат на несколько часов застрял на 28-м уровне, а теперь, прорвавшись на 29-й, самозабвенно мочил нового врага.

После обеда на кухню пришел старший, упер руки в бока и недовольно уставился на брата.

– Что-то стало слишком тихо, – сказал он.

– Спит, наверное, – пробормотал младший.

– И давно затихла?

– Где-то час назад, – солгал он, потому что прошло уже несколько часов, – поплакала немного и угомонилась.

Старший брат бросил взгляд на дверь комнаты, в которой держали девочку.

– Надо бы посмотреть.

Ни один из них не двинулся с места.

Наконец старший брат, качая головой, подошел к спальне, открыл замок, который переставили на другую сторону – его задача заключалась не в том, чтобы преграждать доступ в комнату, а чтобы никого из нее не выпускать, – и распахнул дверь.

Внутри, как обычно, было темно. Девочки нигде не было видно. Он знал, что убежать она не могла – выйти можно было только через дверь, которую держали на замке, или через окно, которое наглухо замазали краской. Открыть его было невозможно, к тому же сразу срабатывала сигнализация.

Потом до его слуха донесся какой-то шум – что-то вроде негромкого хрипа источник которого находился по ту сторону кровати.

Старший брат включил на телефоне фонарик и в три размашистых шага пересек комнату. Девочка лежала на полу. Лицо ее покрылось красными пятнами. Глаза опухли и почти не открывались.

Он позвал младшего, который подошел и с глупым видом уставился на нее.

– Что ты с ней сделал? – спросил старший.

– Ничего. Может, из-за этого? – сказал он, показывая на сэндвич с арахисовым маслом на комоде.

Тот лежал нетронутым, но с оторванными от хлеба корочками.

– Наверное, у нее аллергия, – добавил младший, хотя и так все было ясно.

Старший склонился над девочкой и прислушался к ее прерывистому дыханию.

– Ей нужен доктор, – сказал младший.

– Исключено.

– Но если…

– Если выживет, то выживет.

– А если умрет?

– Это ничего не изменит. У нас все равно будут доказательства, что она жива.

Увидев, что младший брат не понял, старший добавил:

– У трупа тоже можно отрезать пальцы.

Глава 22

Мне и без того было трудно сосредоточиться, а последнее требование сбило меня с толку еще больше. Кто бы ни похитил мою дочь, они уже знали, что окончательное решение будет вынесено в их пользу. Кому тогда нужен этот запрет? Зачем добиваться контроля над промежуточными процедурами, ведь можно просто дождаться приговора Маркмена?

Печатая новое постановление, я не чувствовал на плечах своей головы. До того момента, когда нужно было огласить решение, оставалось еще около часа, поэтому я, желая заняться чем-то более реальным, чем игра в правовой пинг-понг с самим собой, позвонил Элисон.

– Алло, – произнесла она сдержанно, из чего я сделал вывод, что она не дома.

– Привет, я просто позвонил узнать, как дела. Все нормально?

– Все хорошо, – ответила она и поспешила исправиться: – ну… ты сам знаешь.

– Да, знаю.

– Мы сейчас в зоопарке.

– Как Сэмми?

– В порядке, – сказала жена.

– Вот и хорошо. Я могу с ним поговорить пару минут?

– Да, конечно, только я не знаю, где он.

– Что это зна…

– Нет, все нормально, – быстро успокоила меня она, – с ним Дженни и Карен. А я в кафе у входа, решила выпить кофе.

– А, ну хорошо. Извини.

– Ничего страшного, не бери в голову.

– Ты можешь говорить свободно?

– Могу. А что случилось?

О деле «Пальграфф против АпотеГен» Элисон еще не слышала, поэтому следующие четверть часа я вводил ее в курс дела. Она внимательно слушала и задавала вопросы, ответить на которые я мог далеко не всегда. Она все еще была уверена, что здесь замешана Джастина, но согласилась со мной, что Роналд Хеманс занимает одну из верхних строк в списке подозреваемых.

Наконец я рассказал ей о предварительном судебном запрете, но не стал упоминать об угрозе воткнуть нож в глаз, считая, что с похитителей достаточно и моих мучений.

– Значит, в три часа ты собираешься объявить о своем решении? – спросила она.

– Да, оно уже готово, – заверил ее я, – остается только считать минуты.

