За воротами ветер разносит по парку засохшие листья. Сейчас, наверное, уже около полудня, но это место выглядит совершенно заброшенным. Я делаю шаг вперед, почти не сомневаясь, что железные ворота захлопнутся за моей спиной, но этого не происходит. Аттракционы в хорошем состоянии, так же как и большинство зданий в городе. В воздухе даже как будто витает легкий аромат сахара и карамелизованных яблок, смешанный с терпким запахом металла и бензина. Я прохожу мимо колеса обозрения, которое нависает над одним из углов ограждения, словно огромная паутина. Рядом с ним располагается разноцветная карусель в пастельных тонах. На карусели нет лошадок, как можно было бы ожидать. Только собаки. С блестящими глазами и звериным оскалом, они бегут друг за другом по кругу в странном подобии охоты. Это Нолан придумал. По его словам, появление карусели с собаками в одном из ранних эпизодов фильма как бы предвещает, что позднее жители города превратятся в стаю диких животных и устроят охоту на Пташку. Не уверена, что кто-то разглядел эту метафору, но я точно знаю, что сам Нолан был в восторге от своей задумки.

– У Чато. Раньше вы были большими друзьями.

Я прохожу мимо игрового автомата с колотушкой и силомера и оказываюсь у входа на «Сумасшедшие горки». Приоткрываю калитку, но не двигаюсь с места. В первый и последний раз я побывала в парке аттракционов в свой пятый день рождения. Меня привели Нолан и Лорелея. Еще с нами было несколько специально отобранных детей, чьи родители общались с Ноланом по работе. Нолан и Лорелея ругались, но я не могла расслышать из-за чего. Лорелея старалась улыбаться, а Нолан никогда не умел скрывать ярость.

И тут же на смену жалобам и причитаниям пришли крики и обвинения, и она так разошлась, так рассвирепела, что Горка никогда больше даже не упоминал в родительском доме о какой-то там учебе.

– Ты не поведешь мою дочь на чертовы американские горки! Посмотри на нее: она в ужасе!

– Перестань сеять семена страха в ее сознании, Нолан, – отвечала Лорелея.

– Да, помню, и тогда ты поговорил со мной? Но я ничем не могла тебе помочь. Клянусь. С моим-то скромным заработком продавщицы в обувном магазине… Кроме того, мы с Гильермо тогда уже решили пожениться и считали каждую песету.

Она говорила тихо, но Нолан отмахнулся от нее, подошел ко мне и понес к выходу из парка. Я до сих пор помню ощущение головокружительного счастья оттого, что я сижу так высоко на его плечах и могу ничего не бояться.

Я ухватываюсь за это чувство и захлопываю калитку «Сумасшедших горок». Рядом есть еще один аттракцион под названием «Харроуинг». Его не было в «Ночной птице», но по виду он очень напоминает комнату страха. Правда, почему-то без вагончиков. Пустые рельсы теряются в темноте за открытой дверью. Думаю, ничего не случится, если я загляну внутрь хотя бы одним глазком. Я убеждаюсь, что вокруг никого нет, поднимаюсь по ступеням и иду по шпалам.

– Я тебя прекрасно понимаю. И никакой обиды у меня не осталось. Мало того, потом, года через два или три, я мог бы и сам оплатить себе учебу, но было уже поздно, мой поезд ушел. Сейчас в Бильбао дела у меня идут неплохо. Зарабатываю какие-то деньги на радио – немного, конечно, зато получил возможность заниматься тем, что мне больше всего нравится, – я пишу. Видишь, и книжка у меня вышла. В следующем году, дай бог, выйдет вторая. Меня приглашают на встречи с читателями в разные икастолы. Платят за это хорошо, даже очень хорошо. Я ведь способствую распространению баскского языка. Вот так и живу. А ты?

На черных стенах изображен ночной лес. Ветви деревьев пересекают тонкие флюоресцентные линии. Помимо слабых солнечных лучей, проникающих сквозь дыры в потолке, фосфоресцирующая краска – единственный источник света в помещении. В полутьме я едва различаю металлические рельсы на полу. Я продолжаю идти, открывая все новые и новые двери, и едва не описываюсь от испуга, когда на меня сваливается бутафорская сова и ухает прямо мне в лицо. Я с силой отталкиваю ее, и она еще несколько секунд раскачивается из стороны в сторону на своем креплении, продолжая ухать.

Свернув за угол, я улавливаю едва ощутимый запах дыма. Снова рисунки на стенах. Огни. Точнее, факелы в руках жителей из «Ночной птицы». Это одна из последних сцен в фильме, когда озверевшие горожане вышли на охоту за Пташкой. Здесь фальшивый дым как будто пахнет мясом. Может быть, поэтому жители города выглядят такими голодными.

Аранча положила руки на живот:

Я собираюсь идти дальше, но тут что-то касается моей щеки. Вскрикнув, я судорожно отмахиваюсь и обнаруживаю, что это всего лишь тряпка. Кусок ткани, свисающий с потолка. От удара он откинулся в сторону и приоткрыл еще одну часть настенного рисунка. Здесь местные жители изображены более крупным планом. Оскаленные зубы, глаза, налитые злобой, и кулаки, сжимающие горящие факелы. Но это еще не самое ужасное. В самом центре композиции – пустое место. Глубокие вмятины, похожие на следы гигантских когтей, обнажают бледную древесину. Судя по размеру и форме, здесь были голова и плечи человека. Я знаю эту сцену из фильма. Знаю, кто там должен быть. Но почему с Пташкой поступили таким образом? Зачем ее вырезали из этой сцены?

– Вот и я буду жить. Через четыре месяца, если ничего не случится.


Избавились от нее…


– А имя для моего племянника уже придумали?

