– Не стану отрицать, дорогая моя подруга… Я действительно такой и есть. Романтик.

Они проходят через туннель, пересекают площадь Больших Казематов и выходят на Мейн-стрит. Торговая улица колонии, такая оживленная перед вступлением Британии в войну, сейчас выглядит мрачновато. Ни голубое небо, ни белые фасады не могут развеять атмосферу печали: мало людей в гражданской одежде и много в военной форме, некоторые магазины закрыты, в других покупателей почти нет. Только перед лавками с хлебом, мясом, растительным маслом и табаком выстраиваются очереди из гибралтарцев и испанцев, почти целиком состоящие из мужчин. У входа в административные здания стоят вооруженные часовые, окна заклеены крест-накрест бумажными полосами и завалены мешками с землей. Напротив собора Санта-Марии в газетном киоске, подвешенные бельевыми прищепками, предлагаются вниманию прохожих журналы и газеты с громкими заголовками. «Вермахт на подступах к Сталинграду». «Королевские ВВС наносят удары по Дюссельдорфу и Бремену». «Британский морской конвой прорвал осаду Мальты».

– Но… как? У тебя не было камеры.

У киоска они прощаются. Сокас покупает «Хронику Гибралтара» и «Эль-Кальпенсе» и с газетами под мышкой направляется вверх по улице к Колониальному госпиталю. Елена идет в ближайшие лавки за покупками: пара нейлоновых чулок в магазине «Серуйа», флакон туалетной воды «Золотой петух» от «Герлен», половина блока сигарет «Крейвен» – к счастью, здесь никто не спрашивает талоны на табак у женщин – и карманный электрический фонарик. Потом она наслаждается настоящим кофе в американском баре отеля «Бристоль», где у входа дежурит вооруженный часовой, и идет вниз по улице к порту; задерживается на углу перед большой дверью, рядом с которой на стене висит латунная табличка: «LINE WALL BOOKSHOP»[17]. Елена поднимается на второй этаж.

Левой рукой она стащила с себя джинсовую куртку и сунула её мне. Присмотревшись, я разглядел крошечную стеклянную полусферу, вмонтированную в медную пуговицу. Рокси откинула полу и показала чёрный кабель, который вёл к внутреннему карману, где лежала маленькая серебристая коробочка.

– Добрый день, профессор.

– Это камера?

– Елена, какой приятный сюрприз. Проходи, пожалуйста. Будь любезна… Сумку оставь здесь, если хочешь.

– Ага. Камера наблюдения, разрешение 720, аудио и видео.

Я покивал с умным видом, словно знал, о чём идёт речь, и затем для верности добавил:

Силтелю Гобовичу шестьдесят лет, у него белая бородка, близорукие глаза и лохматая шевелюра. На нем мятые брюки, сандалии и рубашка в клетку, наполовину расстегнутая, так что видна грудь, покрытая седыми волосами. От него пахнет трубочным табаком и старой бумагой, что естественно, поскольку вот уже три десятка лет он хозяин магазина на Лайн-Уолл, где, кроме современных изданий, имеется обширный отдел редких и старинных книг; жилье Гобовича находится над торговым залом и соединено с ним винтовой лестницей. В годы испанской Гражданской войны он вместе с отцом Елены скрывался на Гибралтаре. Елена выучилась в его книжном магазине английскому языку и ремеслу, которое нынче ее кормит.

– Ну да? Здорово!

Кажется, это сработало – Рокси заговорила с большим энтузиазмом.

– Что ты делаешь по эту сторону решетки?

– Ну да, и даже лучше! У неё поток 16,4 мегабита в секунду, и это круче, чем Mpeg 4. Так что можешь…

Она не договорила и внимательно посмотрела на меня.

– Покупки. Надо кое-что приобрести.

Я придал лицу выражение, которое применяют в школе, когда не слушают учителя, но хотят, чтобы он об этом не догадался. (Это выражение часто видел у меня мистер Рейд, наш математик.)

– Ты не понял, о чём я, так ведь?

– Тебе ведь лучше кофе, чем чай… Сварить тебе?

Я покачал головой и спросил:

– Я только что выпила в «Бристоле».

– Это ты тоже нашла в мусорном баке?

– Ну, тогда чаю.

Она рассеянно кивнула и снова нажала на «плэй».

Было так странно снова увидеть всё, что произошло с нами несколько часов назад. Рокси промотала ту часть, где мы пробирались через лес, – до момента падения на ведьмин двор.