– Какие-то мамаши пришли пить кофе, – сказала она, почти перейдя на шепот, – мне надо идти.

– Давай, я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю, дорогой, – произнесла она громко и неправдоподобно весело. – Увидимся дома.

Как и обещал, оставшееся время я не сводил глаз с часов. Как только цифры на экране телефона сменились с 14.59 на 15.00, я отправил документ в секретариат.

Уже через пятнадцать минут миссис Смит сообщила, что со мной хотел бы поговорить Стив Полайти, автор блога страх-и-риск. Как обычно, я ответил, что никаких комментариев давать не буду. Но вечером, прежде чем поехать домой, зашел на сайт, чтобы узнать, что я якобы думаю о деле Пальграффа.

Редакторская статья, конечно, была озаглавлена так: «СУДЬЯ ОБРУШИВАЕТСЯ НА АПОТЕГЕН ПО ДЕЛУ О НАРУШЕНИИ ПАТЕНТНОГО ПРАВА».

«Читатели нашего сайта первыми узнали о том, что судья по скандальному делу “Пальграфф против АпотеГен” точит зуб на ответчика, – начиналась статья, – и теперь мы можем это доказать: судья Федерального окружного суда Скотт Сэмпсон удовлетворил ходатайство Пальграффа и вынес предварительный судебный запрет. Еще одно свидетельство его симпатий к истцу, которые обойдутся “АпотеГен” в миллиарды долларов. Да, ребята, пришло время продавать. Продавать, продавать и еще раз продавать!»

И снова Стив Полайти заявляет, что я на стороне истца. Мне об этом неизвестно, но ему, вероятно, виднее.

Я не исключал возможности, что у Полайти в моем ближайшем окружении действительно есть источник, которому удалось убедить корреспондента, что сведения получены от меня лично. Но кто это?

Джереми? Не может быть. Он просил меня вообще отказаться от этого дела.

Миссис Смит? Даже представить трудно, какие у нее на это причины.

Кто-то из моих юристов? Тоже маловероятно. Какой журналист поверит, что у рядового судебного клерка есть доступ к сокровенным мыслям судьи?

Это привело меня все к тому же выводу – источник, скорее всего, является выдумкой самого Полайти. И я вновь почувствовал прилив ярости при мысли о том, что этот шарлатан не только искажает смысл моих действий, но и заставляет всех верить в его вымысел.

Обновление на сайте стало тому подтверждением. В довершение потерь, которые и без того понес «АпотеГен», его акции потеряли в цене еще три доллара семьдесят центов. В общей сложности это было на двенадцать долларов меньше зафиксированного максимума, которого акции компании достигли незадолго до начала судебного процесса.

Пост собрал пятьсот семьдесят восемь комментариев. Я просмотрел только несколько первых. В них пользователи благодарили Стива Полайти за оперативность и проницательность и хвастались, что они либо избавились от этих активов до падения, либо заранее заключили контракты на короткую продажу, зафиксировав цену.

Я с отвращением выключил монитор и отпустил в адрес Полайти и его читателей пару отборных ругательств. Ощущение было такое, будто все они устроили пир во время чумы. На каждого инвестора, который зарабатывал на этих липовых разоблачениях, приходился другой, который, купившись на уловку, их терял.

На выходе из кабинета я невнятно пробормотал «до свидания» миссис Смит и на выходе из здания, против обыкновения, не перебросился парой дежурных фраз о футболе с Беном Гарднером, а просто дошел до своей машины и отправился домой.



Проехав Хэмптон Роудс Бридж-Таннел и двигаясь с черепашьей скоростью по забитой машинами трассе 64, я услышал телефонный звонок и вздрогнул. Но, увидев на экране фамилию Франклин, облегченно вздохнул.

– Здравствуйте, сенатор.

– Добрый день, мистер Сэмпсон, – сказал в ответ он, – занят очередным важным судейским делом?

– Нет, я еще не дошел до того, чтобы слушать дела на трассе 64.

– Вот и замечательно… Статья в «Джорнал», конечно, та еще.

– Да уж. Спасибо за отзыв.

– Всегда пожалуйста. Сначала думал рассказать им, как ты в свободное от работы время избиваешь сирот, но решил оставить это между нами.

– Ценю вашу доброту.

– Тебе кажется, что основания в этом деле есть?

– Да не знаю, – ответил я, больше ничего не добавив.