Я отпускаю висящую ткань и делаю шаг назад. Кто мог так поступить с моей мамой? Надо было очень постараться, чтобы сделать такие глубокие царапины. Я бы хотела знать, кто так сильно ненавидит ее. Это может быть любой местный житель. Или все сразу.

– Разумеется. Реституто[69].

Я выхожу обратно на улицу и щурюсь от яркого дневного света. Рядом с забором из сетки-рабицы стоит фургончик с сахарной ватой, на боковине которого изображена реклама предстоящего парада с огромным портретом Лорелеи. Она повсюду в этом городе. Я оглядываюсь. Конечно же, там никого нет. Дверь «Харроуинга» открыта – но я ее и не закрывала. И все же меня не покидает ощущение, что за мной следят. Наверное, просто место такое. Многие вещи здесь кажутся удивительно знакомыми. Поэтому мне и некомфортно.

– Я серьезно.

Боковым зрением я улавливаю какое-то движение. По ту сторону сетчатого забора кто-то есть. Деревья вплотную подступают к ограждению, но сейчас нет ветра, и листва не шевелится. Вот опять. Всего лишь мелькнувшая тень, но я точно видела ее. Я приближаюсь к забору. Среди деревьев маячит женский силуэт. Интересно, это та же девушка, которую я видела в лесу рядом с бабушкиным домом? Я не успела хорошо ее рассмотреть, но в этой фигуре есть что-то знакомое. По коже пробегают мурашки. Я вглядываюсь повнимательнее. По ту сторону забора прямо передо мной появляется человек, и я отскакиваю от неожиданности. Это Кора. Она курит сигарету.

– Эндика или Айтор. Одно из двух. Тебе какое больше нравится?

– Вот ты где! – весело говорит она, как будто мы играли в прятки. – Я вроде видела, что ты пошла в эту сторону.

– Эндика, пожалуй, больше.

– Чего тебе? – грубо спрашиваю я, но Кору это ничуть не смущает.

– Я хотела убедиться, что все в порядке. То есть… Ты так быстро убежала из музея… Мне показалось, я задела тебя этими байками про Мистера Джиттерса. Это все сказки, – говорит она, махнув рукой.

53. Враг в доме

Непохоже на извинения, но я и не ожидала от нее ничего такого. Нолан считает, что за «прости» и «спасибо» люди скрывают свои настоящие чувства.

Нерею приводил в восторг лозунг, который был у всех на устах и который можно было встретить повсюду: “Молодежь – веселая и боевая”. И она голосовала, чувствуя себя веселой и боевой, за “Эрри Батасуна”. Ей и в голову не приходило, что можно поступать как-то иначе. Правда, если честно признаться, веселье ей нравилось больше, чем боевые подвиги. Швырять камни, поджигать, переворачивать машины? Это для парней. Так считала она сама, и так считали ее подруги. В общем, как только начиналась какая-нибудь заварушка, девицы быстренько сматывали удочки: пошли отсюда, мы им будем только мешать.

Кора протягивает мне свою сигарету:

– Хочешь затянуться? В качестве примирения. Только осторожнее с забором.

Зато они ходили – это уж непременно – на любые митинги и манифестации, потому что в их поселке вся молодежь в них участвовала. В том числе дети макето и, само собой, дети алькальда, который был членом Баскской националистической партии. Один из его сыновей учился вместе с Нереей, и они, не отставая от других студентов, разворачивали лозунги, расклеивали плакаты, раздавали брошюры или делали надписи на факультетских стенах.

– А что с ним не так?

Она подбирает с земли камень и бросает в сетку, разделяющую нас. Искры разлетаются во все стороны, и я непроизвольно отшатываюсь.

В Аррасате (Биттори называла его Мондрагон[70]) Нерея ездила в марте 87-го. О последних событиях она узнала в таверне “Аррано”.

– Электричество работает всегда, даже когда парк закрыт. По идее это должно останавливать людей, но тебе, видимо, все нипочем.

Кажется, она пытается изобразить строгий взгляд.

– Что они говорят?

– Ты же понимаешь, что это незаконное проникновение на закрытую территорию?

– Я не видела никаких… – Я останавливаюсь на полуслове, увидев прямо рядом с входом огромный предупреждающий знак желтого цвета.

– Что погиб Чомин Итурбе[71].

– Ой!

– Ты лучше поосторожнее, чтобы тебя не поймал здесь кто-нибудь другой, – говорит Кора.

– Каким образом?

Она снова протягивает мне сигарету – очень уверенно, хотя стоит совсем рядом с забором. Смелая она, конечно. Мне это нравится. Но на кой черт здесь нужен электрический забор? Можно подумать, кто-то может вломиться сюда и стащить колесо обозрения.

– Спасибо за предупреждение. А от сигареты я, пожалуй, откажусь.

– В Алжире в автокатастрофе.

Я улыбаюсь в знак примирения.

– Наверное, нервишки немного шалят.

– Точно?

– Это уж точно, – соглашается Кора. – Но постепенно ты привыкнешь к странным вещам, которые происходят в этом городе.


Три дня. Максимум.


– Да разве в таких делах можно хоть что-нибудь сказать точно?

– Не успею, – отвечаю я.

– Это место все равно не отпустит тебя. Никуда не денешься, – отмахивается Кора.

Кто знает, может, это секретные агенты испанского государства или убийцы из GAL подстроили катастрофу, повредив тормоза. Если судить по выражению лиц, многие склонялись именно к такому объяснению. Пачи снял со стены портрет погибшего в рамке. Провел по нему тряпкой и поставил на барную стойку, где каждый входящий мог его увидеть.

