Лена закатила глаза.

Глава тридцать восьмая

– Я хотела как лучше, – протянула Ольга, – не знала о твоем отношении к сладкому.

– Вы не тронули бисквит, – уточнила я, – Света сестру выручила. Ольга Гавриловна, почему вы только Лене торт принесли?

– Так Светлана ела мороженое, – объяснила свекровь.

– Она могла потом и пять порций кремового безумия слопать, – скривилась Лена, – влегкую.

– Тортом полакомилась не ты, а Света? – уточнила мать Федора.

– Да, – ответил вместо Лены Кузя, – на видео записано. Смотрите. Мухина-старшая отходит, Света отрезает от кусища половину, откладывает ее на пустую тарелку и начинает есть другую часть. Спустя время Елена показывает кому-то пустое десертное блюдо.

– Она его Ольге Гавриловне демонстрировала, – сказала я.

– Где Федор? – продолжал наш властелин компьютеров. – Он разговаривает в компании мужчин. Нины не видно. Вскоре уходит Екатерина, у девочки разваливалась высокая прическа, наверное, она пошла ее поправить. Елена и Света сидят за столом, о чем-то болтают. Лицо у Лены радостное, в нем нет и намека на плохое отношение к Светлане. Следующее видео, которое сейчас покажут, сделано через четырнадцать минут после того, как Светлана съела торт. Жену Федора, обняв за талию, уводит из зала младшая сестра. По походке Светы кажется, что она слегка перебрала спиртного, но нам известно, что супруга Мухина почти не употребляет алкоголь. Когда сестры достигли двери, к ним подошел хозяин.

– Федор, о чем вы беседовали? – спросил Александр Михайлович.

– Я спросил у жены, куда она направляется, – объяснил Мухин, – Светлана не большая любительница тусовок, два часа, и она устает. Но это был мой день рождения, нельзя уходить хозяйке. Лена объяснила, что у сестры закружилась голова. Я поглядел на супругу, ну, немного бледная, только и всего. Света прошептала:

– Сил нет совсем.

Я попросил:

– Полежи немного в своей комнате, потом непременно вернись.

Они ушли, а я вернулся к гостям.

– Что происходило далее, попало на видео, которое сняли спустя двадцать минут после того, как жена именинника покинула зал, – продолжил полковник. – Видите, Лена с очень встревоженным видом, растянув в улыбке губы, почти бегом приближается к Федору, что-то шепчет ему на ухо, тот быстро удаляется. Потом Лена идет к доктору Невзорову, туда же спешит и Майя Петрова. Они уводят врача. Гости не среагировали на исчезновение хозяина, основная масса присутствующих уже была подшофе. Через семь минут в зале появляется Майя, она уводит меня и Дашу. Нины и Кати в зале давно нет. Девушки, куда вы подевались?

– Стилист плохо закрепила прическу, – обиженно пробормотала Екатерина, – она в танце развалилась. Я пошла к себе в комнату, хотела сама заколоть волосы, ничего не получилось, я психанула, заревела, макияж потек… В таком виде назад не вернешься, я умылась и спать легла. Вечно у меня невезняк!

Катя шмыгнула носом и замолчала.

– Нина, а ты где время проводила? – осведомился Семен.

Вторая девочка захихикала.

– Если пообещают не ругать, расскажу.

– Говори, – приказал Дегтярев.

Нина зашептала:

– Коньяк я попробовала у дяди Феди из фужера. Ниче так! Выпила весь… И упс! Быстро опьянела, еле-еле домой ползла, боялась, что мамочка заметит. Спать легла.

– Пьяный подросток позор семьи, – произнес Кузя.

– Точно! – обрадовалась Нина.

– Хорошо, мы вас выслушали, – сказала я, – а теперь викторина под вопросом: кто такая фокусница? Зачем она на самом деле приезжала к Мухиным?

На экране появилась та, что называла себя Татьяной Смирновой. Видео показывалось в замедленном режиме. Иллюзионистка черепашьим шагом двинулась по дороге к дому приема гостей, ее догнала другая дама.

– А почему бабушка в одном платье без верхней одежды? – удивилась Катя.