Они сидят на террасе, откуда открывается панорамный вид на порт и бухту: на берегу – батареи ПВО, которые защищают постройки, краны, пакгаузы и топливные склады, в море – серые громады военных кораблей, пришвартованных к молам, а чуть дальше, за дамбой, темнеют торговые суда. По другую сторону, на некотором расстоянии, проступают голубоватые и четкие очертания Альхесираса.

(Смотрите, теперь и я это скажу. Она не ведьма!)

– Ты по-прежнему пьешь без сахара?

На экране был виден только кусочек земли, потому что Рокси лежала на животе в высокой траве.

– По-прежнему.

– Пригнись! Она тебя увидит!

Они пьют чай и разговаривают о книгах и о войне: о проблемах с поставками, о том, что читают и что не читают гибралтарцы и жители Ла-Линеа, о состоянии дел в магазине Елены. Силтель Гобович раскуривает трубку и обводит рукой пейзаж:

Это сказала Рокси.

– Когда начинают бомбить, я выхожу сюда посмотреть… Похоже на пиротехническое представление. Война завораживает.

– И что? Превратит в лягушку? Ничего, я готов рискнуть.

– Но это опасно, профессор. Порт совсем близко.

Послышалась возня, а затем «ох», когда Рокси покатилась вниз. После раздалось громкое, тяжёлое «бум» – она ударилась о землю.

– Да, знаю. Это еще больше обостряет восприятие.

– Ой! – сказал я.

Елена смотрит на окна верхнего этажа.

Кажется, Рокси сильно ушиблась.

Изображение помутнело, расплылось и замерло. Теперь большую часть экрана занимало небо, потому что Рокси без сознания лежала на спине.

– А что думает об этом Сара?

– Наверно, было больно! – сказал я.

– Чертовски! – ответила Рокси. – Но только потом, когда я пришла в себя.

Хозяин книжного магазина следит за взглядом Елены и грустно улыбается:

Послышались шаги, а затем снова прозвучали слова, которые я, трусливо оцепеневший, слышал наверху.

Слова на том странном языке. Говорила женщина:

– Бедняжка все послала к чертям. Она говорит, я ненормальный; помогаю ей спуститься в убежище вместе с соседями, которые у нас еще остались, а потом снова поднимаюсь сюда.

– Ал-ву! Ал-ву! Комни!

Примерно так оно звучало. Затем раздалось много всяких непонятных звуков. И я ахнул: экран заполнило лицо женщины. Она наклонилась и смотрела на Рокси, а крошечная камера это фиксировала.

– Как она?

Рокси нажала на паузу.

– Вот, это – она!

У Рокси был такой вид, словно объявила имя знаменитости, выходящей на красную дорожку.

– Как обычно… Она никогда не отличалась крепким здоровьем, а от всего этого еще больше ослабела. Потому и не эвакуировалась со всеми прочими. Хорошо еще, рассудок у нее вполне себе ничего и потребности минимальные. Кроме того, это счастье, что англичане считают книги предметом первой необходимости во время войны и позволяют мне оставаться на Гибралтаре.

Мы смотрели на лицо женщины на экране.

– Она вам по-прежнему помогает?

Сколько ей было лет? Честно говоря, я не очень хорошо определяю возраст. После тридцати люди выглядят примерно одинаково, пока им не исполнится шестьдесят или около того. Тогда они покрываются морщинами и седеют, как дедушка и бабушка Линклейтеры.

Так что женщине могло быть сколько угодно лет – в этом диапазоне. Я заметил морщины на лбу и в уголках глаз. Но, возможно, они появились из-за озабоченного выражения лица. Из-под головного платка выбивалось несколько светлых прядей. Щёки были блестящими, с лёгким румянцем, как яблоки сорта «Пинк лэйди».

– Сейчас совсем мало. У нее сильная астма, а книжная пыль только ухудшает положение. Так что управляюсь сам, как могу.

Рокси снова нажала на «плэй», и лицо женщины начало перемещаться: сначала назад, потом, когда она стала осматривать рану, – из стороны в сторону. Когда-то эта женщина была красивой, но теперь всё портили зубы, потемневшие и стёртые. И сверху, и снизу нескольких недоставало.

Когда она сняла тёмные очки, я увидел глаза – водянисто-голубые, с красными прожилками и бледными веками.

– Я бы хотела ее повидать.

– Ты видел когда-нибудь такого уставшего человека? – пробормотала Рокси. – Кажется, она готова проспать целую вечность.

