Тогда она решила сосредоточиться на Кассандре. Убивать – и самой идти в тюрьму – было страшно, но портила гадине кровь с удовольствием. Тем более что увольнение из клиники никак Кассандре не повредило: почти сразу вышла замуж. Супруг для нее начал особняк строить.

Вера страшно бесилась. И когда Бардин стал знаменитым, одной из первых вступила в его фан-клуб. Являлась там главным Касиным хейтером. Постоянно подпитывала форум гадкими новостями и мерзкими детальками про свою врагиню.

Любила ей ночью звонить – с редких таксофонов, что еще оставались в городе. Знала адрес особняка, где отставная медсестрица проживала со своим актерчиком, и однажды порезала колеса, а потом подкинула под дверь мерзкую посылочку.

Но легче не становилось, горе не ослабевало. Оставалось лишь топить его в спиртном. Раньше Венька (сам непьющий) для нее «ограничителем скорости» был. Постоянно долдонил сестре о том, что вся прелесть выпивки – в атмосфере, в хорошей закуске, в минимальности и контроле над эйфорией. Брат морщился, когда они проходили мимо компании сильно выпивших. Категорически отказывался садиться в ее машину, если Вера позволяла себе выпить хоть глоток пива. Уверял: жизнь одна, поэтому надо себя беречь.

Она считала: Веня перебарщивает, но уважала его правила. Но с тех пор, как брат – вопреки всем своим убеждениям – перечеркнул собственную жизнь, оснований соблюдать их у Веры вообще не осталось.

Только водки вскоре стало не хватать. Сначала добавилась «травка», потом подключились таблеточки. Кокс. Дальше были «герыч» и даже «крэк». Когда приход накрывал с головой, представлялось: Веня жив, он рядом, в соседней комнате. А когда недобирала – шла в его пустую комнату и начинала безутешно рыдать.

Сидеть над водкой в пустой кухне совсем тоскливо, она начала ходить в ближайший бар и быстро нашла собутыльников. Народ был ей под стать – еще не опустившийся, но надломленный. Не дружили, особо не откровенничали, Вера даже по именам знала не всех – но пить в компании оказалось куда приятнее.

Собирались в различных питейных заведениях неподалеку от ее дома. Начинали культурно – с вина и караоке. Но очень быстро в ход шли водка с коньяком, начинались пьяные объятия, слезы и танцы. Официанты грозили полицией, и тогда компания срывалась к кому-нибудь домой. А дальше – как пойдет. Когда сладкий секс, когда без кошелька и с фингалом вернешься. И обвинить некого – сама напивалась до положения риз, а народ в компании постоянно менялся.

Алкогольные ночи происходили все чаще, якорей, что держали на плаву в нормальной жизни, оставалось все меньше. Несколько раз у Веры случались провалы в памяти. Однажды, прочухавшись, обнаружила, что лежит в постели голая (ничего в принципе нового). Но обнимал ее не мужик, а незнакомая девица, и рядом валялась игрушка для сексуальных утех.

Тогда – за день до похорон брата, когда Веру вытащили пьяной из-за руля, – она пообещала себе никогда не водить машину под газом и тем более под кайфом. И долгое время перед тем, как собиралась налить себе первую рюмку, убирала подальше ключи от любимой машины – «Ниссана Мурано» с красивым тигром-аэрографией на боку. В бар всегда добиралась пешком или на такси.

Но однажды шел дождь, и она решила: поеду за рулем, а потом «трезвого водителя» вызову. Но вечеринка закончилась совсем поздно. Таксисты от компании пьяных шарахнулись, «трезвый водитель» запросил огромную сумму, и Вера залихватски пригласила собутыльников в свой «Ниссан». И, пусть виляли, добрались нормально – ни во что не врезались, гаишникам не попались.

Вера много раз слышала, что время – лучший лекарь. Но брат никак ее не отпускал. Или это она его не отпускала? Уже и лицо Венички стерлось в памяти, но она по-прежнему мечтала, как отомстит за его смерть, и продолжала предаваться саморазрушению.

Тем более что под кайфом являлись ей красивые, вдохновляющие картины. Как проклятая медсестра Кассандра падает из окна с высокого этажа – и летит, летит вниз, пока не размазывает ее об асфальт. Как заболевает дурной болезнью и ходит, обернув лицо платком и скрывая провалившийся нос.

Объявили карантин, бар закрылся, но вечеринки не закончились. Вера давно не удивлялась, когда в дверь ее квартиры звонили и на пороге показывался незнакомый человек. Совсем посторонних не пускала, а если кто-то из своих да в пакете бутылки звенят – запросто.

И накануне, она помнила, веселуха в ее квартире началась прямо с утра. Павлуха притаранил абсент, Джамиль принес травки, потом еще что-то вкусное появилось. Сидели дружно, никто на себя одеяло не тянул, не рыдал, в драку не лез.

Веру очень быстро сморило, и слетала она в красивое, яркое путешествие. Видела там зверей диковинных, деревья с живыми листьями – они улыбались, гримасничали, хихикали. И Кассандра ненавистная показалась – в гробу. Лицо бледное, щеки запали, и снежинки на мертвое лицо падают и не тают.