– Потому что в моем распоряжении была только съемка, которую сделали летом, – пояснил Кузя.

Два изображения слились в одно.

– Добавим толщинки, – завел Кузя, – изменим причесон…

– Вау! – выдохнула Катя. – Не знала, что так можно.

– Очень транно, что ты не в курсе, – удивился Семен, – подобные программы можно купить. Хотя у Кузьмина она профессиональная.

– Да это Ольга Гавриловна, – ахнула Лена, – офигеть.

– Меня за «офигеть» ты сладкого лишаешь, – протянула Нина.

– Бабуль! Зачем ты спектакль устроила? – изумилась Екатерина.

Ольга Гавриловна молчала.

– Вы нам сказали неправду, – укорил ее Дегтярев, – вы определенно знали, что Георгий, новый сантехник, сын покойной Ирины Леонидовны. Когда вам в голову пришла идея избавиться от Светланы, то показалось очень удобным подставить Макнина-Норина. Он уже один раз отбывал заключение за убийство.

Полковник потер ладонью затылок.

– Ольга Гавриловна умная женщина, она мыслила логически. Очень дорогую минералку покупают для Светы. Остальным она не нравится. Фирма, которая выпускает этот товар, получает претензии от покупателей: почти каждый, сворачивая крышку, режет пальцы острыми краями жести, из которой она сделана. Надо бы исправить дизайн. Однако нынешний владелец торговой марки не спешит внять голосу разума. Его отец придумал оформление бутылки, поэтому ничего не меняют.

Александр Михайлович откашлялся и продолжил:

– Светлана тоже травмировала пальцы, поэтому в ее спальню теперь приносят открытые бутылки. Ольга Гавриловна рассчитывала, что Георгий, которого она попросила отвернуть крышку, порежется. И не ошиблась. Какие мысли были у старшей Мухиной? На пробке обнаружат кровь слесаря, открытая бутылка, в которой растворено лекарство, стоит на тумбочке… Наверное, вы предполагали, что Светлана к утру точно умрет. У них с мужем разные спальни, Федор на дне рождения выпьет, после ухода гостей не пойдет к жене, а ляжет спать. А утром вместо живой Светы найдут ее труп. Ясное дело, супруг потребует назвать причину внезапной кончины молодой жены. Быстро выяснится, что она приняла большую дозу лекарства, подключится полиция. На тумбочке найдут бутылку и крышку со следами крови, сделают анализ, прогонят по базе и… Опля! Георгий! Конечно, что-то могло пойти не по плану, но вы-то, Ольга, рядом, вы можете «случайно» подсказать полиции, в каком направлении надо двигаться. Но вышло иначе. Почему? У кого-то есть ответ?

– Я привела Свету в спальню, – зашептала Лена, – она легла. Я пошла в ее туалет, поправила макияж. Минут десять провозилась. Вышла. И поняв, что сестре плохо, она не дышит, побежала за помощью.

– Большинство непрофессиональных преступников совершают множество ошибок, – сказал Сеня, – основная из них: полагать, что ситуация будет развиваться так, как он задумал. Ан нет, как правило, получается с точностью до наоборот. Мухин не хотел подключать полицию, позвал нас. А мы заметили странности. Стеклянная бутылка была тщательно протерта, а на крышке остались следы крови. У нас возникли вопросы, которые мы не стали никому из семьи задавать. Бутылки в спальню Светланы попадают уже открытыми. Откуда тогда на тумбочке крышка? Как Георгий попал в комнату жены Федора? Он решил отравить Светлану? Мотив? Предположим, это ненависть к единокровному брату. Но почему уголовник, который отсидел немалый срок, не вымыл крышку от бутылки? Он не знает ничего о дактилоскопии? А если Света сама отравилась, то где пустые блистеры от таблеток?

– Дилетант всегда совершает ошибки, – заметил Дегтярев, – да и мы порой бываем не очень внимательны. Как Георгий получил работу у Мухина? Он встал на учет в фирме, которая размещает на своем сайте объявления ищущих службу. Владеет этим бизнесом знакомая Майи. Она сказала, что вот так, в один момент, может вызвать только Макнина-Норина. Но плохо знает его, он у нее впервые. И что дальше? Увы, не только дилетанты совершают ошибки. Но и профессионалы тоже. Мы догадались задать Петровой важный вопрос только сейчас, пока вы к нам ехали. Внимание. Запись.