На экране вновь появилось небо. Зазвучал разговор на чужом языке, из которого я вычленил только «Ин-анн боллд». Женщина произнесла эти слова дважды.

– Она спит. Уже некоторое время, как она не встает раньше полудня. – Гобович заботливо наклоняется к Елене. – А как твой отец?

– Здесь они подняли меня, – пояснила Рокси. Изображение поменялось: появилась стена, потом снова небо. И вскоре стало темнее, потому что они вошли в дом. Картинка опять стала неподвижной. Я увидел потолок и источник света наверху.

– Привет? Привет?

– Хорошо… Вернулся в Малагу и там остался. Стареет в одиночестве и ворчит, как всегда. Переводит своих древних классиков.

Это был другой голос – голос мальчика.

– Ты меня слышишь? Привет? Как ты себя чувствуешь?

– Ты с ним видишься?

Послышались лёгкие шлепки – кажется, кто-то нежно хлопал Рокси по щеке, пытаясь привести её в чувство. Затем заговорила женщина, прозвучали вдох, выдох и слабый стон.

Мальчик что-то сказал женщине, затем раздались кашель и ещё один, мучительный, стон.

– Редко.

– Это я, – сказала Рокси. – Пришла в себя и пытаюсь подняться.

– Власти его не донимают?

Картинка сместилась – видимо, Рокси попыталась сесть. Но затем снова стал виден потолок, когда женщина произнесла:

– Нет, голубушка. Ложись обратно, деточка. Ты сильно ушибла головку. Просто полежи, детуля. Не движься. Тсс.

– Почти нет. В первые месяцы после возращения он должен был регулярно отмечаться в гражданской гвардии. Но уже довольно давно его оставили в покое. Ему шестьдесят семь лет – сочли, что он безобиден.

Голос у неё был мягкий и успокаивающий, с сильным северо-восточным говорком. Но также слышался в нём иностранный акцент. Она говорила как Кристина Нильсен, девочка из моей старой школы, – норвежка, но с акцентом жителей Ньюкасла.

В любом случае, квакающего голоса ведьмы я не услышал, но Рокси об этом говорить не стал.

– На что он живет?

Та ещё немного промотала вперёд.

– У него свой дом, его удалось сохранить. Иногда я посылаю ему кое-какие деньги.

– Тут я просто лежала, а они разговаривали на своём языке.

– Это большая удача, что он смог укрыться там, пока идет война. Многих моих знакомых преподавателей вузов и школьных учителей расстреляли.

Затем промелькнуло изображение фарфоровой чашки.

– Да, ему повезло.

Рокси объяснила:

– Мне тоже повезло. Благодаря всему этому мы с тобой работали вместе.

– У неё там была какая-то жидкость, которой она промыла мне рану на голове. Пахло очень сильно, а щипало вообще ужасно.

Трубка у Гобовича погасла, и он снова ее раскуривает. Елена рассматривает магазин, где книги не только стоят на стеллажах, но и пачками высятся на столе и на полу.

Затем раздался голос женщины:

– Читатели-то есть по-прежнему?

Хозяин магазина качает головой и выпускает облако дыма.

– Как думаешь, ты можешь сесть, цветуля? Давай, садись. Потихонечку. Как чувствуешь?

– Сейчас народу немного: кое-кто из офицеров, матросов и солдат да пара местных библиофилов. Книгу Дринкуотера об осаде тысяча семьсот девяностого года выхватили у меня из рук, как только появился экземпляр, и вчера я продал подшивку «Морской газеты» за тысяча восемьсот первый год за два фунта одному капитану Королевского флота… Но это исключения. Война вывернула у людей карманы.

И тогда они появились оба – Рокси села, и крошечная камера показала всю комнату.

– Стихи, я думаю, все равно хорошо продаются.

На женщине был бесформенный свитер ручной вязки. Пальцы её, длинные и грубые, сплетены в участливом жесте.

– А вот и нет. Сейчас востребован современный роман: тайны, полицейские расследования, приключения… От Эдгара Уоллеса до Сабатини. Развлечение гарнизонной жизни.

Камера обрезала верх головы, но было видно, что лицо у женщины доброе. Она сказала мальчику:

Он на секунду отпускает трубку и, кивнув на стеллажи, разводит руками, показывая собственное бессилие.

– Го-тер свин, Алве. Го-тер свин.