Не знаю, что она имеет в виду, но я не успеваю спросить, потому что ее глаза расширяются от ужаса, увидев что-то за моей спиной. Она бросает сигарету в траву и спешно выдыхает последнее облако дыма. Я оборачиваюсь, чтобы увидеть, что ее испугало, и утыкаюсь лицом в чью-то грудь.

– Эй, вы! – говорит ее владелец.

В ближайшие дни газеты подтвердили официальную версию. В той же машине ехал алжирский полицейский, он тоже погиб. Была там и еще одна пассажирка, член ЭТА, но для нее вся история кончилась всего лишь загипсованной рукой. Сплошное вранье. Но, как говорила кому-то шепотом и с глазу на глаз Аранча, у которой брат во Франции обучался убивать, если только уже не включился в активную борьбу: в нашей стране правда умерла давным-давно.

Он выглядит немного старше меня. Квадратная челюсть, широкие плечи, загар – просто мальчик с ретрорекламы деревенского образа жизни. Но самое привлекательное в нем – это глаза потрясающего орехового цвета. Я могла бы подумать, что у него цветные контактные линзы, если бы мы не были в этом законсервированном городишке. Я в открытую пялюсь на него. Он делает то же самое.

– Ты что, тоже собралась туда ехать?

– Вам нельзя здесь находиться. Парк закрыт до завершения летнего парада в конце следующей недели. И уж точно не стоит подходить к ограждению: это опасно.

Биттори планы дочери совсем не понравились.

Парень замирает, увидев Кору. Она тем временем бесшумно пятится назад, словно надеется раствориться среди деревьев.

– Конечно, ama. Вся молодежь из нашего поселка туда поедет.

– Господи, Кора! Разве сейчас не твоя смена в кафе? Постой-ка… ты что, опять курила?

Кора буквально рычит от раздражения:

Вся? Аранча не поехала. Еще накануне, в субботу, она объявила, что плохо себя чувствует. Температура, озноб – наверняка простудилась. Подруги дружно решили, что лучше ей поскорее пойти домой и лечь в постель. Горячее молоко с медом – и давай потей под кучей одеял. Не исключено, что, приняв такие меры, утром она проснется вполне здоровой и сможет вместе с ними поехать в Аррасате на похороны/чествование погибшего героя. Так что Аранча распрощалась с ними довольно рано. А ее подруги по дороге на дискотеку обсуждали завтрашнюю поездку.

– Отвали, Картер. Хэдфилд отправил меня за хлебом к миссис Маккейб.

Сначала я удивляюсь, что она говорит о моей бабушке, но потом вспоминаю горы выпечки, которые я видела утром на кухне, и ужасный приторный запах.

Было известно, что утром с площади туда отправятся два автобуса (все расходы берет на себя мэрия). Но подругам хотелось добраться до места самостоятельно, то есть на машине Нереи. Ну, лучше было бы сказать, на машине Чато, которую Нерея у отца попросит, а он наверняка не откажет, так как по воскресеньям она ему не нужна и, кроме того, он вообще никогда и ни в чем дочери не отказывает.

– Я просто слегка отклонилась от маршрута, когда заметила Лолу. Подумала, что ее стоит предупредить о заборе, пока ее не шарахнуло током.

– По-моему, ты поступаешь неправильно.

– Ну конечно. Через парк к миссис Маккейб точно не попадешь. Тебе нельзя потерять эту работу, Кора. Нам нельзя потерять эту работу.

– Да ладно тебе, мама. Едут мои подруги. Что они обо мне подумают, если после того, как мы обо всем договорились, я позвоню и скажу, что лучше им на меня не рассчитывать? Даже Аранча, которая совсем раскисла, пораньше отправилась домой, чтобы отлежаться и завтра поехать вместе со всеми.

Гнев Коры мгновенно улетучивается, и она приобретает совершенно беспомощный вид.

– Разве ты не знаешь, что этот человек был одним из руководителей ЭТА и по его приказу убили много людей?

– Мне пора, – говорю я, но рука Картера неожиданно оказывается на моем запястье.

Нерея закатила глаза, терпение ее было на исходе:

Я пытаюсь вырваться, но он слишком сосредоточен на Коре, чтобы обратить на это внимание.

– Пойми, мама, Чомин много лет стоял во главе борьбы нашего народа. Он бросил все – дом, работу, семью – ради Эускаль Эрриа. А сколько раз его хотели убить! Для баскской молодежи он идол. Герой. Да что там герой! Бог. Так что сделай мне такое одолжение: когда выходишь на улицу или заглядываешь в лавки, прикуси язык, прежде чем сказать о нем хоть одно дурное слово, иначе наживешь себе неприятностей, а заодно и меня подставишь. И еще: разве ты хоть что-нибудь понимаешь в политике? Твое дело – молиться и ходить к причастию, а уж нам позволь заниматься нашими делами.

– Возвращайся на работу, – говорит он, вздернув подбородок, и она уныло плетется прочь.

По-прежнему держа меня за руку, Картер тащит меня по главной дороге в сторону ворот. Я упираюсь изо всех сил, и он наконец останавливается.

Десять вечера. Чато еще не вернулся из своего гастрономического общества, где он сейчас, надо полагать, заканчивает ужин. Наверняка домой вернется не слишком поздно, так как на следующий день ему предстоит воскресный этап на велосипеде и вставать придется рано. Когда он пришел, Нерея уже легла спать. В те времена никто еще ничего не писал против Чато на стенах домов, он по-прежнему наведывался в бар и по субботам ужинал с друзьями, но уже успел получить не одно письмо от организации. Однако Нерея об этом понятия не имела. Как и Шавьер. Супруги долго перешептывались в постели.