Кузя ткнул пальцем в клавиатуру. В комнате раздался голос Петровой:

– Слушаю.

Теперь заговорил Сеня:

– Скажи, ты согласовала с Ольгой кандидатуру сантехника Георгия? Я веду речь о том дне, когда он впервые приехал в усадьбу, когда засор случился.

Послышался смешок.

– Естественно.

– Несмотря на форс-мажор? – удивился Собачкин.

– Без разрешения Ольги в поместье даже комары не летают, – усмехнулась Майя, – даже если начнется пожар, то прежде чем вызывать парней с брандспойтами, надо осведомиться у матери Федора, можно ли обратиться за помощью к пожарным. Конечно, я поспешила к Ольге Гавриловне и сообщила:

– Нам могут прислать Георгия Норина, вот его данные, которые он в фирму представил. Мать… Прости, не помню ее имя, фамилию, она умерла, отец тоже…

Хозяйка махнула рукой.

– Зови его.

После того как Норин выполнил работу, я доложила Мухиной:

– К сантехнику нет претензий. Мне он понравился.

– Отлично, – ответила она, – увольняй того, кто к нам по вызову не приехал. Бери на службу Норина.

– Завтра отдам его данные на проверку начальнику охраны, – сказала я.

– Не стоит беспокоить по уши занятого Никиту Олеговича из-за мужика, которого нанимают водопроводчиком, – ответила хозяйка, – подпиши с ним договор.

Кузя выключил запись.

Дегтярев кашлянул.

– Странная беспечность. Ведь сантехник может быть вхож во все помещения усадьбы. Почему же Ольга Гавриловна не захотела, чтобы его изучали, как всех, под микроскопом?

Наверное, план избавиться от Светланы созревал у свекрови давно. И вдруг! В поместье нанимается внебрачный сын Петра! Он лучший кандидат на роль убийцы. Уже отсидел! Преступник. Наверное, Ольга Гавриловна быстро придумала, как ей действовать. Макнин-Норин считает, что мать Феди понятия не имеет, кто он такой. И вообще, не царское это дело интересоваться личностью водопроводчика. Ольга Гавриловна твердой рукой ведет хозяйство. Да, есть управляющая, но пожилая дама в курсе всего, что творится в доме, как в парадных комнатах, так и в закоулках. Она оплачивает счета, мимо нее муха не пролетит. Одного не понимаю, чем вам невестка досадила?

– Она хотела убить мою маму! – закричала Нина. – Не тетю Свету! Разозлилась за то, что мамулечка спит с дядей Федей в тайной комнате. Они там всегда втроем! Да, да, да! И нечего на меня так смотреть! Я все знаю!

Елена ахнула.

– Нинуша! Что ты несешь?

Дочь вскочила.

– Нет, мамочка, лучше у себя спроси: что вы все в той спальне делали? Да, да! Я догадалась, кто мой родной папа! Я все видела! Я сидела в шкафу!

Глава тридцать девятая

– В шкафу? – обомлела Ольга Гавриловна. – Где? В каком?

Нина вскочила с дивана, подбежала к столу, выдернула из коробки ворох бумажных салфеток и начала их рвать.

– Перестань, – велела мать.

– Сама прекрати, – огрызнулась дочь, – ты не имеешь права учить меня хорошим манерам!

Грубое ругательство, которое слетело с языка школьницы, возмутило бабушку. Ольга Гавриловна всплеснула руками.

– Нина! Немедленно замолчи.

– Нет, это ты заткнись, – пошла вразнос девочка.

Потом она бесцеремонно показала на мать Федора пальцем, подбежала к Дегтяреву и застучала кулачком по столу перед полковником, одновременно крича:

– Старуха постоянно меня дергает, в уши шипит: «Интеллигентные люди так себя не ведут!» А как они себя ведут? Как? Как бабка? Или как мать? Что плохого я делаю? Трояк по матишу принесу? Это фигня! А они! Я попросила у папы скутер! В гимназии все на них ездят!