– Здесь бы надо произвести полную инвентаризацию, – поясняет он. – Сделать карточки на последние поступления. Но я так устаю; бывают дни, когда вообще ничего не хочется делать. Тогда я остаюсь наверху с Сарой, читаю, слушаю музыку или ловлю новости по Би-би-си.

Мальчик – очевидно, её сын – был очень похож на мать – от бледных глаз до грязных светлых волос и длинных пальцев. Зубы у него тоже были жёлтые, и часть их отсутствовала. Одежду он носил старомодную: обычные брюки (не джинсы) и рубашку с пуговицами. Тётя Алиса сказала бы, что он выглядит «настоящим умником». Но, по мне, он словно позаимствовал старую одежду своего отца. Странный костюм дополняли свисающие на верёвочке тёмные очки.

– Я могу как-нибудь прийти и помочь.

Комната была тёмная и захламлённая: старинные стулья, заваленный бумагами стол, каминная полка, уставленная вазами и безделушками, кипы бумаги на полу и…

– Я не хочу тебя затруднять. – Он смотрит на нее в нерешительности. – У тебя своих дел хватает.

– Ну! Смотри, до чего они довели дом! – сказал я.

– Никакое это не затруднение. У меня в магазине дела идут хорошо. У меня есть помощник, которому я доверяю.

Рокси засмеялась.

– Давно я у тебя не был. Не проходил через решетку.

– Какой домовитый хозяин! – пошутила она. – Но я понимаю, о чём ты. Знаешь, там пахло…

– Точно так, но это ничего.

Хозяин магазина хмурит брови и становится серьезным.

Она помедлила.

– Не нравится мне эта Испания Франко. Мне не по себе, ты знаешь… Как-то мрачно все.

– Плохо?

– Не только вам, сейчас у многих так. У меня те же мысли всякий раз, когда я прихожу на Гибралтар.

Рокси наморщила нос, словно это могло помочь ей определить запах.

– Теперь ты понимаешь, какое для меня удовольствие твой визит. И если выдастся свободный день и тебе захочется стереть пыль со старых книг, как когда-то, ты знаешь, где они находятся. Я всегда буду рад… Плохо то, что мне нечем заплатить.

– Пожалуйста, без глупостей. В этом нет необходимости.

– Не то чтобы плохо. Просто… так пахнет дом старого человека, где много старого барахла. Наверное, отчасти пылью. Хотя там вроде чисто.

– Я же говорю, времена тяжелые.

Я кивнул. Примерно так пахло в доме бабушки с дедушкой, а ведь они были не очень старые. Мы снова переключились на экран.

– Я у вас в долгу, профессор. Я была так счастлива здесь: я научилась и языку, и ремеслу. Я бы, наверное, осталась с вами, если бы не…

Она умолкает, нахлынувшие воспоминания противоречивы: они горькие и сладкие одновременно. Она обхватывает себя руками, будто ей холодно, а Гобович не отрывает от нее сочувственного взгляда, полного доброты и нежности.

– Как ты себя чувствуешь, голубушка? Головка не кружится? Попробуй встать – аккуратненько, тихонько.

– Ведь это здесь ты с ним познакомилась, да?

– Кажется, она вполне нормальная, – сказал я. – Даже милая.

Она кивает. Потом впервые за долгое время произносит его имя вслух:

– С Мигелем.

– Я знаю, – ответила Рокси. – Хотя подожди.

– Да-да, с Мигелем… Видный парень, я видел его дважды: первый – как раз тогда, а второй – в Альхесирасе, на вашей свадьбе. Ты была самая красивая невеста, какую я только видел в жизни.

– Ты можешь двигаться, цветулечка? Ничего не сломано? Ты так упала…

– С того первого раза прошло три года… Он попросил книгу Финдлея «Северная Атлантика».

– А у нас она была?

Изображение перемещалось – видимо, Рокси шевелила руками и ногами, проверяя их состояние. Затем прозвучал её голос:

– Была.

– Нет, ничего не сломано, спасибо. Я лучше пойду.

– Стало быть, он забрал и книгу, и тебя.

Тут – за кадром – раздался высокий голос мальчика:

Елена медленно качает головой:

– Ты уверена? Тебе не надо уходить прямо сейчас. Это может быть небезопасно, знаешь ли, если у тебя сотрясение мозга.

– Все было не так просто. И не так быстро.

Затем последовал разговор на их языке, из которого я ничего не понял, хотя и расслышал снова слово «Ал-ву». Не видя лиц, было очень сложно о чём-то догадаться, но мне показалось, что женщина чего-то решительно требовала от мальчика.