– Знаешь, я как-то слышала историю о парне, который вышел из дома рано утром и обнаружил посреди своего газона маленькую девочку. Она просто сидела к нему спиной, сгорбившись и накрывшись одеялом, – говорю я. – Он крикнул: «Эй, что ты делаешь на моем газоне?» Но она не ответила. Тогда он подошел поближе и схватил ее за плечо. Это же просто девчонка, не так ли? Что она сможет ему сделать? Но девочка обернулась, и тогда он увидел, что это вовсе не девочка, а койот, которого привязали веревкой в его саду. Койот откусил ему два пальца.

– Ты должна ее понять. Она молодая.

Я многозначительно смотрю на руку Картера, и он тут же разжимает пальцы. Кажется, он не понимает – смеяться или звать на помощь.

– В таком возрасте уже пора соображать, что хорошо, а что плохо.

– Обещаю следить за руками, – наконец говорит он. – Не хотелось бы иметь дело с койотом.

– Или с кем-нибудь, кто привяжет койота в твоем саду.

– Знаешь, если все как следует взвесить, то, по-моему, лучше ей поехать в Мондрагон.

Картер усмехается.

– Ты какая-то чокнутая, – говорит он с улыбкой, но она остается безответной. – Я так понимаю, ты и есть Лола? Я встретил Кору, когда она выходила из музея, и она сказала, что видела тебя.

– Чтобы выразить свою поддержку банде, которая вымогает деньги у ее отца?

– Ты ее брат?

– Картер Лэй, – говорит он, протягивая руку.

– Нерее ничего про это не известно. И я не хочу, чтобы было известно. А то испугается еще. Не мешай ей, пусть едет с подругами и развлекается на здоровье.

У него крепкое рукопожатие.

– Ага, и пусть кричит: “Да здравствует ЭТА!” Ты что, пьяный?

– Извини, что пришлось выдворить тебя отсюда, но тебе правда не стоит рисковать и шататься тут…

– Я просто хотела посмотреть.

– Ну, выпил немного. Пока моя дочь будет ладить с националистами, ее оставят в покое.

Я имею полное право здесь находиться. Вообще-то этот парк аттракционов построен Ноланом.

– Ты остановилась у миссис Маккейб, да? Дядя сказал, ты приехала погостить, – говорит Картер. – Дядя Грант. Ты должна была познакомиться с ним в первый день. Он тут недалеко, чинит одну из машин.

– Для меня это все равно как если бы в доме у нас поселился враг.

Картер указывает на пустую дорожку для картинга, но я нигде не вижу Гранта.

– Он здесь работает?

– Будем надеяться, что я улажу свои дела и наших детей эти неприятности не коснутся.

– Я тоже. По крайней мере, пока не найду что-то более постоянное, – говорит Картер. – Здесь довольно паршиво с работой. Но во время фестивальной недели у нас полно дел, так что…

– Просто ты во всем потакаешь девчонке. Только подумай: она поедет на похороны главаря ЭТА на машине отца, которому ЭТА шлет письма с угрозами! Господи, спаси нас и помилуй, да где же такое видано! Бред какой-то!

У него есть как минимум одна общая черта с Грантом: любовь к бесконечной болтовне. И у Коры, кстати, тоже.

Нет, мать должна ее понять, Нерея еще молодая. Целых двадцать минут они спорили и шипели друг на друга, пока не развернулись спина к спине и не погрузились в сон.

– Ты не знаешь, что произошло с расписной стеной внутри «Харроуинга»? – спрашиваю я.

Картер следует за моим взглядом и смотрит на дверь, которую я оставила открытой, когда выбегала.

– Ты про стену с факелами? Ты, наверное, видела часть, где твою маму… м-м-м-да. Я бы не придавал этому большого значения.

Как это нередко случалось по воскресеньям, Чато встал еще до рассвета. Слегка отодвинул штору и при свете фонаря, стоявшего напротив их дома, проверил, нет ли дождя. На кухне, уже облачившись в велосипедную форму, выпил кофе без молока – это был весь его завтрак. Взял грушу и яблоко на дорогу, наполнил фляжку водой из-под крана и отправился в гараж за велосипедом.

Картер пытается изобразить нечто похожее на сочувствие, и я отвожу взгляд, чтобы не врезать ему.

– Это произошло много лет назад. Наверное, стоило бы отремонтировать, но стену расписывал мой отец, а он… больше не с нами, так что мы ее просто прикрыли. Если честно, я вообще об этом забыл.

Тем же утром, но много позже Биттори опять попыталась мягко и ласково отговорить Нерею от ее затеи, хотя дочка была уже совсем готова к выходу:

– Не важно. Я просто спросила.

– Ну а если я тебя очень попрошу?

Мы приближаемся к главному входу, и тут я снова замечаю впереди какую-то девушку. В первый момент я думаю, что это Кора, но девушка одета в платье, похожее на мое, а не в брюки и рубашку. Она раскачивается на открытой калитке, как будто все это время поджидала меня, но, заметив нас, она тут же спрыгивает на землю и убегает. Ее длинные волосы развеваются на ветру. Я хмурюсь. В ней есть что-то очень знакомое. Интересно, это та же девушка, которую я видела ночью за окном? Сложно сказать.

– Нет, ama.

– Все в порядке? – спрашивает Картер.

– Там кто-то был…

– Сделай это ради меня, ради твоей матери.

Но калитка больше не качается. Девочка бесследно исчезла.

– Ты хочешь, чтобы я рассорилась с подругами?


Кто она такая, черт побери?


Биттори стиснула зубы. От злости? Нет, чтобы не наговорить лишнего. Если их перепалка продлится еще хотя бы минуту, она выложет дочери всю правду про письма от вымогателей. Иисус, Мария и Иосиф! И что тогда скажет Чато?