– Не смей называть моего отца папой, – зашипела Катя.

– Хоть удавись от злобы, но он и мой папочка, наши матери с ним вдвоем спят! – скорчила мину Нина. – Правда, тебя он больше любит, чем меня. Это факт! Катька все, чего она попросит, получает. А мне сразу орут:

– Катюша отличница, а ты троечница убогая!

И мать меня ненавидит! Ругает постоянно!

Лена встала и приблизилась к дочке.

– Дорогая, ты права. Я порой бываю строга, но это лишь из любви к тебе.

Нина отбежала в другой конец комнаты.

– Отстань, не лезь, не трогай меня! Сейчас я все расскажу. Мамаша несколько раз в неделю приносит мне в кровать чай. Типа ягодный. И стоит, пока я весь не выпью, приговаривает:

– Витаминный напиток в твоем возрасте необходим. А я…

Нина истерично рассмеялась.

– А я… лохня в ботах! Верила! Хлебала! Только последний глоток сделаю, спать охота, сил нет. И дрыхну до утра. Мамашка чай в разное время приносит, то в девять, то в десять. Тока подумайте! Мне много лет, а я храплю, когда все тусят! Дерьмо получаю всю свою жизнь. Еще совсем маленькой им давилась! Недавно в голове рассвело, мысль прикатила: разве одни витамины и младенцам, и взрослым назначают? Ваще странно. И с этой мыслью я в гимназию поперлась.

Нина глубоко вдохнула и выдохнула.

– У нас в классе есть парень, кто, не скажу. Он в тот день мне рассказал, что мать у него старая, ей сорок два года, богатая. А отчиму двадцать пять, он нищий. Понятненько всем? Жена мужа ревнует, боится, что он найдет другую и уйдет. Дура, конечно! Те, кто на баблосах спит, от бабла не свинтят. Но у матери одноклассника комплекс пенсионерки. Всех молодых горничных ногой под зад, набрала в дом баб-яг! Но все равно ей стремно: заснет она, а муж пойдет к горничной. Ха! Типа он археолог, мумий любит. Жены-птеродактиля ему мало, он хочет еще динозавров. Ну и начала она муженька вечером, после того как они шпили-вили, кефиром поить с таблетками от бессонницы. Вещает одноклассник, все ржут, а меня осенило. Вдруг Ленкин чаек как напиток для того мужика? Договорилась я с подружкой, когда мамахен с чашкой вопрется, я ей пустое СМС отошлю, а Наташка должна позвонить моей мамане, помолчать и трубку бросить.

Нина опять расхохоталась.

– Знаю Ленку! Она меня одну оставит, в коридор побежит, никогда при мне ни с кем не шуршит. Секретики у нее, блин!

Нина обвела взглядом присутствующих.

– Кому слово «блин» не нравится, заткните уши, захлопните пасть. И че? Приперла маманька сраную кружку, сотовый запищал.

Нина улыбнулась.

– Сработало! Ленка чашку на тумбочку и вон из спальни. Я встала, чай в банку перелила, в шкафу спрятала, легла, глазами хлоп-хлоп, типа ща захрапачу. Мамандель возвращается.

– Уже выпила?

Я в ответ:

– Ммм, сплю.

И давай сопеть! Она ушла, я встала бодренькая, думаю, че в том напитке? Утром потащила стекляшку в гимназию.

Нина потерла руки.