На самом деле именно так и было. Судно, пришвартовавшееся в те дни на Гибралтаре, называлось «Монтеарагон»: для него это был первый гражданский рейс после восстановления торгового флота, как и для старшего офицера, который три с половиной года войны проплавал на крейсере «Адмирал Сервера». Этому моряку нравились старинные трактаты о навигации, и кто-то сказал ему, что в магазине на Лайн-Уолл таковые имеются. В этом он признался позднее. «Я вошел в магазин, увидел тебя в окружении старых томов, словно озаренных светом твоего присутствия, и подумал: на этой женщине я женюсь. Так я и сделал».

– Останови, – попросил я, и Рокси нажала на паузу. – О чём это они?

– Одиннадцать месяцев брака – это не так уж много, – замечает Гобович.

Рокси пожала плечами:

– В общем-то, да… Не так уж.

– Откуда мне знать?

Мы отмотали назад и включили снова.

Дом в Пуэнте-Майорга принадлежал его семье, а порт приписки судна был Альхесирас; они поселились в этом доме, и Елена начала привыкать к своеобразному быту жены моряка. Из одиннадцати месяцев супружества они едва ли провели вместе три, включая медовый месяц: то месяц, то две недели, или неделя, потом три дня, потом неделя, одиннадцать дней, две недели, девять дней… И когда он навсегда исчез в Масалькивире, они все еще были не слишком хорошо знакомы друг с другом. Возможно, думает она, это к счастью, что не были. Короткий кусочек жизни, который не успел ни превратиться в рутину, ни нанести ущерб отношениям. Нечто прекрасное в скобках, нежный, неуловимый сон.

– Похоже, – сказал я, – она велела ему не задерживать тебя. Это слышно по её тону.

На минуту облако закрывает солнце. А когда оно вновь открывается, бухта и порт сверкают ослепительными вспышками, на фоне которых выделяются серые и черные пятна корабельных силуэтов. На мачте ближайшего судна гордо развевается на ветру британский флаг.

Мы прослушали разговор в третий раз, и Рокси согласилась со мной.

Вернувшись в настоящее, Елена прикрывает глаза от слепящего света и грустно улыбается:

– Да я и сама не хотела оставаться, боялась.

– Я храню эту книгу до сих пор.

Камера повернулась и показала другую часть комнаты. Местами она была так загромождена, что, казалось, башни из бумаг вот-вот обрушатся. На стене висели книжные полки. Книг на них, втиснутых кое-как, было чуть ли не больше, чем во всей нашей школьной библиотеке. Камера двигалась слишком быстро, и я не успевал прочитать названия. Но, похоже, это были старинные тома, а не современные книжки в разноцветных бумажных переплётах. Мелькнул хвост чёрно-белой кошки.



Послышался голос Рокси:

Пытаясь сплести различные версии этой истории, рассказанной несколькими людьми, я так и не понял, почему случилась новая встреча Елены Арбуэс и Тезео Ломбардо. И я до сих пор не знаю, была ли это личная инициатива итальянца или он выполнял приказ. На последнее предположение меня навел Дженнаро Скуарчалупо, который, сидя за столиком закусочной в Неаполе, уверял меня – я храню эти заметки и магнитофонную запись, – что его товарищ действовал согласно прямым указаниям капитан-лейтенанта Маццантини, поскольку тот решил разузнать, чего можно ожидать в такой деликатной ситуации от женщины, слишком много знавшей об отряде «Большая Медведица». Однако после встречи со Скуарчалупо я дважды разговаривал в Венеции и с самой Еленой, и она, не таясь, упомянула о том эпизоде, подчеркнув, что именно Ломбардо по собственной инициативе появился в Ла-Линеа накануне новой атаки на Гибралтар. Как она уверяла, речь не шла ни о тактических расчетах, ни о чувствах. Или, что наиболее вероятно, как раз тогда и появились чувства, которые привели к сложным и опасным последствиям.

– Мне… мне правда надо идти. Спасибо. Благодарю вас.

Женщина появилась перед Рокси, лицо её стало куда менее добрым.

– Но, голубушка, ты так и не рассказала мне, что делала здесь. Ты забралась на нашу территорию. Это частная собственность. Поставлен забор, а ты и твой друг перелезли через него.