Приятно. Вера проснулась с улыбкой, сладко потянулась, скосила глаза – не осталось ли возле постели недопитой стакашки, чтоб еще больше поднять настроение?

Но вместо живительной алкогольной влаги увидела: на полу валяются ключи от «Ниссана», а рядом, все в пятнах крови, – портмоне с документами на машину.

* * *

Вера Власова проживала на Мартеновской улице – в странном квартале, где безо всякой системы мешались дряхлые пятиэтажки и помпезные новостройки.

«Ниссан» с вычурным тигром на левом боку Дима увидел сразу. Припаркована машина была небрежно, двумя колесами на газоне.

Полуянов вбежал в подъезд и позвонил в дверь. Отворила ему высокая, сильно похмельная, с тоскливыми глазами женщина.

– Вера Власова? – строго спросил он.

Она взглянула затравленно:

– Вы из ГАИ?

Дима удивился:

– Почему так решили?

– Я… я вчера пьяная была и, похоже, на своей машине ездила куда-то, – прошептала несчастная.

– А конкретнее?

– Я… я не знаю. Не помню.

Она расплакалась. От нее противно пахло перегаром и еще чем-то терпким, химическим. Дима догадывался – какой-то наркотик.

Власова на ногах стояла с трудом, перетаптывалась, держалась за стенку. Это утром-то! А какова же она ночью была?!

– Что вы употребляли? – строгим тоном спросил Полуянов.

– Не помню, – отозвалась она слабым голосом. – Но трип вышел знатный. Меня еще днем срубило, дальше не помню ничего. Боюсь только: вдруг я правда каталась?

– Вы садитесь за руль в таком состоянии?

– Вообще-то нет. Но мало ли?

Она опустила голову и спросила:

– У меня машина «Ниссан» с аэрографией. Вы ее сейчас видели во дворе? Цела?

Отвечать Дима не стал. Медленно произнес:

– Вчера ночью была убита Кассандра Бардина.

– Нет, нет! – В глазах женщины полыхнул ужас. – Этого не может быть! – И потом вдруг: – Я не знаю никакую Кассандру!

Она прислонилась к стене и начала сползать на пол. А Дима увидел – на полочке для обуви стоят женские кроссовки большого размера. В грязи и засохших капельках крови.

* * *

Полуянов вернулся домой с ощущением, будто сам совершил не поездку по делу, а настоящий наркотический «трип».

Вера Власова не отпиралась, не пыталась прятать кроссовки или выбрасывать заляпанное кровью портмоне, не отрицала, что желала Кассандре смерти. Но упрямо повторяла:

– Не ездила я никуда! С утра загуляли, к обеду меня сморило уже. «Улетела» в своей кровати – в ней и проснулась.

– С кем вчера употребляла?

– Да много кто был. Реваз. Павлик. Кто-то уходил, приходил…

– А кто угощал?

Она взглянула тоскливо:

– Мне какая разница? Наливают – пью.

– Что пила?

– Коньяк сначала. Потом «дорожку». Может, еще что было. Если меня понесло – все, тормозить уже не могу. И ничего не помню.

– Ты на учете состоишь?

– Нет. Я ж не буйная. Да и друзья помогают.

– Как они тебе помогают?

– С окна сняли – когда прыгать собиралась. Бритву отобрали, чтобы вены не порезала.

– Почему ты к врачу не обращаешься?

– Бесплатный в психушку запрет, – вздохнула она. – А на платного денег нет.

И смотрит глазами печальной собаки.

– Можешь мне телефоны своих собутыльников дать?

– Откуда у меня телефоны? Я не звоню – сами приходят. Мало у кого свое жилье есть. Пашка с предками живет. Реваз – в общаге при рынке.

– А враги у тебя есть? Подумай: кто тебя мог подставить?

Верочка хмыкнула:

– У меня враг только один был. Кассандра.

– Полицейским только этого не говори, – посоветовал Дима и покинул пропахшую алкоголем и нечистотами квартиру.

Когда выходил из подъезда, увидел – во двор влетели три полицейские машины. Служители закона тоже желали допросить владелицу «Мурано» с аэрографией.

А Полуянов – почти со страхом – подумал: «Что же за противник у меня? Против кого я играю?!»

* * *

Телевизионщики будто сговорились не травмировать зрителей – невестку с размозженной головой показывали только издалека и мельком. У Ольги Петровны никак не получалось от души насладиться картинкой: как ненавистная Кася смотрит в небытие, и ее алая, ядовитая кровь изрисовала подушку багровыми брызгами.

Со смертью Кассандры пожилая женщина впала в странное, похожее на анабиоз состояние. Ей было лень двигаться, лень думать. Гибель самого близкого человека, наконец, перестала жечь сердце каленым железом, обратилась в тупую тяжкую боль. На Ольгу Петровну накатили усталость, равнодушие. Она сидела в кресле и смотрела на фотографию сына.

Саша беспечно улыбался, а ей больше всего хотелось впасть в забытье, чтобы любимый сын пришел к ней во сне, протянул руку и забрал с собой. Ольга Петровна не знала, как выглядит рай, но почему-то казалось: он похож на Ялту. И там всегда сладкий, летний вечер, пахнет морем и вареной кукурузой, и шестилетний Сашка мчит по набережной на детском автомобильчике, а она бежит рядом, и свежий ветер треплет волосы, а небо полно ярких августовских звезд.

