Некоторые молодые люди мечтают повоевать. Они желают обрести власть над мучениями и смертью! Участие в террористических акциях дает им возможность развернуться, осуществить свои скрытые желания.
Так что же, выходит, садизм — не только социальная, но и психологическая и даже биологическая проблема? Не следует ли сделать вывод, что страсть к насилию и жестокости коренится в самой природе человека? Возможно, это действительно так. Во многих людях горит желание наслаждаться болью чужого человека и полной властью над окружающими.
Редко в истории не обращались с человеческим телом просто как с куском мяса, а ведь это проделывают террористы на наших глазах. Такое ощущение, словно все бросились читать маркиза де Сада.
Глава 6
«СЕКС-КОММУНА № 1» И ДРУГИЕ РАЗВЛЕЧЕНИЯ ЕВРОПЕЙСКОЙ МОЛОДЕЖИ
Западноевропейские террористы в основном были выходцами из хороших семей. Они росли в свободомыслии, им было свойственно высокоразвитое чувство справедливости.
Они были уверены, что вооруженная борьба — единственная возможность изменить что-либо в стране. И единственная возможность изменить самих себя. Они хотели сформировать нового человека, который перестал бы лгать и отказался от всех компромиссов, на которые так часто приходится идти в жизни.
Первая смерть
Сигналом к началу террора, охватившему развитые страны Запада, стал выстрел, прозвучавший в Западном Берлине 2 июня 1967 года. В этот день в городе проходила студенческая демонстрация против визита иранского шаха Реза Пехлеви. Европейские либералы обвиняли шаха в угнетении собственного народа. Демонстрантов жестоко разгоняли полицейские. Выстрелом был убит студент Бенно Онезорг. Это вызвало массовое возмущение в стране. Одна из самых жестоких террористических групп назовет себя «Движением 2-го июня» в память об этом трагическом дне.
Молодая женщина по имени Гудрун Энсслин сказала тогда:
— Нам больше не о чем говорить со старшим поколением. Оно ничему не научилось и абсолютно не изменилось.
Дочь протестантского пастора, Энсслин вскоре примет участие в создании террористической группы «Фракция Красной армии», которую чаще называли «группой Баадера — Майнхоф» — по имени ее первых руководителей.
Вместе с тремя юношами, один из которых обретет вскоре поистине мировую известность (Андреас Баадер), Гудрун Энсслин совершит первый теракт, который сегодня кажется совершенно невинным. В знак протеста против убийства студента Бенно Онезорга они подожгли два универмага.
Поджигателей быстро нашли и посадили на скамью подсудимых. Защищать их взялся молодой адвокат Хорст Малер.
— Этим подсудимым не место в тюрьме, — скажет он судьям.
— Если же тем не менее их отправят в тюрьму, придется Сделать вывод, что в этом обществе тюрьма — единственное место пребывания порядочного человека.
Убедившись, что его красноречие не способно ничего изменить, адвокат Хорст Малер сам возьмется за оружие и присоединится к своим подзащитным.
И еще один голос прозвучал в защиту начинающих террористов. Одна известная журналистка, коммунист и автор постоянной колонки в левом журнале «Конкрет» (и жена его главного редактора Клауса Райнера Рёля) писала: «Прогрессивность поджога, совершенного четырьмя молот дыми людьми во главе с Андреасом Баадером, состояла не в том, что были уничтожены какие-то товары, а в сознательном нарушении закона». Левые радикалы пришли к выводу, что жить по законам общества невозможно, ибо сами эти законы преступны.
Имя этой журналистки — Ульрика Майнхоф. Мать двоих дочерей-близнецов, она неожиданно для всех, кто ее знал, бросила семью, дом и работу и ушла в подполье.
Ульрика Майнхоф надеялась личным примером взорвать общество изнутри, доказать ложность его принципов и заставить людей понять, что дальше так жить нельзя.
Первоначально члены «Фракции Красной армии» не собирались убивать. Криминальные акты должны были служить лишь провокацией, резким звонком будильника, выводящего из состояния летаргии погрязшее в потреблении материальных благ общество. Но молодые люди быстро перешли ту грань, за которой превратились в опасных уголовных преступников.
Ульрика Майнхоф и Гудрун Энсслин помогли Андреасу Баадеру бежать из тюрьмы. Они создали свою «Фракцию Красной армии» и ушли в подполье. Им немедленно предложили помощь палестинские террористические организации, которые располагали избытком оружия и денег и нуждались в политических союзниках.
Палестинцы предложили «Фракции Красной армии» укрыться в их тренировочных лагерях и заодно пройти там курс боевой подготовки. Отныне «красноармеец» мог рассчитывать на постоянную помощь оружием и взрывчаткой.
Единственная размолвка между «красноармейцами» и палестинцами возникла из-за женщин. В палестинских лагерях мужчины и женщины живут отдельно. Немцев это не устраивало. Немецкие террористки требовали полнейшего равноправия, и не только в боевой подготовке, но и в интимной жизни.
«Машина для оргазмов»
В те годы западногерманская молодежь быстро раскрепощалась. Знаменитая «секс-коммуна № 1» существовала с начала 1967 года по ноябрь 1969-го, но оказала значительное влияние на жизнь европейской молодежи.
Коммуна, как витрина современного магазина, показала, какой должна быть жизнь молодежи: все спят на одном матрасе, злят обывателей, пьют жасминовый чай, занимаются сексом и делают мировую революцию. Коммунары отказались от галстуков и от дверей на туалетах. А что же дурного в том, что туалет снабжен дверью?
— Двери дают возможность уединяться, жить отдельно от коллектива, — объяснял лучший коммунар тех лет Райнер Лангханс, — а мы хотели объединить людей.
Все началось с того, что шестнадцать молодых людей собрались летом 1966 года на богатой вилле в Баварии и смотрели чемпионат мира по футболу. Они и не подозревали, что в ближайшем будущем станут звездами грядущих студенческих волнений. Им не нравилась жизнь в Западной Германии, где, по их мнению, «немцы предавались двум своим излюбленным занятиям: тупо вкалывали и жалели себя». Молодые люди хотели большего, чем делать карьеру и вечером решать в магазине, какой из двадцати пяти сортов колбасы выбрать на ужин.
Мудреные дискуссии социалистов о накоплении капитала и о классовой борьбе их тоже не увлекали. Личная жизнь и любовные увлечения важнее. Выход должна была дать коммуна. Любовь, работа и революция — вместе.
Теоретиком коммуны стал Дитер Кунцельманн. Его отец заведовал сберегательной кассой в католическом Бамберге, а сын был прирожденным ниспровергателем основ. Он отказался учиться банковскому делу и писал стихи такого содержания: «Куба, Конго, Вьетнам — долог кровавый след империализма».
Коммунары обосновались в квартире одного писателя, где, помимо матрасов, не было ничего из того, от чего они хотели отказаться по причине своей антибуржуазности.
Все присматривали друг за другом. В магазин выходили только по двое. Собственность считалась тяжким грехом, и Кунцельманн предпочитал надевать чужие вещи. Возможно, никто бы о них не узнал, помимо друзей, если бы им не пришло в голову устроить демонстрацию протеста против приезда тогдашнего американского вице-президента Хэмфри.
— Он похож на придурка из американской кинокомедии, которому нужно размазать торт по физиономии, — заявил Кунцельманн.