– Я… я…

Ясно одно: в этом вопросе, решающем для того, что произошло позднее, чрезвычайно трудно установить истину. По крайней мере, неопровержимую истину. Когда я наконец взялся написать эту историю – через сорок лет после публикации нескольких репортажей в испанской газете «Пуэбло», где я ограничился тем, что рассказал эпопею о корабле-призраке и о тех, кто тогда боролся и умирал (я назвал статью «Троянский конь на Гибралтаре», даже не представляя себе, что однажды из нее выйдет целый роман), – так вот, когда я наконец решился, хозяйки книжного магазина в Венеции и ветерана-водолаза уже не было в живых. Скуарчалупо скончался вскоре после нашего интервью, а о смерти Елены я узнал в новогоднюю ночь накануне 1997 года. Приехав в город, я пошел в книжный магазин и увидел, что он называется уже не «Ольтерра», а «Линеа Омбра», и новая владелица ввела меня в курс дела. Действительно, из тех, кто застал атаки итальянцев на Гибралтар в 1942–1943 годах, не было в живых уже никого. Так что об истории Елены Арбуэс и Тезео Ломбардо я тогда собрал не так уж много свидетельств: записки местного комиссара полиции, о котором я расскажу позднее; упоминание о тех событиях в мемуарах под названием «Глубина и безмолвие», написанных капитаном третьего ранга Ройсом Тоддом, да несколько строк в «Маленьком Уилсоне и большом Боге», автобиографии Энтони Бёрджесса, который служил в британской колонии во время войны. Остальное мне приходится домысливать, иногда сдабривая подробностями, предоставленными мне косвенным свидетелем, который жив до сих пор: это гибралтарец по имени Альфред Кампелло, сын одного из тех, кто близко соприкасался с тогдашними событиями.

– Твой друг. Да, мы видели его, правда, Алве?

Итак, самое важное – то, что произошло в день возвращения Елены Арбуэс с Гибралтара. Когда она вечером работала у себя в магазине на улице Реаль – в правом верхнем углу на первой странице каждого только что полученного издания надписывала карандашом цену, – вдруг звякнул дверной колокольчик, и, подняв глаза, она увидела на пороге Тезео Ломбардо.



Мальчик кивнул с видом страдальца. Было видно, что допрос ему не нравится.

Оба не произносят ни слова, пока идут к морю. Она чуть впереди, он за ней. Идут наугад, без определенного маршрута. Они вместе покинули магазин и медленно шагают куда глаза глядят – туда, где свет чередуется с темнотой. Они даже не взглянули друг на друга. И не обменялись ни одной фразой, если не считать слов «добрый вечер», произнесенных Ломбардо, и «что вы здесь делаете», сказанных Еленой; вместо ответа он неуверенно, почти смущенно улыбнулся. И все; последовало молчание, скорее напряженное, чем неловкое, – оба не столько были в замешательстве, сколько, возможно, выжидали. Потом она попросила Курро остаться в лавке, проследовала мимо итальянца, не разжимая губ и не поднимая глаз, и вышла на улицу, где надо было соблюдать осторожность: до улицы Реаль с ее Торговой палатой, «Англо-испанским кафе» и бесчисленными барами было два шага. Поэтому Елена идет немного впереди, пересекает по диагонали церковную площадь и направляется к улице Мендес-Нуньес, которая упирается в пляж Поньенте. Она ни разу не оборачивается, но слышит его шаги, сначала позади, потом рядом с собой. И, когда город остается за спиной, а впереди проступает море, она повторяет вопрос:

– М-мы потерялись. Женщина наклонилась к Рокси.

– Что вы здесь делаете?

– Да неужели? Что ж, впредь не теряйтесь, а то мы нашлём на вас пасечников.

Она наконец оборачивается и смотрит на него: белая рубашка с закатанными рукавами, смуглый профиль и темные очки, в которых отражается двойное солнце, клонящееся к закату. Главный старшина Тезео Ломбардо, она помнит. Итальянский флот.

Затем она улыбнулась. Это была холодная улыбка, которая говорила: «Я не хочу быть суровой, но не надо меня недооценивать».

Он отвечает не сразу:

Что значило «наслать пасечников»? Я вопросительно посмотрел на Рокси, но она лишь слегка пожала плечами. Так или иначе, звучало это крайне неприятно.

– Я подумал, может, я заберу часы, компас и глубиномер, которые забыл у вас в доме.

Снова этот легкий итальянский акцент, отмечает она. Слова мягко растягиваются, а в конце фразы интонация слегка повышается.