На земле удерживало лишь одно – Сашу надо похоронить. Ну, а дальше – она найдет возможность уйти за ним. Пусть даже не будет рая – на земле, в аду, одна она оставаться тоже не могла.

Несколько раз звонил телефон. Ольга Петровна равнодушно взглядывала на определитель. Следователь. Журналист Полуянов. Соседка. Бывшая коллега. Опять следователь. Они ее, что ли, хотят в убийстве Кассандры обвинить?

Женщина выключила у аппарата звук, откинулась в кресле и прикрыла глаза, пытаясь снова вызвать в памяти Ялту, набережную, лето, маленького и веселого Сашеньку.

Но на этот раз позвонили в дверь. Да куда же деваться от них всех?! Она тяжело поднялась, вышла в прихожую, распахнула дверь. На пороге стоял журналист Полуянов.

Еще вчера она все готова была отдать, чтобы его увидеть. Надеялась: в связке с ним прижмут к стенке ненавистную Кассандру. Выведывала адрес, изнывая от нетерпения, караулила у дома, надеялась: вот человек, который взбаламутит стоячее болото. Но Дмитрий оказался ничем не лучше тех, кто вел следствие официально. Она принесла ему уникальную, удивительную информацию – а он, как и все они, поторопился от нее как можно скорее избавиться.

И о чем говорить с ним сейчас?

А парень еще и улыбается нахально:

– Ольга Петровна. Чем платить будете?

– Что-о?

– Как что? – не растерялся он. – Я вам алиби обеспечил. Угостите хоть чашкой чая в благодарность.

Она поморщилась:

– Какое алиби, о чем ты?

– Зря вы так легкомысленно, – укорил журналист, – следствие прекрасно знает о вашем отношении к невестке. Первой подозреваемой считали. Поэтому вам очень повезло, что я подтвердил: в момент смерти Каси вы находились у моего дома и разговаривали со мной.

Она улыбнулась презрительно:

– Ты меня шантажировать пришел?

Полуянов принял кроткий вид:

– Мне бы только чайку. И пару вопросов задать.

Она потянулась закрыть дверь, и журналист торопливо сказал:

– А я у вашего сына интервью брал за день до его гибели. Больше четырех часов отсняли, хотя в передачу только сорок минут вошло. Саша там и про вас говорит так хорошо! Я диск принес.

Ольга Петровна тоскливо улыбнулась. Сашенька у нее такой же был – ластился, когда ему что-то нужно было.

Она велела:

– Иди в комнату и давай свои вопросы. Быстро и без всякого чая.

Он поспешно юркнул в квартиру, взглянул жалостливо на Сашин портрет с черной лентой, на рюмку, накрытую хлебом, и пробормотал:

– Ольга Петровна, я ничем не могу облегчить вам боль. Но знаете… я потерял маму, когда был совсем молодым [14]. Она погибла трагически – ее убили. Но мама до сих пор ко мне приходит. Я вижу ее в счастливых снах. А совсем недавно она спасла меня от смерти. Хотя сама давно погибла [15].

– Это как? – поневоле заинтересовалась Ольга Петровна.

– Я обязательно вам когда-нибудь расскажу, – пообещал журналист. – Но сейчас нам надо поговорить о Касе. Скажите, у нее были враги – кроме вас?

Ольга Петровна удивилась:

– Так по телевизору говорят: ее Верка убила.

– Почему вы называете ее Верка? Знакомы?

– Нет, но историю гибели ее брата я выяснила давно, – горько усмехнулась женщина. – Когда Саша и эта… только что поженились. Я рассказала сыну, что его жена спала с парнем, давала ему надежду, потом бросила, а он от безысходности покончил с собой. Но Сашеньку это не смутило.

– А лично с Верой вы встречались?

– Нет. Никогда.

– Машину Власовой видели у дома, где убили вашу невестку. На ее обуви – грязь, идентичная той, что во дворе. И документы на машину – в крови. В крови Кассандры.

Ольга Петровна равнодушно отозвалась:

– Обо всем этом говорили по телевизору.

– Так, значит, Касю убила она?

– Не знаю. Главное, что ее убили.

– У Каси были друзья? – неожиданно сменил тему журналист.

– На ее друзей мне плевать, – с ненавистью отозвалась Ольга Петровна.

– Но все-таки: они были?

– Кому может быть интересна Кассандра? Только самцам, падким до молодого тела.

– Она дружила со своей двоюродной сестрой…

– Не верю я в эту дружбу. Полагаю, просто повод. Вырваться в Питер – и от души там гульнуть.

Но Дмитрий не унимался:

– Ольга Петровна, ну, пожалуйста! Я знаю: вы хотели избавить Сашу от Каси. Целенаправленно наблюдали за ней, собирали информацию. Неужели ни разу не заметили ничего необычного, подозрительного?

– Да зачем эти расспросы?

– У несчастной пьяницы Верочки в крови больше трех промилле плюс наркотики. Как в таком состоянии можно проехать за рулем в общей сложности сто километров, убить и благополучно вернуться домой? Ни одного нарушения правил и на машине ни царапины?

Ольга Петровна молчала.