Возможно, какая-нибудь фанатка «Ночной птицы», которая решила следовать за мной по пятам, пока я здесь. Но мне уже реально не по себе от этого. Картер внимательно смотрит на пустую дорогу, и я начинаю жалеть, что открыла рот.

– Ладно, мне пора. – Я торопливо выхожу из калитки и, не оглядываясь, направляюсь домой мимо указателя с надписью «Городской парк “Ночной птицы”».

Калитка с грохотом захлопывается за моей спиной.

Они простились холодно и даже не поцеловались. Но Биттори все-таки выглянула в окно, чтобы посмотреть, как дочь идет в сторону гаража за отцовской машиной. Худенькая и стройная Нерея несколько раз весело подпрыгнула, как любят делать маленькие девочки, но что вряд ли прилично для взрослой женщины.

Стоя за шторой, Биттори с досадой покачала головой:

– Вот дура-то!

Глава восьмая

54. Вранье про температуру

Я возвращаюсь к бабушкиному дому и встречаю Кору. Она спускается с крыльца с огромной корзиной хлеба в руке. Выглядит ужасно старомодно и неудобно – как и большинство вещей в этом городе.

– Значит, он тебя отпустил, – говорит Кора, перекладывая корзину из одной руки в другую. Буханка хлеба падает на землю, но Кора ловко подбирает ее, обтирает о штанину и кладет обратно.

Было уже больше одиннадцати. Сколько именно? Ну, может, четверть двенадцатого плюс еще несколько минут. Немаловажная деталь: национальный флаг на балконе мэрии был приспущен. Со стороны гор небо затянули тучи (утром даже пару раз сверкнула молния), со стороны реки и шоссе, ведущего в Сан-Себастьян, тоже, но с просветами. Набитые под завязку автобусы – в основном молодежью – только что отъехали.

– Кто отпустил?

– Мой брат, – говорит она с насмешливой ухмылкой. – Дай ему волю – и он будет говорить в сто раз больше меня.

Нерея, весело сигналя, прикатила на площадь. На галерее ее ждали две подруги, и обе держали в руках флаги с обернутыми вокруг древка полотнищами. А где же Аранча? Нерея спросила про нее, еще не успев выйти из машины. Девушки думали, что Нерея заедет за ней сама. Неужели по-настоящему заболела? Аранча жила совсем близко, за церковью. Нерея: сейчас вернусь. И пока подруги грелись в машине – было не особенно холодно, но все-таки, черт возьми, достаточно свежо, – она поспешила к дому Аранчи. Туда, где бывала столько раз и где в детстве столько раз ночевала. Туда, куда больше уже никогда не вернется, хотя об этом она тогда еще не подозревала.

Не поспоришь. Кажется, мой мозг уже перегружен всем, что я сегодня увидела и услышала: историями про чудовищ, танцующими куклами, изуродованными портретами матери и постоянными появлениями неуловимой девочки. Меня не покидает чувство, что я ее знаю.

«Как ты сказала? Чувство? – усмехается невидимый Нолан. – На чувства полагаются лишь те, кому недостает интеллекта».

Знакомая дверь, латунная табличка с фамилией хозяев, звонок, на который она нажимает тоже в последний раз.

– Кора, ты, случайно, не знаешь здесь девочку примерно нашего возраста, которая могла бы следить за мной? Мне показалось, я видела ее у своего окна прошлой ночью и сегодня в парке аттракционов.

– Как она выглядит?

Дверь открыла Мирен:

Я пытаюсь составить список фактов, в которых точно уверена: слова Нолана по-прежнему звучат в моей голове.

– Там она, у себя. Не знаю, что с ней такое.

– Она была в платье, с длинными волосами. Светлые волосы и кожа, если не ошибаюсь.

И пригласила Нерею войти, а та направилась прямиком в комнату подруги. Аранча лежала в постели полностью одетая. Неужели быстренько улеглась, услышав, что пришла Нерея?

Кора приподнимает бровь:

– Ты увидела ее, когда выглянула в окно своей спальни, а потом в парке? Дай-ка угадаю – в зеркальном зале?

– Болеешь?

До меня не сразу доходит, что она имеет в виду.

– Это не я. Девочка была снаружи. А потом качалась на калитке. Естественно, я не пялилась на свое отражение!

Та ответила, что чувствует себя неважно, хотя, надо заметить, и весь ее вид, и нормальный голос, и решительный взгляд свидетельствовали об обратном. Поначалу Аранча пустила в ход те же аргументы, что и Биттори. Правда, словарь у нее был другой. Пойми, речь идет о человеке, не знавшем жалости, главаре убийц, который самолично решал, кому жить, а кому умереть. Прислонившись спиной к изголовью кровати, Аранча попробовала его изобразить:

Кора поднимает свободную руку и смеется.

– Ну мало ли. В таком случае ты описала половину девушек в Харроу-Лейке, нарядившихся к фестивалю. Если ты волнуешься из-за этого…

– Убейте того, убейте этого.

– Я не волнуюсь, – перебиваю я, с трудом сохраняя нейтральный тон. Повышать голос в присутствии незнакомого человека не оптимально. – Я даже не уверена, что это была одна и та же девушка.

– Ну ладно. Но если увидишь, что она снова следит за тобой, не стесняйся в выражениях. В этом городе люди постоянно творят какую-то дичь.

Отличалась она от Биттори еще и тем, что выражение лица у нее не было скорбным и она не таращила испуганные глаза. Юное лицо выражало тоску. Тоску? Нет, лучше сказать, горечь. Горечь, сквозь которую просвечивало возмущение. Это подтвердили и ее слова:

– Например, одеваются по моде столетней давности? – спрашиваю я.