Рокси за кадром рассыпалась в извинениях. По экрану было ясно, что она вышла из комнаты в такой же тёмный и загромождённый коридор и направилась к огромной деревянной двери с небольшим окошком. Её руки пошарили в поисках дверной ручки, а потом Рокси обернулась. Перед ней стоял мальчик.

– Вы так подумали?

– Мне очень жаль, – повторила Рокси, и тут произошла в высшей степени удивительная вещь.

– Да.

– Они вам опять понадобились?

Мальчик робко улыбнулся – из-за маленького роста Рокси камера лишь частично сняла его улыбку. А затем произнёс:

На этот раз итальянец не отвечает. Он стоит неподвижно, глядя на море, сунув руки в карманы, и легкий бриз раздувает воротник его рубашки. Он напоминает, думает Елена, одну из тех старинных статуй не то богов, не то людей, бросивших вызов богам; впрочем, между теми и другими почти нет различий.

– Мне тоже.

Он оглянулся и тихонько добавил:

– Я вам их верну, – говорит она немного погодя.

– Может, мы ещё увидимся?

– Спасибо.

В голосе звучали печаль и надежда. Послышались шаги матери, совсем близко.

Вблизи виднеется волнорез Сан-Фелипе, старая пристань из камней, которая выдается в море, успокоенное слабым восточным ветром. С обеих сторон на берегу, где пестрят пятна водорослей и сгустки нефти, воткнулись в песок баркасы, на которых кое-кто из рыбаков осматривает и чинит сети. Тут и там ожидают выхода в море сложенные в кучу рыболовные переметы, а на расстеленном брезенте высыхают на солнце осьминоги. Ветер доносит запах рыбы из котелка, что висит над костром конопатчика.

– Здесь красиво, – говорит Тезео Ломбардо.

Дверь распахнулась, и мальчик сказал:

– Сюда.

Елена не отвечает. Она убирает со лба непослушную прядь и смотрит на Пеньон – он совсем близко – и на корабли, стоящие на якоре недалеко от берега. Сегодня их целая дюжина разных размеров: большие купцы, нефтяные танкеры и малокаботажные пароходы. На некоторых флаги нейтральных стран: либо они развеваются на мачтах, либо цвета национального флага обозначены на корпусе, хотя на большинстве судов ветер треплет красное полотнище британского торгового флота; и только на одном корабле, черном и длинном «Либерти», – звездно-полосатый американский флаг.

Он поднял руку и застенчиво помахал Рокси, а (почти) чёрная кошка пробежала в самом углу экрана.

– Говорят, готовится очередной конвой, – наконец произносит Елена.

Потом картинка начала дрожать и двигаться вверх-вниз. Раздался топот Рокси – девочка улепётывала со всех ног.

Итальянец молчалив; он будто не слышит ее слов. Пожимает плечами, оборачивается к ней. От неожиданности она смущается. Но быстро берет себя в руки.

И вот теперь она с самодовольным видом сидела передо мной.

– Возможно, – говорит он. – Почему вы так на меня смотрите?

– Из-за вашего выражения лица. Если бы у меня был фотоаппарат, я бы сделала снимок. Вы похожи на волка перед стадом беспомощных овец.

– Говорила я тебе, – повторила Рокси. – Странный язык, примочка, старинные книги, угрозы! Она стопроцентная ведьма.

С виду она спокойна, но внутри ее сотрясает нервная дрожь. И тут она видит, что он улыбается: будто луч света прорезает белой полосой загорелую от солнца и моря кожу.

Глава 14

– Не совсем так, – мягко возражает он. – У этих овец есть пастух и сторожевые собаки.

Я и умолял, и насмехался – но ничто не могло убедить Рокси Минто в том, что она встречалась не с ведьмой.

Оба они смотрят на корабли.

Если вы в чём-то убеждены, то, мне кажется, легче начать упрямиться, чём признать свою ошибку и детское поведение.

– Ну очевидно же, что у ведьмы не будет ни чёрной шляпы, ни бородавок. Это бы её выдало с головой, разве нет? – заявила Рокси.

– Я техник на борту «Ольтерры», – добавляет он. – Занимаюсь починкой, только и всего.

– Значит, её непохожесть на ведьму подтверждает, что она ведьма, да? – раздражённо сказал я. – А если бы она носила чёрную остроконечную шляпу? Тогда как? Это доказывало бы, что она не ведьма?

Елена смотрит на него в крайнем удивлении:

– Вы явились из Альхесираса, чтобы мне это сказать?

Рокси проигнорировала мои рассуждения.

– Может быть.