Коммунаров схватила полиция и обвинила в подготовке вооруженного нападения на иностранную официальную делегацию. На следующий день о коммунарах писала и говорила вся страна. Дитер Кунцельманн превратился в самое страшное чудовище после Хрущева, стучавшего башмаком по трибуне ООН. Теперь журналисты одолевали их просьбами об интервью, за каждое из которых коммунары требовали тысячу марок. Это решило все финансовые проблемы. Кроме того, они ездили в столицу ГДР, навещали китайское посольство и получали там ящиками красные цитатники Мао Цзэдуна — модное чтение среди левой молодежи — и продавали их желающим.
Они находили массу возможностей напомнить о себе. Когда отмечался юбилей крупного политика, в зал вдруг внесли гроб, из которого выскочил Дитер Кунцельманн и стал разбрасывать листовки. Полиция хватала коммунаров, их беспрестанно штрафовали. Зато у них не было отбоя от поклонниц, и коммунары превратились в первых плейбоев страны. И те, кто раньше не пользовался успехом у слабого пола, спешили наверстать упущенное.
Фриц Тойфель, один из основателей «секс-коммуны № 1», вспоминал:
— Я был невероятно застенчивым юношей, страдавшим от первой большой неразделенной любви. Я хотел изменить мир и самого себя. Мы пытались построить коллективную форму жизни для себя самих и для всего общества. Нам до смерти надоели парные отношения, где один партнер рассматривает другого как свою частную собственность.
Фриц Тойфсль мечтал сделать общество не только демократическим и социалистическим, но и вакхическим:
— Революция должна доставлять удовольствие, иначе никто в ней не станет участвовать. О чем я сожалею, так это о недостатке нежности в народе, распрях среди това-. рищей. Я пытался объяснить людям, которые угнетены, что они в значительно большей степени могут помочь друг другу. Молодые люди не знают, куда им пойти, когда им хочется проявить нежность друг к другу. Для нежности слишком мало места.
Поэтому Тойфель призвал не только «занимать церкви, но и располагаться в них для любви».
Еще одно изречение Тойфеля в те годы стало популярным:
— Все имеет больше смысла и доставляет больше удовольствия, если проникает одно в другое.
Правда, беспорядочные интимные отношения заставляли коммунаров часто обращаться к врачам.
Они переселились в большую столярную мастерскую, где замуровали окна, чтобы соседи ничего не видели. Курение гашиша и прием синтетического наркотика ЛСД считались вполне революционным занятием. Крушение коммуны началось в тот день, когда Лангханс познакомился с фантастически красивой девушкой. Это была Урсула Обермайер (Уши, как ее ласково именовали друзья), со временем она станет самой знаменитой фотомоделью в Германии.
Райнер Лангханс полностью посвятил себя любовным делам и постоянно рассказывал остальным, как хороша в постели его подруга — известная фотомодель Уши Обермайер.
— Это просто машина для оргазмов, — восторгался Лангханс.
Товарищи возмущались, считая, что удовольствия не должны заменять главного — революционной борьбы.
Лангханс хладнокровно отвечал:
— Предать революцию ради женщины — это всегда оправданно.
Этот роман стал концом коммуны. То, что не смогли сделать полиция, суды и политики, удалось этой девушке, которую совершенно не интересовала политика. Ее интересовал только Лангханс, в которого она влюбилась.
Она вызывающе говорила:
— Плевать мне на разницу между коммунизмом и капитализмом.
Ее уговаривали почитать труды классиков левого движения. Она отвечала:
— Буквы для меня слишком непривлекательны.
Остальные коммунары завидовали Лангхансу и критиковали Уши Обермайер:
— Как ты могла купить кока-колу? Ты же бросила свои деньги в пасть империалистам!
Когда все спали, накурившись гашиша, она вставала и приводила себя в порядок в ванной комнате, где не было зеркала, а из крана текла только холодная вода. Она хотела хорошо выглядеть — и все ради Райнера Лангханса. Уши говорила:
— Мой отец всегда клял себя за то, что он ложился в постель с хорошенькими женщинами, а просыпался рядом с какими-то ведьмами. Я не хотела быть такой.
Уши Обермайер платили за съемки такие гонорары, что Лангхансу понравилась новая жизнь. Он стал менеджером своей подруги. Революция ему надоела. И летом 1969 года все кончилось. Лангханс и еще несколько бывших коммунаров распрощались с мятежным прошлым. Они взяли Дитера Кунцельманна за руки и за ноги и выбросили за дверь. На теоретике «секс-коммуны № 1» были длинные мужские трусы, фрак на голое тело и пестрый галстук.
Кунцельманн потом, как ни странно, стал депутатом. Но его официальная политическая карьера окончилась, когда он разбил яйцо о голову правящего бургомистра Берлина Эберхарда Дипгена со словами:
— Счастливой Пасхи, ты, Санта-Клаус.
Фриц Тойфель избрал другую дорогу и оказался в тюрьме. Он был арестован в крайне неудачный для себя момент: за поясом у него был пистолет, а в багажнике машины лежал обрез. Он отсидел в тюрьме пять лет за принадлежность к террористической организации, хранение оружия и подделку документов.
В тюрьме он изобрел свою стратегию выживания, сохраняя подвижность тела и ума. Занимался йогой. Писал письма и сказки. Он сидел в одиночной камере, как и другие террористы. У него были телевизор и кипятильник, так что он мог в любое время выпить чая или кофе. Ему также полагалась настольная лампа для чтения и вделанный в стену радиоприемник с четырьмя программами.
Зато заключенного в камере прослушивали, правда, в этот момент должна была загораться лампочка! Этот же прибор позволял в случае необходимости связываться с надзирателями. Однажды ночью в камере Тойфеля загорелась лампочка и неприятный голос проквакал из динамика:
— Что вам нужно?
Тойфель подал жалобу на то, что его разбудили, когда он вовсе не собирался разговаривать со своими тюремщиками. Аппарат сработал из-за того, что замкнуло отсыревшие в стене провода…
Первое поколение немецких террористов, ушедших в подполье, научилось у коммунаров тому, что можно сплотить людей и вне традиционной семьи. Общество заговорщиков, решил Хорст Малер, адвокат, ставший террористом, подвергает себя меньшей опасности, если дает выход своим сексуальным инстинктам. Поэтому с самого начала в боевой группе было много женщин.
Коммуна, которую основал Ян-Карл Распе, так формулировала свое кредо в сфере равенства полов:
— Мы установили, что потребность мыться, танцевать, готовить еду, мыть голову и причесываться, гулять, водить машину и есть сладкое не зависит от пола.
Основатель террористического «Движения 2-го июня» Бомми Бауман, пролетарское дитя, считал, что имеет право спать с любой женщиной, поэтому в его группе постоянно разыгрывались драмы. «Любовные истории у буржуазных сынков протекали тяжело», — как выразился один из членов группы…
Из палестинского лагеря они вернулись другими людьми, готовыми стрелять и убивать. Больше никаких любительских акций, вроде поджога универмага, решили Майнхоф и Баадер. Они будут брать заложников и убивать прокуроров, судей и правых политиков. А также грабить банки, угонять автомобили, красть чистые бланки паспортов — для того, чтобы машина террора работала бесперебойно.
Во всем этом бывшая журналистка Ульрика Майнхоф сыграла ведущую роль. Во всех других странах по статистике из десяти террористов — восемь мужчин. Внутри «Фракции Красной армии» все было наоборот. Можно сказать, что и саму группу создали три женщины — Гудрун Энсслин, Астрид Проль и Ульрика Майнхоф. Когда полиция составила список самых опасных преступников, находящихся в розыске, то среди четырнадцати террористов оказалось только четверо мужчин.
Ульрике Майнхоф разлука с детьми далась тяжело. Долгое время террористы устраивали ей тайные встречи с дочерьми, но с каждым разом это становилось все опаснее, потому что «красноармейцев» искала вся западногерманская полиция.