Но Кора не смеется, она отстраненно смотрит в конец переулка.

– Так что вы уж, пожалуйста, поезжайте без меня. Я не желаю участвовать в этом карнавале смерти. В другие времена я бы с вами поехала. Сейчас – ни за что.

– Просто здесь все какие-то… даже не знаю. Может, вода плохая… – Она натянуто улыбается. – Кстати, приходи к озеру сегодня на закате. Я буду там с подружками – Фэй, с которой ты сегодня познакомилась у мистера Брина, и ее сестрой Джесс. У меня есть пара бутылочек маминого самогона. На вкус – полное дерьмо, но действует отлично. Можешь потусить с нами, если хочешь.

– Из-за Хосе Мари?

«Им всегда что-то нужно от тебя, Лола».

– Когда он вступил в организацию, у меня словно повязка упала с глаз. И дело не в том, что я вдруг иначе стала смотреть на вещи. Просто я наконец научилась кое-что видеть.

Я собираюсь отказаться, но замолкаю на полуслове. У меня осталось всего два дня в Харроу-Лейке, и Нолан не сможет мне ничего запретить. Почему бы не провести время со сверстниками?

– Я подумаю, – отвечаю я наконец.

– Да ладно тебе, не занудствуй. Никто ведь не заставляет нас идти в первом ряду.

– Отлично, – говорит Кора, по-видимому восприняв это как положительный ответ. – Только, пожалуйста, не говори бабушке, что я уронила хлеб, ладно? Она стопудово нажалуется Хэдфилду, а он и так уже сделал мне последнее предупреждение.

Кора взваливает корзину с хлебом себе на бедро и уходит, не дожидаясь моего согласия. Теперь у нас с Корой есть общий секрет. Я прячу улыбку и захожу в дом. Сделаю заметку о том, что Кора уронила хлеб, и аккуратно спрячу ее между половицами в спальне. Я умею хранить секреты.

– Я не желаю идти ни в пятом, ни в самом последнем.

Все жуки снова закрыты в своих скорлупках. Наверное, бабушка постаралась. Мало того что я застряла тут без вещей – она хочет лишить меня даже иллюзии личного пространства. Я прохаживаюсь по комнате и смотрю, что еще передвинулось или исчезло. Вроде все на месте, но когда я добираюсь до туфель Лорелеи в нижней части шкафа, мое внимание привлекает пожелтевшая книжка – «А лиса в Стране Чудес». Разве она здесь лежала? Как будто встретила давнего друга. Я открываю книгу и вдыхаю запах старой бумаги. Я скучаю по своей комнате, где есть нормальные книжные шкафы от пола до потолка и сотни книг. В основном ужастики. Правда, Нолан любит прочитывать их быстрее меня, а потом указывать на косяки автора. Дома я постоянно читаю и пересматриваю фильмы по несколько раз. Влезаю в чужие головы и блуждаю по чужим фантазиям. А если Нолан берет меня с собой на какую-нибудь премьеру, или вечеринку, или любое другое значимое событие, я прячусь в своей голове, не забывая при этом улыбаться и говорить умные вещи, чтобы впечатлить его конкурентов.

– К тому же это ненадолго. А потом сядем в машину и вчетвером где-нибудь повеселимся. Я бы выбрала Сараус, хотя мне на самом деле без разницы. Хочешь, поедем куда-нибудь еще. Отнесись к этому как к экскурсии.

Я не спеша перелистываю «А лису». Из книжки выпадает клочок бумаги и приземляется у моих ног. Это записка, нацарапанная маленькими корявыми буквами. Детский почерк.

Беспечные глаза Нереи натолкнулись на ледяной взгляд Аранчи. Внезапно между ними повисло молчание. Две или три секунды они смотрели друг на друга не мигая – такая вот получилась замороженная картинка. Они словно изучали друг друга. Одна с изумлением и оторопью, вторая сурово, как чужая, и вроде даже с осуждением.


Я сказала учителю, что Грант сегодня списывал на уроке. Папочка говорит, что нельзя сочинять сказки, иначе придет Мистер Джиттерс и заберет меня.


– Ну так что? Меня там ждут.

Я бы догадалась, кто это написал, даже если бы находилась не в ее спальне: именно Лорелея научила меня хранить секреты. Когда они становятся слишком большими и не помещаются в голове, нужно записывать их на листочках – чтобы выпустить. Я прячу их там, где никто никогда не найдет, так что мои секреты живут на воле отдельно от меня, и мне не нужно постоянно таскать их в своей голове. Я делаю так с тех пор, как научилась писать.

Я провожу пальцем по маленьким буковкам и вспоминаю фотографию отца Лорелеи на каминной полке. Он кажется таким серьезным и суровым. Неужели он мог рассказывать Лорелее такие глупости – что ее заберет монстр? Нолан никогда бы такого не сказал. Я кладу секретик обратно.

– Если ты считаешь, что должна идти, иди.

В старой комнате Лорелеи нет ничего примечательного, кроме полок с жучками и обоев, отстающих от стены в одном из углов под потолком. Я не могу спокойно на это смотреть, поэтому залезаю на кровать и пытаюсь прилепить обратно сыроватую обойную бумагу. Но как только я вытягиваюсь в полный рост, нога подворачивается на мягком матрасе, и я теряю равновесие. Машинально ухватившись за отставшие от стены обои, я падаю и под шелест рвущейся бумаги приземляюсь на кровать с целым обойным листом.

– Черт!

В этот миг какая-то нить между ними беззвучно разорвалась. Какая? Нить любви и доверия, давнишний негласный договор о дружбе. Однажды в субботу швейцар в дискотеке KU по какому-то надуманному поводу завернул на пороге одну девушку из их компании. Давно это было. Тогда и остальные подруги тоже отказались входить в зал. Или все – или никто. И на глазах у тучного и слишком придирчивого швейцара они разорвали только что купленные билеты. Да пошел он в задницу!