– Молчите? Слушаете? Большая перемена у нас час длится. Обед, потом гуляй в парке. За мелкими воспитатель следит, старшие сами по себе. Я через забор перелезла и бегом в торговый центр. Школа от него неподалеку, пять минут пешком. В этом центре есть лаборатория, платные анализы делает, сдала я банку и сказала: «Живу с отцом и мачехой. Понять не могу, че она меня чаем опаивает на ночь?» На следующий день ответ получила: в напитке снотворное. О! Интересненько. Матери обычно детям стараются поменьше лекарств давать. А моя! Зашквар! Несколько раз в неделю почти с рождения доченьку любимую травит. Зачем? Когда я дома нахожусь, не мешаю Ленке, не лезу к ней. Сижу у компа или в телефоне. Ладно, в пятницу я опять с подругой договорилась. И все сработало, только на этот раз Наташка типа рекламой гудела: «Предлагаем вам скидку…» Мамахен ее куда подальше послала, ко мне вернулась, а я хр-хр-хр! И чашка на тумбочке пустая. Ленка ушла, свет погасила. Ха! Я зажигать люстру не стала, в окно луна светила, что надо, то видно, тихо на айпаде играла. Где-то минут через двадцать слышу шаги в коридоре. Я планшет выключила, сплю. Мамашка дверь в мою спальню приоткрыла, спросила: «Нина, тебе дать денег на завтра?» Во какая хитрая! Решила, что я услышу такой вопрос и сразу заору: «Да!» – перестану спящую изображать. А я лежу, соплю. Створка закрылась, шаги дальше по коридору звучат, потом тихий стук. Слух у меня острее, чем у мыши. Знаю, там, куда мамахен пошкандыбала, есть одна дверь в типа чулан. Совсем мне интересненько стало.

Нина истерично рассмеялась, повернулась к Елене и ткнула в нее пальцем.

– Решила я поглядеть, чего там! Вау! Шкаф открыт, в стене дверь, я ее чуть приоткрыла… Мамочка, мне рассказать, как вы с Федором и Светой того самого?

Потом Нина обвела нас всех взглядом.

– Догадались, да? Ха! Веселуха у них. Потрясите мозгом. Ленка меня поила снотворным, чтобы с мужиком тра-ля-ля. Боялась, вдруг дочка проснется, пойдет зачем-то маманю искать и найдет ее! Плевать на здоровье Нины, главное, самой приятно.

Катя вскочила.

– Врешь!

– Ути-пути, – закривлялась Нина. – Неприятно, да? Вечно меня тыкала: «Вы нищие, Ленка за счет моего папы живет…»

Нина подошла ко мне.

– Мы сидели на скамейке, болтали, Катька меня поносила! Тетя Даша, у вас окно открыто было. Уверена, вы слышали, как она меня опускала. Только не хотели вмешаться. Ответьте. Честно! Если соврете, я пойму.

Я кивнула.

– Да, ваша беседа достигла моих ушей. Я удивилась, потому что считала вас подругами.

– На людях мы сахар с конфетой, – мрачно пояснила Катя, – а когда остаемся вдвоем, вечно сремся. Жуть, как мне не нравится, что Лена и Нинка с нами живут! И папа только мой!!!

Нина сделала неприличный жест.

– А вот тебе! Я тоже доченька любимая!

Катя кинулась на сестру и вцепилась ей в волосы. Нина стала бить напавшую ногами. Сеня и Кузя вскочили и растащили подростков.

Елена закрыла лицо руками.

– Господи! Какой стыд! Ну и дети!

– Я вся в мамочку-шлюху, – ехидно заявила Нина, – и в папочку секс-маньяка.

Катя стала вырываться из рук Собачкина.

– Пустите!

Ольга Гавриловна стукнула кулаком по подлокотнику.

– Заткнулись! Вы обе срочно улетите в Америку в закрытый интернат!

Катя заорала во все горло:

– Только после Ленки со Светкой, которых в рехаб отправят лечиться от групповухи.

– Бабка! Сама заткнись! – завопила Нина. – Я еще не все рассказала. Слушайте!

Глава сороковая

Нина завела очередной рассказ, она раскраснелась, Кузя отпустил ее и сел за компьютер. Она плюхнулась в кресло и говорила, говорила, говорила… Нам оставалось только слушать.

Во время празднования дня рождения Федора Петровича Нина съела много разных салатов, полакомилась запеченной осетриной, бросила на все это еще кусок торта и ощутила, что в животе началась революция. Девочка кинулась в туалет, но все шесть кабинок оказались заняты, а в предбаннике толпились дамы. Нина поняла, что не сможет дотерпеть, пока придет ее очередь, и кинулась к себе.

Спальня и санузел Нины располагаются на втором этаже, а мать живет на первом.

Открыв дверь в коттедж, девочка опрометью кинулась в санузел Елены. У нее так схватило живот, что до своей ванной она бы не смогла домчаться.