Она медленно качает головой, словно пытаясь убедить в этом себя.

– У неё есть котёл и чёрный кот.

– Вы говорите, что вы моряк.

– Чёрный с белым, Рокси, – поправил я сердито.

– Ну да.

– А в свободное время, по вечерам, саботажник?

– И что?

Он не отвечает, только бесстрастно смотрит на море. Они стоят плечом к плечу, совсем близко друг от друга. Эта близость смущает Елену, и ей стоит труда не показывать волнение. Она опасается, что он заметит, до чего ей не по себе; и еще – что она может сделать нечто такое, о чем потом пожалеет. И потому, когда она снова начинает говорить, ее слова звучат неожиданно резко:

Она смотрела на меня с глуповатой наивностью и парировала все мои аргументы. Наши голоса звучали всё громче, и мы уже начинали ссориться. Но ссориться я не хотел, ведь Рокси была такой весёлой и смелой.

– Боитесь, что я на вас донесу?.. Поэтому и пришли… чтобы убедиться в своей безопасности?

– Знаешь, я могу доказать, – сказала она, и тут зазвонил её телефон. Бодрая, звонкая песенка, сыгранная на фортепиано, идеально подходила Рокси.

Он снимает темные очки и смотрит на нее пристально, почти с болью, как смотрел бы любой человек, если бы его обвинили в том, чего он не делал.

Она посмотрела на экран, но не сняла трубку. Я вопросительно взглянул на неё.

– Вы заслуживаете объяснений.

– Это мама. Надо идти.

Звучит искренне. Вполне – может, даже слишком. Кто его разберет? Либо он хороший парень, думает она, либо потрясающий актер. Либо и то и другое.

Я и не заметил, что всё это время Рокси была одна. Знаете, где бы я ни находился, всегда кто-то из взрослых есть поблизости. Они приносят сок, проверяют, надел ли ты тёплую куртку, не бегаешь ли с ножницами в руке, – в общем, осуществляют родительский надзор. Но Рокси весь день оставалась без присмотра.

– Которых вы, разумеется, не дадите.

Сердце у нее колотится, и, пытаясь это скрыть, она говорит жестко. Его ясные глаза, чуть потемневшие в лучах закатного солнца, не отрываясь смотрят на нее. Glaucopis по-гречески, вспоминает она. Зеленые, как у Афины светлоокой.

Её телефон перестал звонить и переключился на голосовую почту.

– А вы их ждете?.. Объяснений?

– Где сейчас твоя мама? – спросил я.

– Я не настолько наивна.

Рокси кивнула в сторону дома:

– Я не за этим пришел. И вы понимаете, почему я не могу вам их дать.

– Там.

Елена, занятая своими ощущениями, слушает невнимательно. Нервную дрожь сменяет странное или, возможно, почти забытое чувство: замешательство уступает место приятной уверенности в себе, почти физической. Как будто иссохшая душа вдруг напиталась влагой.

– И она тебе звонит?

– А вы сами откуда?

Мгновение он смотрит на нее в нерешительности, то открывая, то закрывая дужки солнечных очков. Она едва различает в его глазах быструю смену всех «за» и «против». Наконец он сдается:

Рокси тяжело вздохнула, затем соскочила со стула.

– Я родился в Венеции.

– Длинная история. В другой раз, ладно?

– Вы серьезно?

– Конечно. – Он зацепляет очки за пуговицу рубашки и показывает на лодки в песке около волнореза. – Я вырос в мастерской, где делали гондолы.

Казалось, Рокси проткнули иголкой и вместе с воздухом из неё вышли радость, живость и всё такое. Готов поклясться, что даже её взъерошенные волосы поникли. Она заперла дверь гаража и молча положила ключ под камень. Рокси понимала, что я это вижу. А я понимал, что мне доверяют.

– Гондолы?.. Вы шутите.

Она повернулась и, снова с огоньком в глазах, произнесла:

– Да нет, так и есть.

– В полночь.

Вдоль берега идет моторная лодка. Серая, с британским флагом на борту и четырьмя вооруженными матросами. Бесцеремонно войдя в испанские воды, она медленно лавирует между торговыми судами, стоящими на якоре. Итальянец следит за ней взглядом, пока она не скрывается из виду в направлении порта и Пеньона.

– Сегодня?

– Настанет день, и все это пройдет, – говорит он. – Я имею в виду, все плохое.

– Нет. Через десять лет. Ну конечно, сегодня, – Рокси полезла между досками забора.