Я поднимаю глаза, чтобы оценить масштабы проблемы. Возможно, я успею все исправить, и бабушка ничего не узнает. Как-то не хочется сообщать ей о том, что я сорвала со стены ее страшные обои.

Под оторванным листом обнаруживаются все те же жуки, от которых рябит в глазах. Но, приглядевшись, я вижу, что рисунок на обоях все-таки немного отличается. Поверх жуков кто-то нацарапал маленькие фигурки. Много кривых, тонких, как палочки, человечков с ногами, вывихнутыми в обратную сторону… Нет, это одна и та же фигура. Воспроизведенная много-много раз. Мистер Джиттерс. Я отхожу от кровати, чтобы увидеть все рисунки. Только на той части стены, с которой я случайно сорвала обои, несколько десятков таких человечков.

– Могу я попросить тебя об одолжении?


Придет Мистер Джиттерс и заберет меня…


– Да, конечно.

Я пытаюсь нащупать дверную ручку и задеваю локтем полку за моей спиной. Предплечье пронзает острая боль. Одна из скорлупок на полке открывается, и из нее выпадает маленький жук. Он отчаянно трясет металлическими лапками, и я снова слышу это невыносимое щелканье. Я захлопываю скорлупку, но звук никуда не уходит. Более того – он становится громче. Я накрываю скорлупку ладонью, но и это не помогает. Что делать? Стрекот не прекращается. Он приобретает новый неровный ритм, как будто в паузах появились четвертные ноты, потом снова меняется… Шум нарастает. Этого не может быть, но это так. Это действительно так.

– Не рассказывай ничего нашим девчонкам. Скажи, что у меня температура, что я неважно себя чувствую.

Я шарахаюсь от полки и врезаюсь в дверь. Этот звук исходит не от одного жука. Теперь стрекочут все жуки в комнате. Они все издают одинаковый щелкающий звук внутри своих скорлупок. Он нарастает, как шум дождя, бьющегося в окно, как стук сотен зубов. Как будто все человечки на стенах одновременно ожили и танцуют, барабаня тонкими ножками по бумаге…


Топ-топ-топ-топ-ТОП!


Задумчивая, разочарованная Нерея вышла из комнаты, в которую ей уже больше никогда не суждено будет войти, пересекла гостиную, которую ей уже больше никогда не суждено будет пересечь, и в последний раз поговорила с Мирен, которая спросила, уже открыв ей дверь:

– Хватит!

– Что там у нее?

Закрыв уши, я выбегаю в коридор. Но как только дверь закрывается, наступает тишина. Я жду несколько мгновений, наблюдая за тем, как пылинки кружат в последних лучах солнца, пробивающихся сквозь окошко на лестничной клетке. По-прежнему тихо. Я прижимаюсь ухом к деревянной двери. Нужно просто представить, как Нолан советует мне успокоиться и говорит, что ничего страшного не произошло, что все это ерунда. Но на этот раз его голос в моей голове молчит. У меня даже не сразу получается воспроизвести в памяти его лицо, и это пугает едва ли не сильнее, чем звук, который я только что слышала.

– Небольшая температура.

Дрожащей рукой я медленно поворачиваю ручку двери. Жуки молчат. Все в порядке. Ну, в таком же порядке, как раньше. Оторванные обои по-прежнему лежат на кровати. Что за чертовщина тут происходит? Мне это мерещится или меня кто-то разыгрывает? Как бы то ни было, сейчас мне нужно скорее выбраться из этого дома.

– Знаешь, с тех пор как стала гулять с этим типом из Рентерии, она ведет себя как-то чудно.

Спустившись вниз, я останавливаюсь возле телефона. Как бы мне хотелось сейчас услышать спокойный голос Нолана! Он бы сказал, что не стоит волноваться, что он ждет меня дома и не хочет, чтобы я торчала в этом проклятом месте. Я поднимаю трубку и прислушиваюсь. Гудков нет. Я нажимаю на кнопку, но ничего не меняется: телефон не работает. Я вешаю трубку обратно, и тут на моем запястье смыкаются костлявые пальцы. Я вскрикиваю, схватившись за телефон, и трубка с грохотом падает на пол.

– Бестолковая девчонка! – шипит бабушка.

Я с силой вырываю руку:

Минуту спустя Нерея повторила ту же ложь про температуру, сев в машину. Подруги тронулись в путь. Шоссе, слава богу, было сухое, до Беасайна машин довольно много, потом гораздо меньше. Мы приедем последними. Одна из девушек сказала, что без Аранчи все будет как-то не так, да и веселья настоящего не получится. Веселья?

– Ты меня напугала.

В полумраке коридора кажется, будто седая голова просто парит в воздухе над черной тканью ее платья.

– Радость моя, а ты не забыла, что мы на похороны едем?

– Кстати, кому ты звонила так поздно?

– Нолану, конечно. И сейчас только четыре часа!

Как часто случалось в те времена, они натолкнулись на пикет гражданской гвардии. Где? Когда до Аррасате оставалось километров восемь – десять. И пристроились в конец длинной очереди из машин. На первый взгляд это напоминало обычную автомобильную пробку. Но быстро выяснилось, что дело не в пробке, – впереди одну за другой проверяли все машины и у всех подряд спрашивали документы. По обеим сторонам шоссе были расставлены машины гражданской гвардии, а поперек проезжей части растянуты две цепи с металлическими шипами – одна в начале, другая в конце импровизированного пропускного пункта. Сверху на насыпи стояли несколько гвардейцев, и каждый держал палец на спусковом крючке своего автомата. Ниже, спрятавшись за кустами, застыл еще один, в той же позе. А еще один укрылся за деревом. И все они были готовы в любую секунду пустить оружие в ход.