Дима поднажал:

– Ваша мечта сбылась, Кася мертва. Я понимаю, вам все равно. Но мне нужно выяснить, кто ее убил. Вы знаете невестку как никто. Наверно, бывали в теннисном клубе, где она играла? – взглянул он вопросительно.

– Да… Я была там несколько раз.

– Ваша невестка занималась с тренером. Играла на счет с Ниной Щегловой, с Денисом Ивашовым. С кем еще?

– Были еще какие-то девки, но они меня не интересовали.

– А мужчины?

Лицо женщины перекосила гримаса:

– Кассандра хитрая, с администраторами дружила. Ее, похоже, всегда предупреждали, что я в клубе, поэтому при мне она ничего такого себе не позволяла. А против того, что она просто играет с мужчинами, Саша не возражал.

– Но, может, вы сопровождали ее куда-то еще? – с надеждой спросил Дима. – Когда она ходила по магазинам? Или, может, в косметический салон?

– Я ненавидела ее, – тихо произнесла Ольга Петровна. – И будь у меня реальный компромат – немедленно предъявила бы его Саше.

– Но, может, просто видели что-то необычное? Что вас удивило?

– У Каси, как ни странно, была одна приличная подружка, – неохотно отозвалась Ольга Петровна. – Образованная, умная. Она приходила на свадьбу. Смотрелась там – в сравнении с остальными – человеком из другого мира. И потом они встречались, но не часто. Эта женщина – не знаю зачем – пыталась подтянуть мою невестку до своего уровня. И когда Кассандра говорила, что идет с ней на выставку Моне или на лекцию в Третьяковскую галерею – они действительно шли туда. Я проверяла.

– И как ее звали?

Ольга Петровна ответила.

– Как вы сказали? – поперхнулся Дима.

Женщина повторила.

– Вы уверены?

– Да.

– Но что у них может быть общего?

– Кася мне врала, что познакомилась с ней в теннисном клубе. Но я выяснила: встретились они совсем в другом месте.

* * *

Маргарита была одной из самых известных в Москве тусовщиц и на карантине неприкрыто тосковала.

В прежней жизни она посвящала светским мероприятиям минимум пять вечеров в неделю, жила ритмом большого города, миганьем иллюминаций и цветомузыки. Темные витрины, запертые кинотеатры и замершая светская жизнь нагоняли на нее настоящую тоску. Даже снова хотела в Клинику ментального здоровья лечь – да оказалось, что заведение тоже закрыли на карантин.

Проклятая китайская болячка! Маргарита про нее под различными соусами – у Малышевой, у Могилева, во всех новостях – уже просто слышать не могла.

На форуме фан-клуба Бардина она тусовалась, чтобы хоть здесь чем-то другим пожить. О смерти артиста особо не переживала. У звезд судьба такая – внезапно воссиять и быстро кануть (не важно, умереть или просто сойти с орбиты). Погиб – и погиб, нового зажгут, мало ли красавчиков. Но читать поклонниц хотя бы интересно. Движуха. Переругиваются, версии строят. И ни слова про антитела, ПЦР и потерю обоняния.

Артиста Бардина Маргарита знала лично. Их объединяла не то чтоб очень страшная, но общая тайна – оба лечились в одной психушке. Впрочем, заведение считалось элитным, диагнозы у обоих не опасные, богемные, и вообще половина светской Москвы там побывала, поэтому стыдиться нечего. Когда пересекались на тусовках, Бардин улыбался:

– Еще больше постройнела! Опять на петрушке сидишь?

– А ты-то как? Ногти грызть перестал? – подкалывала она в ответ.

Он веселился:

– Мне теперь по контракту нельзя! Отпуска дождусь – погрызу всласть.

Превращение Бардина из скучного интеллигентного Гамлета в востребованного сериального актера случилось у Маргариты на глазах. Она сама актерских амбиций не питала, но к Александру приглядывалась с интересом: как это ему удалось?

Тусовалась давно, звезд на ее глазах зажглось изрядно, и абсолютное большинство к славе пришло кривой дорожкой – продавали все, всех и себя. А Бардин (как ни старалась Маргарита выяснить обратное) взобрался на Олимп честно. И даже когда дошел до уровня, когда можно созвать в свой гостиничный номер хоть с десяток поклонниц разом, своей жалкой супруге Касе не изменял.

Ее Маргарита тоже знала. Когда впервые увидела, решила: просто кукла – глупая и беспринципная. Главврач специально взял – чтоб эротические потребности пациентов удовлетворять.

Но потом пригляделась внимательнее и поняла: у медсестрички талант, очень в наше время редкий. Маргарита сама много раз в жизни пыталась смотреть на мужчину, как на бога – но ей куда больше нравилось быть богиней самой. И если кто-то из кавалеров брался ей свою жизнь описывать или жалобы изливать, кивала, конечно, но не чаяла, когда скучища закончится. А Кассандра – та не просто притворялась, но именно растворялась в том, кого хотела соблазнить. Плюс имела еще миллион кошмарно устаревших, но почему-то милых мужскому сердцу умений: пироженки пекла, цветочки вышивала, плечи разминала – старалась от души.