Товарищи по борьбе были недовольны мягкотелостью Майнхоф. И постепенно она вырвала из сердца любовь к своим девочкам. После ее смерти в тюремной камере следователи нашли письма детей, присланные ей на Пасху. Она даже не раскрыла эти письма…
«Человек в форме — свинья»
В подполье, занимаясь убийствами и ограблениями, женщины менялись до неузнаваемости. Бригитте Кульман, будучи студенткой, заботилась’ о парализованных больных и считалась «необыкновенно чувствительной». В террористической группе она превратилась в исступленную фанатичку. Заложники, которых террористы захватили, рассказывали, что она вела себя «как надзирательница в концлагере».
В конце 70-х годов в спецслужбах ФРГ обсуждались планы уничтожения основных кадров европейского терроризма. Некоторые западногерманские спецслужбисты даже попытались подобрать людей для ликвидационной группы. Этим занимались Федеральное ведомство по охране конституции и Федеральное ведомство уголовной полиции. Но от этой идеи благоразумно отказались.
Западногерманские власти удержались в рамках закона — террористов постепенно выловили, судили и отправили в тюрьму. Они держались очень стойко, объявляли голодовки.
Предложение о голодовке вплоть до смерти исходило от Гудрун Энсслин. Она писала Баадеру: «Мы можем сказать, что каждые три недели (или четыре, или две — это все равно) один из нас будет себя убивать. До тех пор, пока не прекратится наша изоляция».
Дольше всех во время голодовок держались именно женщины. Габриэле Рольник, Моника Берберих, Гудрун Штюрмер и Ангелика Годер три месяца ничего не ели и только пили чай и минеральную воду.
На следующий день после того, как один из осужденных террористов, Хольгер Майнс, умер в тюрьме от голода, был убит президент западноберлинской судебной палаты Гюнтер фон Денкман. Он не имел никакого отношения к процессам над членами «Фракции Красной армии». Это была месть судебной системе как таковой.
Майнхоф написала из тюрьмы:
«Мы не оплакиваем мертвого судью Денкмана. Мы радуемся его казни. Эта акция была необходима потому, что она показала каждой судейской и чиновной свинье, что и он — и уже сегодня — может быть привлечен к ответственности. Эта акция была необходима потому, что она положила конец разговорам о всемогуществе государственного аппарата…
Мы утверждаем, что человек в форме — свинья. Он не человеческое существо, и мы должны относиться к нему исходя из этого. Бессмысленно пытаться разговаривать с этими людьми, и естественно, что применение оружия позволительно».
В какой-то момент примерно шестьдесят заключенных членов «Фракции Красной армии» и других леворадикальных групп — проводили голодовку по всем тюрьмам ФРГ. Но правительство не шло на уступки, и, убедившись, что голодовки не помогают, осужденные один за другим прекратили протест. Все, кроме лидеров «Красной армии», которые решили покончить жизнь самоубийством.
Служащие тюрьмы обнаружили заключенную Ангелику Шпайтель на полу ее камеры в кельнской тюрьме. Она перерезала себе вены и истекала кровью. На оконном переплете висели обрывки простыни и колготок, связанные друг с другом в петлю. Ангелика первоначально пыталась повеситься.
Баадер, Энсслин и Распе были приговорены к пожизненному заключению — за четыре убийства и тридцать четыре попытки совершения убийства. Они решили уйти из жизни. И в один и тот же день покончили с собой; их соратники пытались назвать это убийством и обвиняли власти в жестокой расправе.
Баадер был левша, но следы пороха и кровь были найдены на его правой руке. И выстрел был произведен в затылок, что крайне редко встречается при самоубийствах. Все это стало поводом для сомнений — не убили ли его? Но эксперты пришли к выводу, что Баадер сделал это специально: в качестве последней мести тюремщикам. Он нажал спусковой крючок не указательным, а большим пальцем.
Гудрун Энсслин повесилась. Она очень исхудала. Повесилась на электропроводе, дважды обмотав его вокруг шеи. Никаких следов насилия эксперты не обнаружили. Предположение, что ее убили, а потом повесили, было отвергнуто — характерный рубец от петли на шее был прижизненным повреждением.
Ее не могли и силой засунуть в петлю, потому что в таких случаях жертву нужно крепко держать, и остаются кровоизлияния в тканях. В ее крови не было ни алкоголя, ни каких-либо других видов токсичных или иных препаратов, которые могли свидетельствовать об отравлении или о приведении в бессознательное состояние.
Расследование самоубийств Баадера, Энсслин и Распе продолжалось долго. Генеральный прокурор обвинил их адвокатов в том, что они проносили в тюрьму оружие и даже взрывчатку — их никто не осматривал. Парламентское расследование установило, что надзиратели время от времени разрешали осужденным ходить по тюрьме или собираться в одной из камер. Они могли общаться с другими заключенными, которые, вероятно, и передали им деньги и оружие.
Для осужденных террористов в западном крыле тюрьмы города Целле оборудовали десять звуконепроницаемых камер: в них не слышно ни звуков из соседних камер, ни шагов в коридоре. Дождь можно видеть в окно, но не слышно звука капели. Не слышно даже звука проходящих мимо поездов.
В западнобёрлинской тюрьме Моабит построили камеры-одиночки, заключенные круглосуточно контролировались с помощью телекамер. Но и это не помогло.
В один субботний день Ульрику Майнхоф нашли мертвой в ее камере. Она висела в петле, скрученной из полотенца и прикрепленной к оконной решетке.
Ее родственники и товарищи по «Фракции Красной армии» утверждали, что Майнхоф убили власти. Ее смерть ознаменовалась вербовкой новых членов группы и новыми террористическими акциями. Со временем несколько террористов, которые предпочли прекратить борьбу, признались, что с самого начала знали: Ульрику Майнхоф никто не убивал, она совершила самоубийство, но следовало утверждать обратное, чтобы иметь повод для продолжения борьбы.
Историческая развилка
Французский философ Андре Глюксман полагает, что каждые двадцать лет новое поколение заявляет о себе на полях сражений или в демонстрациях протеста. Очередная смена поколений произошла в 1967–1968 годах, когда во многих странах восстала молодежь.
После этого мир стал иным. Не изменилось социально-экономическое устройство ни одного государства, но изменился химический состав атмосферы, в которой живет общество. Справедливо назвать те события революцией. Но это была, если можно так выразиться, революция духа. Ломая стену молчания, лжи, ханжества, унижения, сокрушая закоснелые формы существования общества, взбунтовавшаяся молодежь помогла осознать ценность и достоинство человеческой жизни.
Парижские студенты в мае 1968 года сооружали баррикады, но не хватались за оружие и ни в кого не стреляли. Они предлагали остановиться и задуматься.
Они добились своей цели. Им не только разрешили слушать любую музыку, носить длинные прически и одеваться так, как кому заблагорассудится. Они заставили общество задуматься над такими проблемами, как противоречие между духом и властью. Но этих бунтовщиков принято упрекать в непоследовательности, в склонности к балагану.
Последовательность — качество положительное, пока оно не переходит в тупое упрямство и узость мышления. Тухлые яйца и булыжники приличной тяжести входили в арсенал студентов. После баррикад — что могло стать следующим шагом? Винтовки и бомбы? Это была историческая развилка, которая развела взбунтовавшуюся молодежь в разные стороны.
Один из лидеров парижской молодежи Даниэль Кон-Бендит после 1968-го ушел работать воспитателем в детский сад, потом примкнул к движению «зеленых». Он разошелся во мнениях с теоретиками ультралевого террора, которые полагали, что с помощью революционного насилия можно ускорить процессы преобразования общества.