– Нолану, конечно! – передразнивает она. – А завтра это будет другой мужчина, а послезавтра третий. Когда ты перестанешь выставлять себя напоказ и позорить нас с отцом?

– Я… Позорить?..

Девушкам резким жестом велели остановиться. Нерея опустила окошко. Ни тебе здравствуйте, ни пожалуйста. Гвардеец унес три их удостоверения в фургон, где каждое было должным образом проверено. Не числится ли чего за их хозяйками. Возвращая документы – медленно, с ленцой, чтобы подольше задержать девушек и чтобы они знали, кто главный на этом отрезке дороги, от этой вот горы и до той, – гвардеец спросил, куда они направляются. Как будто сам не знал. И с какой радости кто-то должен ему отвечать? Но лучше не связываться. Поэтому Нерея, которая в качестве водителя несла ответственность за всех, сказала:

Понятия не имею, о чем она говорит. Единственный мужчина, которому я звоню, это Нолан.

– Прояви немного уважения, Лорелея. К себе и к своей семье!

– В Мондрагон.

Ох! Охх!

– Но… Бабушка, я не Лорелея.

Им приказали выйти из машины. И не любезно: выйдите, мол, пожалуйста, будьте добры. А словно обухом по голове:

Она щурится, и ее глаза превращаются в маленькие черные щелочки.

– Ты же знаешь это, правда?

– Все три – выходи.

Она отшатывается от меня. Ее руки, скрещенные на груди, напоминают двух блеклых мотыльков, которые вслепую пытаются выбраться из тьмы.

– Я знаю это, – тихо говорит бабушка. – Конечно же. Это просто тени – слишком много теней в этом доме…

С этими словами она разворачивается и торопливо поднимается по лестнице. Через несколько мгновений наверху захлопывается дверь, и я остаюсь наедине со сломанным телефоном.

По знаку “их” гвардейца подошли еще двое. Мужские руки шарили по юным телам. Одна: какое унижение. Другая: какая мерзость. Именно в таком духе они станут комментировать случившееся назавтра в таверне “Аррано”. Едва не плачущей Нерее пришлось открыть багажник. Там лежали плащ, велосипедный насос и зонт ее отца, а еще – скрученные флаги.



Незадолго до заката я выхожу из дома, чтобы встретиться с Корой. Пересекая двор, я сначала не замечаю стоящего там человека и практически налетаю на него. Я отскакиваю и вскрикиваю от неожиданности, но с облегчением обнаруживаю, что это всего лишь Грант. В руках он держит клетку.

– А это что еще за тряпки?

– Куда торопишься, красотулька? – спрашивает он.

Во рту пересохло. Я молчу и никак не могу оторвать глаз от клетки.

– Два флага.

– А я тут ставлю ловушки для твоей бабули.

Грант отходит в сторону и кладет рядом с собой проволочную ловушку. Сейчас, когда он прислонился к дереву и искоса поглядывает на меня, он напоминает старомодного деревенского парня.

– Разверните.

– А что вы рассчитываете поймать?

Нерея развернула, уже начиная кусать нижнюю губу. Да, они везут с собой два флага, признанные испанской конституцией. И тут он с издевкой затыкал:

По размеру к летка не больше просторной коробки для обуви и, судя по отсутствию лезвий или колючей проволоки, жертва в ней не должна умирать.

– Крыс, – отвечает Грант и расплывается в широкой улыбке, когда я строю гримасу. – Твоя бабуля переживает, что они залезут в выпечку, – добавляет он, пожимая плечами. – А мой приятель отдает выловленных крыс собакам – поиграть, чтоб не теряли форму.

– Что, на мессу по этому бандиту собралась? Думаешь, Господь примет его в свои объятия?

– Как мило, – говорю я, преодолевая отвращение.

– Я все равно собирался зайти – узнать, как ты обустроилась. Картер переживает, что произвел на тебя ужасное первое впечатление в парке.

Нерея с достоинством молчала. Убедившись, что сумела побороть слезы, рискнула глянуть полицейскому в глаза. В черные глаза, в которых отражалось… Что? Кто? Ее собственная мать, которая снова читала ей нотацию, как вчера вечером и сегодня утром, и еще Аранча, нырнувшая в постель прямо в одежде. Конечно, было бы лучше поехать с общей группой в одном из автобусов. И, подумав об этом, она почувствовала в груди вспышку храбрости.

– А, да. Я почти забыла, – бормочу я.

Грант хихикает:

– Я жду ответа.

– Только ему не говори. Парнишка не переживет, если узнает, что ты даже не вспомнила о знакомстве с ним.

Что-то я не уверена.

– На мессу мы не пойдем.

Грант качает головой, как будто я не понимаю очевидных вещей.

– Картер влюбляется как минимум раз в неделю. Уверен, такая сладкая булочка, как ты, точно привлекла его внимание.

Тут гвардеец принялся клясть на чем свет стоит Чомина, террориста, убийцу: чтоб им всем, сволочам, таким же манером подохнуть, и так далее. С сознанием собственной власти он махнул головой, велев трем девушкам побыстрее убраться с его глаз. Они поехали, и Нерея в зеркало заднего вида наблюдала, как полицейский остановил следующую машину.

Он заливисто хохочет, как будто сказал что-то невероятно смешное. Пожалуй, с меня хватит.

– Полагаю, вы не знаете, куда подевался мой чемодан, верно? – спрашиваю я.

Грант морщит лоб: он никак не ожидал, что я так беспардонно сменю тему.

55. Так же, как их матери