В последние пару лет Бардин на светских мероприятиях появлялся в основном без Каси. Но романов вроде бы не крутил и о своей медсестричке всегда отзывался пусть несколько снисходительно, но с теплотой в голосе. Поэтому сейчас Марго никак не могла понять: с чего вдруг Касе убивать своего бога? Даже от скуки вступилась за медсестрицу, когда ее на форуме преступницей клеймить начали. Пыталась объяснить прочим участницам: никогда наложница не поднимет руку на своего короля.

А сегодня на форуме еще круче – настоящий криминальный сериал начался. Почти как в сказке: жили счастливо и умерли в один день.

Маргарита, когда узнала о Касиной смерти, тоже опешила. Выпила одинокий мохито за помин невинно убиенной души и – вместе со всеми – начала гадать над мотивами и личностью преступника.

Она как раз просматривала форум и попивала второй мохито, когда в электронный почтовый ящик шлепнулось письмо:



– Дорогая Маргарита! Меня зовут Надя, и вы мне очень помогли, когда подсказали название клиники, где работала Кася. Я не объяснила вам вчера, зачем мне это было нужно. Сейчас готова признаться: я собирала на нее компромат. Дело в том, что мой муж Дмитрий Полуянов, журналист «Молодежных вестей», попал под ее чары. Он тайно привез Касю в дом, принадлежащий мне. Именно там ее и убили. Тело Кассандры обнаружила я и теперь нахожусь под подпиской о невыезде, меня подозревают в убийстве из ревности. Поэтому для меня крайне важно выяснить, кто преступник. Вдруг вы сможете мне помочь? Пока в смерти Каси также подозревают Веру Власову. Но я полагаю, что убил кто-то другой, и следствие скоро в этом убедится. Как мне тогда оправдываться? Возможно, среди тех, кто имеет отношение к Клинике ментального здоровья, у Каси были еще недоброжелатели? Я хотела сама туда съездить. Но оказалось, что из-за коронавируса клиника закрыта на карантин, большинство пациентов выписаны, почти весь персонал в отпусках, главный врач от встречи категорически отказывается. Не можете ли вы мне помочь еще раз?

Я знаю, что из-за Каси покончил с собой молодой художник Вениамин. Но я не верю, что к смерти Каси причастна его сестра.

Очень жду вашего ответа,

Надя.



Марго хмыкнула, сделала глоток мохито. Касю прямо роковой женщиной хотят представить! Бардина – окрутила. Веничку – погубила.

Но, правда сказать, на медсестру и главный врач слюни пускал, и матерые шоумены – не чета безвестному тогда Бардину. А прочие девки – что сестры, что врачихи молодые – Касиной популярности завидовали, злились, так что теоретически много кто мог затаить зло.

Однако Маргарита сомневалась, что месть можно лелеять долгими месяцами. Ну, послали тебя, или ты сама позавидовала, так обидься или выскажись! Или ударь, даже убей – но сразу. Зачем же четыре года ждать?

Поэтому она не верила и в то, что обкурившаяся Веничкина сестра вдруг молотком взялась махать. Но перечислить фамилии не жаль. Чего бы не помочь неведомой Наде?

Маргарита перетряхнула все закоулки памяти и составила целый список. Уже хотела отправить письмо, но не удержалась и приписала постскриптум:



– Надя, по-моему, искать убийцу в давнем Касином прошлом – это неправильный путь. Вам нужны те, с кем она общалась (любилась или ссорилась) совсем недавно. Я, к сожалению, тут вам помочь не могу. Мы с ней не дружили и вне клиники не общались. Но месяца три назад, в конце января или в феврале, я встретила Касю в ресторане «Икра». Она обедала с женщиной. Я специально прошла мимо, прислушалась, о чем они говорят. Обе увлеченно обсуждали какую-то занудную лекцию в Третьяковской галерее. В Касиной приятельнице я узнала довольно известного светского персонажа. Еще очень удивилась: где они могли познакомиться? А потом вспомнила. Касина подруга – как и я, и Саша Бардин – тоже лечилась в Клинике ментального здоровья.

* * *

Умирать не хотелось, но ситуация обернулась так, что другого выхода не было. Слишком много необдуманных действий, ошибок. Чем ждать, пока тебя начнут прессовать, – лучше полыхнуть самой. Чем ярче, тем лучше.

Как только приняла и осознала это, сантименты из головы сразу выбросила. Времени мало, а подготовиться надо идеально, чтоб не просто просиять, но пользу принести. След на земле оставить.

Эффектнее всего – Красная площадь, Минин с Пожарским. Или у подножия печального Пушкина.

Но знаковые места столицы от эксцессов оберегают тщательно. А сейчас, в пандемию, на центральных улицах вообще сплошная полиция. Она-то сама проберется, но зрители – никак.

Поэтому для последнего шоу в своей жизни выбрала скверик неподалеку от журфака. Лавочки, как положено, затянуты красно-белыми лентами, но вход не закрыт. И все рядом: Кремль, Огарева, 6, альма-матер.

Только зрителей надо особенно тщательно подобрать, чтоб никто прежде времени не засветился, не слил план властям. Ну, и слабину не дал в самый ответственный момент. Спасать бы ее не бросился.