А некоторая часть молодых бунтовщиков взялась за оружие. И с тех пор в Париже повсюду — даже на Елисейских полях — разгуливают автоматчики: французы боятся террористов. Правда, теперь они в основном боятся алжирских боевиков.
ПРОЩАНИЕ С ГЕРОЕМ
В Париже я когда-то беседовал с человеком, которого ультралевые террористы считали одним из своих учителей.
Не так-то просто попасть в Елисейский дворец — резиденцию президента Французской Республики, даже если тебя ждут и ты пришел точно к назначенному времени. Пришлось томиться на небольшом крылечке, в окружении полицейских, пока дежурные за запертой дверью выясняли то, что им положено знать.
Потом мне выдали карточку «Посетитель Елисейского дворца» — взамен паспорта, который первым делом отобрали. Охранник по внутреннему дворику провел к подъезду, на втором этаже передал — с рук на руки — местному дежурному. Тот проводил в приемную — небольшую комнату без окон, с деревянной вешалкой. Не успел скинуть плащ, секретарь распахнула дверь, и я, от волнения едва не растеряв все свое хозяйство — магнитофон, фотоаппарат, блокнот, ручки, — оказался лицом к лицу с человеком, чье имя, окруженное героическим ореолом, было известно мне еще с юности.
Вышколенные секретари закрыли двери. Хозяин кабинета уселся в кресло возле журнального столика и пресек мой маневр с магнитофоном:
— Это не интервью, просто беседа. Я не могу давать интервью без разрешения президента республики.
— Но я могу, по крайней мере, написать о нашей беседе? — спросил я.
Разрешение было дано. Мы разговаривали чуть меньше часа (следующий посетитель уже томился в приемной), и я пытался запомнить все, что он говорил. Но разве это возможно! Разве передаваемо изящное строение его фраз, остроумных и резких, но часто уклончивых, выдающих в нем опытного полемиста. А как красноречивы были его жесты! Их элегантность напоминала о том, что мой собеседник не только, что называется, из хорошей семьи, но и получил образование в одном из лучших учебных заведений Парижа.
В наглухо закупоренном кабинете с зашторенными окнами было жарко, но попыхивавший сигарой хозяин, надо полагать, чувствовал себя превосходно. От пронизывающего взгляда его голубых глаз, признаться, временами становилось не по себе. Он, без сомнения, обладал умением разбираться в людях. Умением, приобретаемым в ситуациях драматических. Например, в тюрьме, где хозяин кабинета, советник президента Франции, известный деятель левого движения, идеолог партизанской войны Режи Дебре провел три года.
Когда я впервые услышал его имя? Скорее всего, осенью 1967 года, когда в Боливии был убит профессиональный революционер Эрнесто Че Гевара, а его друг и единомышленник Ре Жи Дебре — арестован.
Но в 1967 году мне было всего десять лет, интерес к политической жизни только пробуждался. Вот события 1968-го запомнились крепко: и среди них — майское восстание студентов в Париже, поддержанное рабочими и в горячке тех дней названное революцией. Тогда часто звучало имя Режи Дебре, одного из вдохновителей мая 1968-го.
В свой первый студенческий год в Московском университете я прочитал некоторые работы Дебре и кое-что о нем самом. Тема молодежного движения была модной. Все ждали продолжения, новой волны, еще более высокой и грозной. Доказывали ее неизбежность-даже после того, как стало ясно: что-то изменилось, протест молодежи против общества в той же форме навряд ли повторится.
«Властитель дум» Герберт Маркузе, чьими трудами зачитывались студенты-гуманитарии, ушел из жизни и из споров современеных философов. Франц Фанон, идеолог партизанской войны в третьем мире, забыт. Руди Дучке, вождь восставшей западногерманской молодежи, остался не у дел и умер при странных обстоятельствах. Даниэль Кон-Бендит, самая популярная фигура парижских баррикад 1968-го, поклонник Нестора Махно, ни о каком бунте больше не думает. Его друг Йошка Фишер занялся политикой, что со временем позволит ему стать министром иностранных дел ФРГ. А Дебре…
Режи Дебре учился в Высшей нормальной школе — учебном заведении для элиты, изучал марксизм и экзистенциализм. В формировании его взглядов особую роль сыграла война в Алжире. Для него это была боль, скажет он позднее, такая же, как для американцев — Вьетнам.
Когда во время студенческих каникул в 1961 году Дебре взял билет до Нью-Йорка, пересел на самолет до Майами и оттуда направился на Кубу, он, вероятно, и не подозревал, что поездка определит всю его дальнейшую жизнь.
Он предложил революционному правительству Фиделя Кастро свои услуги в качестве учителя и был очень хорошо принят. Кубинцы радовались каждому человеку, который хотел им помогать. Острый ум и готовность служить революции привлекли к нему внимание и Фиделя Кастро, и Эрнесто Че Гевары, который был после революции вторым человеком на Кубе.
Они подолгу беседовали. В 1966 году Дебре стал профессором философии в Гаванском университете. Тогда же начал работать над своей знаменитой книгой «Революция в революции? Борьба вооруженная и политическая в Латинской Америке».
Дебре полагал, что ведущая революционная роль принадлежит интеллигенции и студентам, что революция начнется с какого-то очага вооруженной борьбы, который нужно вовремя разжечь, что партизаны создают революционную ситуацию и потому вполне можно обойтись без авангардной марксистско-ленинской партии.
В марте 1967 года Дебре последовал за Че Геварой, который за два года до этого с небольшим отрядом отправился в Боливию поднимать там народ на восстание.
Эрнесто Че Гевара родился в Аргентине. «Че» — это междометие, обращение друг к другу, так часто называют аргентинцев. В 1953-м он закончил медицинский факультет в Буэнос-Айресе и поехал в Гватемалу, где сформировал леволиберальное правительство Хакобо Арбенс. Но его свергла морская пехота США, и Че убежал в Мексику, где познакомился с Фиделем Кастро. Вместе с кубинцем Че Гевара участвовал в партизанской борьбе в горах Сьерра-Маэстра и командовал одной из партизанских колонн, которые вошли в Гавану.
После победы Фиделя он стал начальником департамента промышленности Института аграрной реформы, затем президентом Национального банка и министром промышленности. Но мирная и спокойная жизнь была не для него.
Че Гевара руководствовался теорией герильи — малой войны партизан против огромной армии. Герилья — это война слабых против сильных, безнадежно малого числа герильеро против значительно превосходящих сил противника. Герилья — вариант тотальной войны, не придерживающейся традиционной формы военных действий, не имеющей фронта, не отделяющей регулярную армию от гражданского населения.
Сила герильеро состоит именно в том, что у него решительно ничего нет, нет даже надежды на успех борьбы. Как ни парадоксально, но именно безнадежность ситуации составляет психологическое превосходство герильеро. Лишь тот, кто ставит на карту во имя борьбы собственную жизнь, может считать отравданным лишение жизни других.
А противнику есть что терять: собственность, блага, привилегии, безопасность, собственную жизнь, которой он дорожит, а также жизни тех, к кому он привязан или за которых в ответе…
Теория герильи будет взята на вооружение и так называемыми городскими партизанами, то есть ультралевыми террористами. Дебре провел в лагере Че шесть недель. 20 апреля Дебре схватили боливийские солдаты, брошенные на поиски Че. А 7 октября 1967 года отряд Че Гевары был разгромлен боливийскими рейнджерами, которыми руководили агенты ЦРУ. —.
Узнав, что Че Гевара убит, Дебре гордо сказал, что готов разделить судьбу погибших партизан. На суде он вел себя исключительно достойно. Приговор — тридцать лет тюрьмы — выслушал мужественно. Но ему повезло. Правящий режим был свергнут, новое правительство освободило его из застенков, а президент Чили социалист Сальвадор Альенде предоставил Дебре политическое убежище. Они были единомышленниками. Альенде охотно с ним беседовал и говорил своему юному другу Режи Дебре, что его цель — «полный, научный, марксистский социализм в Чили, уничтожение буржуазного государства».
В очерке «Проблемы революционной стратегии» Дебре много места уделил Чили. Он считал «неразумным оптимизмом» уверенность своего старшего друга Альенде в том, что можно победить в революции без вооруженной борьбы. Когда в результате военного переворота в 1973 году правительство Альенде было свергнуто, многие вспомнили те слова Дебре.
Вернувшись на родину, Дебре полностью отдался литературному творчеству. Он писал в год не менее одной книги — публицистику и беллетристику почти в равной пропорции. Видимо, для него это были годы активного осмысления (а может быть, и переосмысления?) собственного прошлого, своих взглядов на революционный процесс и методы обновления общества.
С 1974 года он включился в политическую борьбу во Франции, участвуя в избирательных кампаниях Франсуа Миттерана. В 1981 году начал работать в Елисейском дворце.
Когда социалист Франсуа Миттеран впервые был избран президентом Франции, я был потрясен, узнав, что его советником по внешнеполитическим вопросам стал Режи Дебре, один из самых блестящих французских публицистов. Тот самый Дебре, чьи работы вдохновляли студентов, штурмовавших, казалось, самые основы буржуазного государства. Человек, призывавший к социалистической революции и к свержению власти буржуазии, делит с нею власть… Одна из тех метаморфоз, которые хорошо известны истории!
Что думает об этом сам Дебре?
— Я никогда не был анархистом и не выступал против власти. Пошел вместе с Че Геварой, потому что считал своим долгом защищать идеи, которые мне близки. Для меня это было своего рода продолжением освободительной борьбы французских партизан, сражавшихся против нацизма. Я боролся против латиноамериканских диктатур. Я интернационалист.
Из своего прошлого, — продолжал советник президента, — я извлек некоторые уроки. Теперь я не верю в профессиональных революционеров. Не надо приезжать в чужую страну и делать там революцию. Французу незачем отправляться для этого в Латинскую Америку. Экспорт идей невозможен.
Меня не в чем упрекнуть! — горячо сказал Дебре. — Как я попал в Елисейский дворец? Я никогда не считал себя политиком. Когда левые пришли к власти, я счел своим долгом присоединиться к ним, внести свой вклад в их работу. Это логично. Помимо всего прочего, я друг Миттерана. Когда он покинет Елисейский дворец, я уйду вместе с ним. Власть как таковая меня не интересует.
Я спрашивал Дебре и о революционных событиях 1968 года, которые оказали такое мощное влияние на молодежь во всей Европе и в том числе стали причиной возникновения левого терроризма. Правда, в те майские дни самого Дебре не было в Париже. Он сидел в боливийской тюрьме.
— Хочу напомнить, — говорил Дебре, — что события начались с того, что в университете Нантер попытались ограничить сексуальную свободу молодежи. Теперь такой проблемы не существует, никто молодежь не ограничивает. Восстание в Париже сыграло значительную роль в развитии французского общества, прав и свобод, эмансипации женщин. Поэтому можно сказать, что май 1968-го был успешен. Между прочим, лидеры восстания — в основном, ныне они занимают правые позиции — работают в газетах, на телевидении, занимаются рекламой и завидно преуспевают. Но сейчас во Франции не революционная эпоха. Я бы хотел, возможно, другого, но нужно исходить из того, что есть. Во Франции больше никто не хочет насилия, даже революционного насилия, и этим идее революции нанесен смертельный удар.
Дебре не хотел говорить о прошлом. Он отвернулся, нахмурился. Патом пересилил себя и спросил, что происходит в Москве. Это было время «перестройки и гласности».
— Честно говоря, я хотел бы быть на вашем месте. Вам так много предстоит сделать в вашей стране, — неожиданно заметил он, и голос его прозвучал молодо.
Может быть, именно так он звучал у того, прежнего Дебре…
Через квартал от Елисейского дворца я спустился в метро. На станции муниципальный рабочий в зеленой униформе срывал старые плакаты — слой за слоем, освобождая место для новых: на носу была очередная предвыборная кампания. На миг возвращались к жизни политики вчерашнего и позавчерашнего дня, чтобы тут же кануть в небытие или вернуться в историю.
«ИНТЕРНАЦИОНАЛ» ПОД КРАСНОЕ ВИНО
Только люди латиноамериканской культуры могут быть так выразительны в жестах и словах. Фредерико посмотрел на меня обжигающим взглядом и сказал:
— Я считал, что Сталин бывал неоправданно жесток, но теперь сожалею, что он не успел выполнить свою миссию и расстрелять всех предателей социализма.
Фредерико — преуспевающий писатель из Сальвадора. Он левый. Он социалист. Он никогда не был в Восточной Европе, на Кубе или в Северной Корее, но уверен: те, кто отверг реальный социализм, преступники.
Фредерико несколько лет прожил в Германии, спасаясь от репрессий на родине. По его словам, ФРГ — гнусная страна, где нет настоящей свободы. Помимо немецкого, он свободно говорит по-английски и по-французски, но избегает европейцев и североамериканцев.
В поезде, который вез писателей, журналистов, издателей и художников из Мадрида в небольшой город Хи-хон на побережье Средиземного моря, вдохновенно пели «Интернационал», «Красное знамя» и другие популярные песни республиканцев времен гражданской войны в Испании.
Красная Астурия, шахтерская провинция на севере\' страны, верна своему революционому прошлому.
Европейцы и североамериканцы — в основном супружеские пары преклонного возраста, подтянутые джентльмены и стройные старушки, — видимо, сочли эти песни народными… Они неумело подпевали и с восторженным удивлением смотрели на астурийцев, которые умеренно пили красное вино, обнимали друг друга и вспоминали свою юность.
— Я и сейчас коммунист, — с гордостью сообщил мне молодой журналист из Мексики, чьи густые и длинные волосы были собраны сзади в косичку, — И ненавижу североамериканцев.
Он скорее анархист и очень уважает Троцкого.
Астурийцы, собравшиеся в поезде, родились уже после окончания гражданской войны, при Франко. Они примерно одного возраста — поколение молодежной революции 60-х.
Три десятилетия назад в Испании не могло быть таких демонстраций и митингов, как в Париже, Западном Берлине или Риме. Зато у левой испанской молодежи был более осязаемый противник — диктатура генералиссимуса.
Спор под окнами «Дона Мануэля»
Споры о социализме продолжались и в самом Хихоне. Латиноамериканцы и испанцы спят долго, пьют утренний кофе, когда в некоторых других странах уже обедают. Дневная жара, которая в Хихоне смягчается легким бризом, вскоре возвращает их в постель. На обед и сиесту закрываются даже магазины. Полнокровная жизнь начинается после четырех вечера.
Вечерами более молодая часть населения города начинает обход увеселительных заведений. Ввиду обилия последних прогулка может затянуться до первых петухов.
Путешествие такого рода совершенно безопасно даже для чужака. Собственно, чужаков в Испании и не бывает: каждый входящий в кафе, бар или дискотеку легко и непринужденно присоединяется к компании. Наутро случайного собутыльника могут и не узнать, но, пока продолжается вечер, ты — лучший друг и приятель.