Ни с кем из государственных российских телеканалов решила не связываться, пригласила два фрондерских. Трех популярных блогеров и пятерых западников из иностранных представительств. Обращалась только к тем, кого знала лично, деталей операции заранее не выдавала. Просто просила четвертого мая, в районе восьми вечера, находиться в начале Большой Никитской, обязательно с пропуском. И никаких огромных камер – исключительно походная, максимально незаметная аппаратура.

Хотя специально выбирала только тех, кому доверяла безоговорочно, все равно боялась: кто-то струсит. Решит перед властью выслужиться и сдаст. Поэтому даже близко не намекнула, что конкретно планируется. Просто горячо попросила обязательно быть и молчать – ради будущего свободного, справедливого мира. Ради нее.

Приехала за пятьдесят минут до действа. Оставила машину на платной парковке рядом с консерваторией. Честно заплатила семьсот шестьдесят рублей – за то, что ее автомобиль просто постоит два часа на одной из центральных улиц державной столицы.

Вышла. Руки не дрожали. Щеки пылали, звезды на небе пробивались сквозь приглушенную по случаю пандемии иллюминацию и выглядели гораздо красивее, чем кремлевские.

Прошлась, притворяясь беспечной прохожей, по Большой Дмитровке. Вдохнула посвежевший (машины-то все разогнали) московский воздух. Полиции, к счастью, немного. Центр почти пуст, москвичи прячутся по дачам. К ней, впрочем, все равно подошли, попросили пропуск. Она предъявила – служебный, постоянный.

– С какой целью здесь? – без особого интереса спросил сержантик.

Ответ «гуляю» в нынешние времена не прокатывал.

– От стоматолога. Зубы болят.

Он вернул пропуск, козырнул:

– Поправляйтесь.

Она вспомнила: «А ведь действительно надо было пломбу поставить», и едва удержалась от истерического смеха.

Патруль прошел мимо. На противоположной стороне улицы – Робер, из французского представительства. Изучает памятные таблички на зданиях. Джеймс, американец, тоже не подвел – сидит в машине прямо у сквера.

Она вернулась на парковку, юркнула в салон и отправила сразу всем своим десятерым соучастникам сообщение: «Большая Никитская. Сквер. У барельефа. Ровно в 20.00 будьте готовы снимать. Только снимать. В происходящее не вмешиваться!!!»

Достала пятилитровую канистру и выплеснула жидкость на себя. Ее пробрало ознобом, в носу закололо. Сердце объяло страхом. Кто-то невидимый шепнул в ухо: «Может, не надо?!»

Но решение принято, анонс сделан и люди ждут. А бояться, отступать – это к слабым женщинам. Значит, абсолютно не к ней.

* * *

Димка опять отсутствовал, но сейчас Надя хотя бы не волновалась. Неприятно находить в себе низменные черты, но как хорошо стало, когда змея-искусительница Кассандра исчезла с лица земли! И, скажем честно, помогать в поисках убийцы куда приятнее, нежели пытаться оградить от ее тлетворного влияния самого Полуянова.

Надя еще раз перечитала письмо от своей новой знакомой Маргариты. Неплохо, очень неплохо! Полуянов должен оценить. Она вышла из почтового ящика и хотела выключить компьютер, но внимание привлек ярко-красный зигзаг – «молния» в новостях.

Надя краем глаза взглянула – и замерла.



Самосожжение журналистки у Красной площади! Лиза Горихвост обвиняет в своей смерти Россию! Кадры с места трагедии!



Дрожащими руками Митрофанова кликнула по иконке. Лиза Горихвост – нескладная, некрасивая, с влажными волосами и удивительно сейчас прекрасная – стояла у серой стены. На нее были нацелены несколько камер. Где-то совсем рядом истерили полицейские сирены. Она выкрикнула: «Нельзя жить в мире вранья!» Щелкнула зажигалкой и обратилась в ослепительно-яркий факел. В кадр влетели люди, повалили ее на землю, пытались погасить пламя, но огонь продолжал пылать.

* * *

Федеральные каналы событие проигнорировали, но Интернет и западные средства массовой информации бушевали. Надя с Димой сидели плечом к плечу у монитора.

Лиза Горихвост. Одна из самых «неудобных» правительству журналисток. Ярая противница непроверенной вакцины. Ненавистница подкрученной статистики. Ей неоднократно угрожали, ее обвиняли в клевете – судебное заседание должно было состояться на следующей неделе.

И она не стала ждать сфабрикованных обвинений – сама вынесла себе приговор. СМИ не сомневались: «русская Жанна д’Арк устала жить под постоянным прессингом».

«Она была слишком свободной для этой страны».

Нигде не говорили о том, что Лиза Горихвост лечилась в Клинике ментального здоровья, познакомилась там с медсестрой Касей. Зачем-то водила ее на лекции в Третьяковскую галерею и на выставку Моне. И совершила свое самосожжение через день после загадочного убийства любовницы.

Лиза Горихвост

Мои родители жили, как вся страна, – радовались квартирке в «хрущобе», отчаянно копили на машину и перебивались от зарплаты до зарплаты. А я всегда хотела не банально выбраться из нищеты, но совершить рывок. Перейти в другую касту.

Меня никогда не заставляли учиться – сама жадно хватала все, что могла взять. Любимой темы в школе не было – металась то в биологию, то в юриспруденцию, то в страноведение. И поступать в итоге решила на международную журналистику.