Вечерами пожилая часть жителей рассаживается за столиками, выставленными по всей длине главной улицы города. Официанты картинно поднимают бутылку с сидром над головой и наполняют подставленные стаканы.
Льющееся тоненькой струйкой местное яблочное вино шипит и слегка пенится. Астурийцы никогда не выпивают свою порцию до дна, а остатком сидра прополаскивают стакан и передают соседу. Теплой мягкой ночью сидр располагает к долгим беседам. До самого утра через открытое окно в мою комнату в маленьком отеле «Дон Мануэль» доносились отголоски все тех же споров поколения 60-х.
Пако Тамбо Второй
Почему писатели любили собираться в Хихоне? Это родной город президента Международной федерации политического и детективного романа Пако Тамбо Второго. Пако невероятно энергичный человек и любитель кока-колы. Он пьет этот напиток литрами и иногда участвует в международных конкурсах, соперники в которых должны определить, в какой стране произведена та или иная бутылка кока-колы. Говорят, что некоторые конкурсы Пако выигрывает.
Его отец — Пако Тамбо Первый увез семью в Мексику, спасаясь от экономических трудностей захолустной франкистской Испании. В Мексике их жизнь устроилась. Младший Пако стал известным в испаноязычном мире писателем. Теперь он созывает в родной город писателей со всего мира, чтобы поговорить о детективах и политике.
На встречи с писателями приходило едва ли не больше людей, чем когда-то в городах и весях Советского Союза. Когда писатели встречались с публикой, один из них — немец — всегда был в шляпе. Сначала это казалось странным, потом оказалось, что писатель был прав — из-за шляпы его-то и запомнили лучше, чем других.
Пако Тамбо, не отрывающийся от бутылки с кока-колой, вспоминал:
— Мне было девятнадцать лет, когда полиция разогнала студенческую демонстрацию в Мехико. Лицо у меня было в крови, а книгу, которую я держал в руке, мне втоптали в грудь.
Ему вторил американец Гарри Купер, смуглый и пузатый, в мятых брюках:
— Моя литературная карьера началась в 1966 году, когда я стал выпускать в школе подпольную газету. Затем губернатор Рейган, будущий президент, исключил меня из Калифорнийского университета за участие в антивоенной деятельности. Для меня писательство всегда было лишь продолжением моей политической деятельности.
Дети Маркса и кока-колы
Молодежь 60-х презирала буржуазную, «западную» демократию. Она хотела заменить парламент демократией масс и Советами. На самом деле она укрепила то, против чего боролась.
Капитализм, который радикально настроенные молодые люди считали своим врагом и который хотели устранить, изменялся вместе с ними.
Настроенные антиамерикански, они в конечном счете помогли прорыву в Европу культурной стилистики Америки, культуры больших городов, либерализма и терпимости.
Они не имели ничего общего с социализмом, они лишь драпировались в его экзотические одежды. Они держались социалистического выбора потому, что прекрасно понимали: реального социализма в их стране не будет. Но их завораживал авангардизм, красивые жесты, бунтарская мудрость.
Они сражались с империализмом и капитализмом, не представляя себе, что враг современной цивилизации придет в ином обличье — терроризм, национализм, сепаратизм, этнические чистки.
Дети Маркса и кока-колы, они на самом деле хотели лишь усовершенствования того, что уже имели. Они верили, что вот-вот в закрома человечества будет свезен гигантский урожай, который позволит накормить всех нуждающихся.
Крутые парни
Раскованность молодежи 60-х была направлена против всего тяжеловесного и косного, формального и старообразного. Молодые люди считали себя, говоря современным языком, «крутыми» и незакомплексованными.
Отказ от мира взрослых начался с одежды. Именно этот эстетический выпад оказался самой большой провокацией. Они отказались от костюмов и галстуков, аккуратных платьев и пышных причесок. До этого невозможно было представить, что девушки начнут носить не юбки, а брюки и джинсы.
Различия в одежде между мужчинами и женщинами стерлись настолько, что наметился некий гермафродитизм во внешнем облике современных молодых людей.
Считалось, что мужчины должны носить более короткие, а женщины более длинные волосы. До середины 60-х это правило казалось незыблемым. Прическа четырех музыкантов из «Битлз» воспринималась как вызов. Внезапно все переменилось. Исчезли такие слова, как «друзья» и «подружки». Все стали говорить о «партнерах» и «партнершах».
Молодежь 60-х добилась того, что отклонения в поведении и одежде, любые формы экстравагантности встречаются обществом с большей терпимостью. Кто четверть века назад мог предположить, что юноши станут носить кольца в ушах и в носу и это не вызовет удивления или протеста?
Они все еще верят
Для большинства людей 1968 года существовало только их собственное поколение, пролетариат и остальной мир. Они были не столько единомышленниками, сколько сверстниками. Тех, кто был старше, списали. Тех, кто был младше, не принимали в расчет.
Они и поныне, будучи пятидесятилетними, считают себя молодыми и полагают, что никогда не состарятся. Их вера в себя опирается на наивную гордость тем, что они владеют теоретическим достоянием, недоступным остальному миру. Они все еще верят, что мир можно изменить революцией.
Мир социализма, государства пролетариата были необходимы им как фон, на котором они так выигрышно смотрелись. После поражения реального социализма все, что было дорого бунтовщикам, ушло в прошлое. Огонь, который разожгли люди 1968 года, угас.
Но они не могут забыть о своем славном прошлом. Они впервые заставили говорить о себе как о политической силе в 1960 году, когда японские студенты, продемонстрировав ярость и напор, сорвали визит американского президента Дуайта Эйзенхауэра в Токио. А затем взорвались южнокорейские студенты, которые заставили уйти в отставку своего президента Ли Сын Мана.
В начале 60-х начались волнения и в студенческой среде Западной Европы и Северной Америки. Тогда же их стали называть «новыми левыми». Этот термин придумал американский социолог Чарлз Райт Миллс, который написал работу под названием «Письмо новым левым». Но эти люди, которые когда-то с красными знаменами выходили на улицу и строили баррикады, повзрослев, вернулись домой и устроили себе благополучную жизнь. Они с ностальгической тоской вспоминают ушедшую молодость и устраивают «круглые столы» на тему: «От красного флага — к черному роману».
Глава 7
МЕЩАНСКОЕ СЧАСТЬЕ, ИЛИ ТЕРРОРИСТЫ НА ПОКОЕ
«Фракция Красной армии» продолжала действовать и после смерти ее вождей. Но она уже не представляла такой опасности. Постепенно политический террор в ФРГ был подавлен.
Немецкий опыт показал, что борьба с террором требует высокой квалификации. Немецкие террористы, казавшиеся неуловимыми, стали попадаться один за другим после того, как уголовная полиция ФРГ создала современный, оснащенный мощными компьютерами центр, обзавелась необходимой техникой и разработала современную тактику борьбы с террором.
Вечерние посиделки в немецкой контрразведке
Через несколько лет после того, как лидеры террора отправились в тюрьму, в Федеральном ведомстве по уголовным делам мне показали лишенное окон и оборудованное кондиционерами помещение, где в случае необходимости заседает антитеррористический штаб. Оливково-зеленый рабочий стол для заседаний длиной в пятнадцать метров, несколько телефонов, ряды стульев, экран для проектора и видеомагнитофоны…
Под землей находится бомбоубежище с автономной системой обеспечения электроэнергией, криминалистической лабораторией, компьютерами, помещениями для пребывания высокопоставленных гостей, например генерального прокурора, и даже с собственной кухней для поддержания сил в дневное и ночное время. Здесь сосредоточена лучшая информационная и криминалистическая техника, которая только есть в Европе.