В универ – на бесплатное – попала единственная из класса. Сразу взялась за два иностранных языка, начала осваивать фотографию. Подрабатывала везде, где брали, – водила экскурсии, писала репортажи. Спала стабильно по три-четыре часа.

И уже со второго курса организм начал бастовать. Бесплатный врач рекомендовал покой и умерить амбиции. Платный психиатр предложил ноотропы и транквилизаторы. Конечно, от покоя я отказалась. Без раздумий продолжила гонку и теперь постоянно подстегивала организм стимуляторами, а на головные боли плевала.

Сразу после универа я получила грант на учебу в Штатах. Через какое-то время поехала туда же в аспирантуру. В итоге к тридцатнику в моем активе имелись дипломы МГУ и американская степень доктора философии. А также идеальный английский, приличный французский и работа в московском представительстве крутого информационного агентства, где я стремительно делала карьеру.

Но раз в полгода, осенью и весной, я обязательно ложилась в клинику. Легкие транквилизаторы, витаминчики, массаж, ванны, психотерапия. Без этой подзарядки я не могла. Когда стабильно сидишь в офисе до десяти вечера и спишь по четыре часа, хотя бы две недели в году можно вечерами смотреть на звезды, ходить на флоатинг и потом сладко дрыхнуть до полудня.

Я пока не принадлежала к бомонду – но крутую больничку себе позволить уже могла. Сосновый лес, мраморный туалет, отделение спа-процедур, заказное меню. И медсестры приятные – их, похоже, специально учили «считывать» состояние пациента. Есть у тебя настроение – медичка всегда задержится в палате. Поболтает, улыбнется, комплиментик отвесит. Черно на душе – молча подаст таблеточки или завтрак и выйдет вон.

Больше всех мне нравилась Кася. Глазищи-блюдца огромные, голубые – только утонуть, рука легкая – уколы лучше всех делала. И душа трепетная. Персонал, даже в дорогих клиниках, тебе по обязанности улыбается. Но Касюшка – искренне радовалась, когда мне было хорошо. А когда я хандрила – и у нее губки дрожали.

– Слишком ты нежная. Зачем в медицину пошла? – спросила я однажды.

– Да я б где-нибудь в хирургии и не смогла, – признавалась она. – Я спасать не умею. Зато ухаживать – очень люблю.

На следующий день она принесла мне маленькую подушечку и объяснила:

– Вчера, когда вы спали, шумно было, и вы большой накрывались. А под ней ведь жарко.

Подушечка – не больничная: мягкая, наволочка наглажена, с рукотворным цветочком.

– Сама вышивала?

– Да, – простодушно отозвалась Кася. – На дежурствах-то время есть.

Цветочком своим идиотским и разбила мне сердце.

Лет до двадцати я честно пыталась лепить отношения с мужиками. Ходила на свидания, целовалась, занималась любовью, даже иногда испытывала подобие удовольствия.

А после четвертого курса поехала на английские курсы в Брайтон. Однажды вечером, когда сидела на пляже и ела в гордом одиночестве мидии, мимо проходила девушка. Взглянула мимолетно, приостановилась и молча погладила меня по спине. Никакой там особой нежности – просто провела ладонью от шеи до лопаток. Но меня сразу будто током прошибло. А она спокойно спросила:

– Пойдем?

Я вскочила немедленно.

Мы пришли в отель. Помню, как у стойки регистрации я прятала глаза, а администратор ободрительно улыбался. Помню синее покрывало, как новая знакомая уронила меня на него и рванула на моей груди блузку. А еще навсегда врезалась в память копеечная картинка с Брайтонским пирсом, что висела над постелью. Я смотрела как раз на нее, когда получила первый в своей жизни настоящий оргазм.

С Клэр мы больше не расставались. Я бросила свою общагу и переехала к ней. Мы ходили босиком по пляжу, пили пиво, целовались.

Разговоры обывателей про активных и пассивных – это ерунда и неправда. У нас никакого разделения не было – на «мужчину» и «женщину», на главного и не главного. Мы с Клэр просто любили друг друга. Но разговоров про семью или даже просто совместную жизнь не вели – перспектив никаких. Хотя Клэр жила в куда более свободной стране, родители ее были консервативны и одобрили бы только традиционный брак. Она печально говорила: «Давай наслаждаться, пока есть возможность. Все равно потом в клетку запрут».

По счастью, я наследства от родителей не ждала, поэтому для себя решила: меня выйти замуж за мужика никто не заставит.

Каникулы кончились, я вернулась в Москву. Решительно оборвала отношения со своим тогдашним молодым человеком и поняла, что теперь у меня большая проблема. Россия – это вам не Брайтон. И, раз выбор сделан, мне предстояло или таиться, или стать изгоем.

Хотя психотерапевт не считал меня классической лесбиянкой. Он провел много тестов и уверял: я – бисексуалка. Да, отношения с женщинами более приятны, но влюбиться я могу и в мужчину.

Я жила в России и понимала: с самцом будет проще. Но такого, чтобы голову потерять, мне не попалось. Зато встретилась худенькая, нежная, с преданным взглядом медсестра.

Ее родители-алкоголики не ведали о роли Кассандры в греческой истории. Просто шли в ЗАГС подвыпившие, веселые – по дороге и пришло в голову необычное имечко. На античную пророчицу голубоглазая, с незамутненным взором Кассандра Михайловна и внешне никак не тянула. Впрочем, все вокруг звали ее по-простецки, Касей.

Сейчас, когда все зашло настолько далеко, я гадаю: что, если бы Кася в тот самый первый раз меня просто послала? Или даже не послала, а смутилась бы, начала сторониться?

Здесь, в нашей дикой России, я, конечно, не смела и не пыталась приставать к ней. Но однажды вечером, когда медсестра присела ко мне на постель со шприцем в руках, я провела ладонью по ее спине, как когда-то сделала Клэр. А медсестра – словно дикая кошечка – вдруг выгнулась дугой и сама склонилась ко мне с поцелуем.

Моя первая женщина Клэр была типичной англичанкой: веснушки, молочная кожа, лишний вес. Американские подруги, с которыми я крутила романы в аспирантуре, выглядели еще хуже. Кася в сравнении с ними всеми казалась пришелицей из нереального, волшебного мира. Мне хотелось рисовать ее, слагать ей стихи. Я готова была бесконечно любоваться изгибом ее талии, аккуратной попочкой, ладненькой, крепкой грудью.

И если с западными любовницами мы часто горячо спорили – о политике, книгах, сериалах, экологии, философии, – то в Касин щебет я часто даже не вслушивалась. Мне достаточно было растворяться в ее журчащем тоненьком голоске.

Мое очередное recovery [16]в клинике пролетело, словно мгновение. Расставаться было страшно. Я задала Касе прямой вопрос и получила прямой, без экивоков, ответ. Да, моя возлюбленная выглядела хрупкой и слегка бестолковой, но позицию свою имела. Медсестра, как и я, мечтала выбраться из нищеты, перейти в другую касту. Но понимала: мозги, работоспособность – это не ее козыри. Рассчитывать можно только на спутника, который будет ее содержать. Ну, или спутницу, без разницы – Кася, как и я, была бисексуальной.

– Я хочу быть с тобой, Лиза. Но только если мы сможем нормально жить. И не в России, конечно. Не хочу, чтобы на нас пальцем показывали.

Немедленно увезти в Европу и обеспечить безбедное существование я Касе не могла. Она обещала ждать и пока что приезжать в гости. А я начала работать впятеро, вдесятеро больше, чтобы прибавили зарплату и появилась возможность баловать ее, возить в красивые страны, покупать сапфиры под цвет изумительных глаз.

Но конечной целью было, чтобы меня заметили и позвали в один из европейских офисов. Тут Кася права: в этой стране совместную жизнь с женщиной невозможно себе представить.

Пока что мы встречались пару раз в месяц. Я всегда кормила ее в дорогом ресторане, делала подарки, уверяла, что совсем скоро мы уедем.

– А в какую страну?

– А куда бы ты хотела?

– Ну… я всегда мечтала жить в Лондоне.

– Тогда учи английский. И теннисом займись.

– А почему не просто фитнес? – удивилась она.

– Потому что в Лондоне мы будем ходить на Уимблдонский турнир. Глупо на нем просто есть клубнику, надо хотя бы разбираться в игре.

Она улыбнулась:

– Отличная мысль. Да и форма у теннисисток красивая!

Репетитор по языку и тренер у Каси были лучшие. Занятия языком моя Касенька терпела с трудом, зато теннисом занималась от души. Я иногда приезжала на ее тренировки и умирала от вожделения, когда она порхала по корту в плиссированной юбочке от Стеллы Маккартни.

Да, Кася всерьез готовилась ехать со мной в Лондон. Ах, если бы я могла увезти ее немедленно! Но пусть я была лучшей в московском офисе, в Европу в первую очередь отправляли более заслуженных. Вопрос с переводом затягивался – и моя подруга начала грустнеть. Нет, она не отказывалась от встреч, с удовольствием принимала подарки. Но вопросов, когда подавать документы на визу, больше не задавала.

А вскоре огорошила:

– Я выхожу замуж.

Самообладание меня покинуло. Я забыла, что мы на людях, в дорогом ресторане – и залепила ей пощечину на глазах у официантов.

Она могла вскочить и убежать, но не сделала этого. Прикрыла ладошкой красное пятно на щеке, из печальных аквамаринов глаз закапали слезки.

– Лиза, прости. Я честно ждала – почти год. Но мне уже двадцать шесть, надо в жизни определяться…

– Тебя просто купили, – горько произнесла я.

– Нет, – отозвалась она. – Саша служит в театре. Зарплата – тысяч пятнадцать, по-моему. Но он очень талантливый. У него есть перспективы.

– А ты его любишь?

Она взглянула с вызовом:

– Мы уже спали, если ты об этом.

– Но ты его любишь? – с отчаянием повторила я.

– Нормальный парень. Но чтоб голову потерять – такого нет.

– А в постели с кем тебе было лучше?

– С тобой, – решительно ответила она. – Поэтому я сейчас здесь. И взглянула просительно:

– Давай ты больше не будешь на меня сердиться. В наших отношениях ничего не изменится. Мы будем встречаться, как раньше. А когда у тебя получится – увезти меня в Лондон, я сразу разведусь с мужем и поеду с тобой.