Между прочим, основные подразделения Ведомства по уголовным делам находятся в Висбадене, неподалеку от казино, в котором играл Федор Михайлович Достоевский.
Ключевую роль в борьбе с терроризмом сыграла немецкая контрразведка — ведомство по охране конституции, которое занимается противодействием шпионажу, терроризму, правому и левому экстремизму.
Федеральное ведомство по охране конституции получило под Кельном самое совершенное здание, которое имеет госбезопасность на Западе. Семь этажей, пять внутренних двориков. Широкий защитный пояс с видеокамерами и пуленепробиваемыми будками для сторожей.
После четырех часов дня в огромном здании Ведомства по охране конституции — так называется немецкий комитет госбезопасности — безраздельно царствуют уборщицы. Шествуя по залитым ослепительным светом молочно-белым коридорам, они очищают кабинеты от несекретного мусора. Немецкая госбезопасность работает без сверхурочных.
Разговаривали мы в стандартной комнате с белыми крашеными стенами. На стол был водружен белый же кофейник. Сотрудник отдела по работе с общественностью подкрутил кран отопления, но было прохладно.
Сотрудник отдела по борьбе с терроризмом был очень представителен и авторитетен: серый костюм, белая рубашка, круглые очки в металлической оправе.
— Разница между полицией и нашим ведомством состоит в том, что полиция расследует уже совершенные преступления, а мы стараемся предотвратить совершение преступлений, — объясняют немецкие контрразведчики.
Ведомство по охране конституции утверждает, что восемьдесят процентов информации оно получает из открытых источников. Остальные двадцать процентов добываются путем вербовки агентуры, тайного наблюдения, секретного фотографирования, подслушивания телефонных переговоров и перлюстрации переписки. Правомерность каждой такой операции изучается затем специальной комиссией бундестага.
Если же ведомство выясняет, что кто-то из членов радикальной организации совершил уголовно наказуемое деяние, то передает на него материалы в полицию. Ведомство по охране конституции не имеет права проводить аресты, обыски и вести следствие. Немецкое общество не хочет искушать всевластием даже самых преданных своих защитников.
Его сотрудники в силу профессиональной подозрительности исходят из того, что под каждой овечьей шкурой обязательно прячется волк. Но успехи немецких правоохранительных органов очевидны.
Старшее поколение террористов из «Фракции Красной армии» и из «Революционных ячеек» в основном сидит в тюрьме. Из нового поколения заметнее других «Ячейки антиимпериалистического сопротивления». Но они уже не так опасны.
Нынешние левые террористы занимаются террором в свободное от работы время. Они не такие профессионалы, какими были «красноармейцы». Много дискутируют, много пьют пива и пишут длинные письма непонятного содержания. Каждые полгода они пытаются что-нибудь взорвать. Обычно в вечернее время или по выходным. Нападают на чиновников невысокого ранга. Поэтому к «ячейкам» плохо относятся террористы старшего поколения, они считают, что молодежь их позорит.
После объединения Германии на территории бывшей ГДР тоже появились крайне левые. Они объединились в «Бригаду имени Розы Люксембург новой Народной армии ГДР». Об этом мне рассказывали в Ведомстве по охране конституции земли Бранденбург.
— Сейчас эти люди в западной части Германии увидели, что их ожидания не сбылись, история пошла иным путем, — говорил Йорг Милбрадт, который руководит отделением по борьбе с правым и левым экстремизмом. — Теперь эти настроения появились в Восточной Германии. Пока особой опасности они не представляют.
Самое опасное, по мнению немецких контрразведчиков, состоит в том, что немецкие ультралевые налаживают сотрудничество с исламскими террористическими группировками. Таких групп в Германии четырнадцать. Они объединяют примерно двадцать тысяч человек. Они пользуются поддержкой Ирана, Алжира, палестинцев. Всего в ФРГ живет два миллиона из шести миллионов европейских мусульман.
Идет исламизация турок, которые прежде были вполне светскими. Появились члены организации «Братья-мусульмане».
Ведомство по охране конституции считает, что все официальные представители Ирана в Германии (работающие в посольстве, консульстве, торговых бюро) занимаются пропагандой идей аятоллы Хомейни. Тем же занимается «Исламский центр в Гамбурге»: это идеи экспорта исламской революции.
Но это мы забежали далеко вперед, а в 80-е годы многие террористы исчезли бесследно, и в ФРГ долго не могли понять, где же они скрываются…
Палец со шрамом
В 1983 году молодая женщина по имени Ева обосновалась в небольшом городке-спутнике Дрездена, в маленькой однокомнатной квартирке. Ее устроили на работу в типографию «Дружба народов».
У Евы была крохотная зарплата, но она разъезжала на советской «Ладе» и сразу же получила квартиру. Удивленным соседкам Ева объяснила, что она почти что политэмигрантка, — ей пришлось из-за симпатий к социализму покинуть ФРГ, где она родилась, и искать убежище в социалистической ГДР. Но кое-какие деньги на обзаведение она привезла из ФРГ.
Осенью 1983 года Ева дала объявление в местной газете: «Ищу подругу для пеших прогулок с целью совместного проведения времени». На объявление, правильно истолковав его смысл, откликнулась ее ровесница Рената, злоупотреблявшая алкоголем и столь же равнодушная к мужчинам.
Позднее Рената расскажет: «Мы любили друг друга в течение четырех лет, виделись почти каждый день, спали вместе».
Во имя новой любви Рената даже сумела ограничить себя в выпивке. Отпуск и выходные дни они проводили в экскурсиях, которые организовывала женская туристическая группа дрезденского комбината «Роботрон». Ева всех фотографировала, пленки они проявляли вместе с Ренатой в ее ванной комнате.
В подвале на железнодорожной станции в Дрездене находился тир «Общества содействия развитию спорта и техники». Рената занималась здесь стрельбой и однажды привела Еву. Та становится постоянной посетительницей тира, получает членский билет спортивного общества, в который регулярно вклеивает марки об уплате членских взносов. Она стреляет из советской малокалиберной винтовки, но ее успехи невелики.
Зато когда тренер дал Еве пистолет, то увидел, что она обращалась с ним так, словно знала его назубок. Ей ничего не надо было показывать и объяснять.
Тренер и не предполагал, что Ева так же умело обращается и с другими видами оружия, например с ручными противотанковыми гранатометами советского производства, которые «красноармейцам» поставляли палестинцы.
Счастье Ренаты и Евы оказалось недолгим.
Осенью 1985 года одной из сотрудниц типографии, где работала Ева, попался в руки экземпляр западногерманского журнала «Штерн» с фотографией разыскиваемой полицией террористки Инге Витт. На этой фотографии Инге Витт была как две капли воды похожа на Еву из типографии «Дружба народов».
Журнал передавали из рук в руки, чтобы познакомиться с боевой биографией Инге Витт.
В начале 70-х она вошла в террористическую организацию «Движение 2-го июня», потом перешла в «Фракцию Красной армии», которую больше знают как «группу Баадера — Майнхоф».
Инге Витт обвинялась минимум в четырнадцати тяжелых преступлениях. Она участвовала в убийстве президента западноберлинской судебной палаты Гюнтера фон Денкмана, в похищении председателя берлинского Христианско-демократического союза Петера Лоренца, в похищении венского промышленника Михаэля Паль-мера. В 70-е годы дважды бежала из тюрьмы.
Витт, считали эксперты, самоуверенна, талантлива как организатор. В 1981 году тяжело ранила полицейского, который пытался остановить ее за то, что она в Париже ехала на мотоцикле без шлема.
По типографии поползли слухи: новенькая, Ева, на самом деле террористка из ФРГ. Это объясняло ее упорное нежелание фотографироваться вместе с товарищами по работе и постоянные поездки в Берлин.
Ева все опровергала, и Рената верила своей подружке. Но окончательный удар их отношениям был нанесен ревностью. Прежняя, брошенная любовь Ренаты съездила в ФРГ и на плакате среди других разыскиваемых преступников узнала Еву. Кроме того, на плакате была фотография правого указательного пальца Инге Витт со шрамом.
Вернувшись домой, она пришла к Ренате, где застала ее вместе с Инге Витт, и спросила счастливую соперницу:
— У тебя есть шрам на правом указательном пальце? Витт побелела как мел.
Бывшая подруга сказала Ренате:
— Ты живешь вместе с убийцей!
Но Рената по-прежнему любила Инге Витт. Она выгнала из квартиры прежнюю любовницу. Ночью в постели Инге призналась Ренате: да, она убивала полицейских, но во время демонстраций, чтобы спасти товарищей от преследований, дубинок, слезоточивого газа и тюрьмы.
Садоводы-любители
Инге Витт пришлось сменить квартиру. Она продала мебель, а цветной телевизор подарила своей подруге. В лесу они вместе сожгли пленки и снимки, на которых была изображена Витт.
— Я перееду в Берлин, — обреченным тоном сказала Витт, — а оттуда в Йемен.
Она действительно покинула город. Рената продолжала получать от нее любовные письма, правда, без обратного адреса.
21 марта 1987 года, в день рождения Ренаты, Инге тайно ее навестила и принесла в подарок связанный ею самой пуловер. Рената вспоминала: «В тот раз мы виделись и любили друг друга в последний раз».
Министерство государственной безопасности не отпустило Инге Витт в Йемен, а придумало ей новую биографию — теперь она Ева Шнель, которая родилась в Москве, вдова. Ей поручают заниматься детскими лагерями отдыха на комбинате тяжелого машиностроения имени Карла Либкнехта в Магдебурге.
Но и эта крыша оказалась ненадежной. Место, которое она заняла, было обещано другому человеку, и коллеги встретили Инге в штыки.
Они с удивлением отметили, что новенькая позволяет себе командным тоном разговаривать с начальством, непонятным образом сразу же получила двухкомнатную квартиру, и в нарушение всех законов социалистического общества к ней немедленно явились мастера, чтобы привести квартиру в порядок.
Инге, правда, пыталась подружиться с коллегами. Она подрабатывала помощником осветителя в кабаре и доставала билеты для всего отдела.
Она сменила четыре машины за два года, что было вовсе непостижимо для соседей. Инге в порядке очередности моет общую лестницу, но кое-как и сухой тряпкой, что еще больше раздражает соседей.
Любвеобильная Инге нашла себе новую подругу. Это была пятидесятилетняя директриса гимназии — она замужем, у нее взрослый сын, но семейного счастья нет. Вдвоем они возделывали крохотный садовый участок. Между посевами картофеля, салата и помидоров появился автомобильный прицеп — приют любви с оранжевыми занавесками на окнах.
Последний день на свободе
Когда осенью 1989 года началось крушение социализма в Восточной Германии, Инге Витт вовсе не была этому рада.
В заводской многотиражке «Мотор» она дала отповедь противникам партии:
«Меня воротит с души от вас… Ваша мелкотравчатая глупая политика использования народного гнева для целей, которые никому не ясны по-настоящему, полностью игнорирует реальные проблемы обновления… Что случилось с нашими трудящимися? Они что, потеряли рассудок?»
Последний день на свободе она провела вместе с подругой, школьной директрисой. Они вдвоем поехали на День учителя в Гарц. Инге представили как «вдову, которой трудно живется». Она действительно плохо выглядела, казалась усталой и утомленной. Новым знакомым она рассказывала, что теперь, после крушения ГДР, намеревается открыть пиццерию под Магдебургом.
Вернувшись в Магдебург, она пошла вместе с подругой к себе домой, чтобы вместе провести ночь. Возле дома ее ждала полиция…
Они хотели простой и спокойной жизни
Заключительная глава в истории целого поколения западногерманских «красноармейцев» оказалась трагикомической.
Не было ни одного плаката о розыске опаснейших немецких террористов с надписью: «50 тысяч марок вознаграждения!» — на котором не было бы их фотографий, а они были неуловимы, как фантом.
Немецкую полицию постоянно сбивали с толку ложными сообщениями о том, что кого-то из «красноармейцев» видели в Дамаске, а кого-то в Нью-Йорке, что они готовятся к новым акциям и запасаются оружием и взрывчаткой. На самом деле почти все они были в ГДР.
Они отправились в Восточную Германию не за помощью в революционной борьбе, не для того, чтобы пересидеть трудное время и вновь нанести удар по западногерманскому империализму, а в поисках спокойной и простой жизни, которой они сами себя когда-то лишили, решив заняться террором.
Криминалистам пришлась отказаться от привычного тезиса, что «красноармейцы» опасны всегда, что они меняют страны, но не прекращают борьбы.
Террористы, вселявшие ужас в западных немцев, превратились в обычных граждан, их интересовали только личное счастье, работа, дом, душевный покой.
Как они попали в ГДР?
Некоторые немецкие террористы попытались получить помощь от социалистических соплеменников еще в начале 70-х годов, но безуспешно. Руководители социалистической части Германии не знали, как им относиться к левым террористам. С одной стороны, они поддерживали всех борцов против Федеративной Республики, с другой — формально осуждали террор как немарксистскую форму борьбы.
В 1973 году с фальшивыми документами попытался въехать в ГДР Бомми Бауман, основатель террористической группы «Движение 2-го июня». Его без шума арестовали, поместили в следственную тюрьму министерства государственной безопасности и долго допрашивали. Немецкие чекисты интересовались внутренним положением во «Фракции Красной армии» и в «Движении 2-го июня». Через три месяца его выпустили, дали пятьдесят марок, минуя собственный паспортный контроль, вывели через замаскированную под обои дверь в западную часть вокзала Фридрихштрассе в Берлине, и он вернулся в ФРГ.
«В то время они нас не выдавали, но и не оказывали настоящей поддержки», — вспоминает Бомми Бауман.
В середине 70-х годов один посредник поинтересовался в Восточном Берлине, не примет ли ГДР основателей западногерманского левого терроризма Ульрике Майн-хоф, Гудрун Энсслин и Андреаса Баадера. Руководители социалистического государства ответили отказом. В Восточном Берлине соглашались принять одну только Майн-хоф, обменяв ее на арестованного западного агента, да и то только потому, что она когда-то состояла в компартии Западной Германии.
Только в тех случаях, когда немецкие террористы отправлялись к палестинцам, они могли на несколько часов вступить на землю ГДР. Но палестинцам всякий раз приходилось предупреждать МГБ, что они действительно ждут немецких друзей в гости.
Из Западного Берлина «красноармейцы» перебирались в Восточный и садились на самолет в аэропорту Щёне-фельд. Они предъявляли фальшивые документы одной из арабских стран, но бдительные пограничники ГДР были предупреждены и хладнокровно штамповали липовые бумажки.
Один из террористов рассказывал потом:
— Доходило до гротеска. У нас были арабские паспорта, но мы нисколько не были похожи на арабов. У одной из женщин в нашей группе был соломенно-белый парик. Но пограничники ГДР ни на что не обращали внимания.
ГДР согласилась принять и спрятать террористов только с тем условием, что они больше никогда не станут участвовать в боевых акциях. Восточная Германия сильно зависела от займов и кредитов, предоставляемых ФРГ, и не хотела портить отношения с Бонном…