Минут через пять-семь Ниночка спустила воду, поелозила щеткой по унитазу, поправила рулон туалетной бумаги. Елена наложила вето на пользование ее туалетом. Если дочь нарушит запрет, мать на неделю лишит ее карманных денег. И никакие оправдания вроде: «Мамулечка, я бы точно не домчалась до своего этажа», не подействуют. Поэтому Нина постаралась уничтожить следы своего пребывания во владениях матери. В самый разгар наведения порядка чуткий слух Ниночки уловил шаги в коридоре. Девочка сунула ершик в держатель, выскочила в спальню и метнулась в шкаф, где у матери стройными рядами висели пижамы, халаты, ночные рубашки. Почему она решила затаиться здесь, а не умчалась к себе? Чтобы попасть к лестнице, надо было оказаться в коридоре, а по нему кто-то шел. Нина не сомневалась, что это мать. Елена невероятно брезглива, она никогда не воспользуется общим сортиром в гостевом доме, пойдет в свой. А еще Нина знала, что мать откроет гардероб только вечером, чтобы после ванны выбрать ночную одежду. Но все равно ее колотил страх.

Скрипнула дверь, кто-то вошел в комнату. Через секунду Нина насторожилась: это не мама. В воздухе повеяло свежим цветочным ароматом, а Лена любительница тяжелых духов, их еще называют «восточными». Нина чуть-чуть приоткрыла дверь и увидела… Ольгу Гавриловну, которая поставила на тумбочку у кровати бутылку с минералкой и сразу ушла.

Нина выдохнула, хотела вылезти, но тут послышались другие шаги. Девочка покрылась холодным потом и замерла. Ну, теперь точно мать идет в туалет. И через секунду в поле зрения Нины попала… Катя. Сестра подошла к тумбочке у кровати, открыла дверцу, начала там рыться, вытащила коробку, в которой хранились лекарства, откинула крышку… Нина хотела заорать:

– Чем ты занимаешься?

Но ей тут же пришла в голову другая мысль. Ниночка вынула из кармана телефон и через узкую щель стала снимать видео. Екатерина вытащила блистер, потом выпрямилась и застыла, похоже, она увидела минералку. И точно! Катя схватила бутылку и зашипела:

– Ваще обнаглела! Пьет мамину воду! Блин! …! …! …!

Продолжая материться, Катя ушла, унося минералку.

Нина завершила рассказ, вытащила из кармана телефон и спросила:

Я оказался пленником Роджера. Как бы жестоко он со мной ни обращался, деваться мне было некуда. Других близких друзей в Лондоне я не завел, а главное, как личность он был много сильнее меня, и я покорно принимал от него самую суровую критику, полагая ее справедливой и обоснованной. Мы продолжали вместе развлекаться и самосовершенствоваться. Но за руку он меня больше не брал, не прикасался ко мне — какое-то время.

В наших беседах мы постоянно возвращались к мысли о путешествии: обсуждали (впрочем, не называя дат), как через Францию и Германию доберемся до Италии, а там — Флоренция, Рим, Неаполь и все великолепие древнего мира. Как водится, Роджер сочинил грандиозный план. О короткой поездке на поезде туда и обратно он и слышать не хотел. По дороге в Италию он рассчитывал увидеть немало иных мест и даже поговаривал о возвращении домой через итальянское и французское морское побережье с вероятным заездом в Испанию. Наша экскурсия целиком, подытожил мой приятель, если провести ее должным образом, займет несколько месяцев и обойдется нам в несколько сот фунтов. То есть главное препятствие к осуществлению нашего плана было очевидным и, скорее всего, непреодолимым: радикальная нехватка средств.

Возможность решить эту проблему представилась одним ранним мартовским вечером, когда мы направлялись в бар театра «Мермейд», где собирались выпить и — по настроению — посмотреть спектакль. По дороге, на Картер-лейн, нам навстречу попался типичный представитель Сити: высокий джентльмен в костюме в полоску и котелке. Роджер вдруг замер на месте и поглядел вслед высокому джентльмену, удалявшемуся широким шагом.

— Это Криспин, — сообщил Роджер. — Хорошо бы перекинуться с ним парой слов. Идем, я тебя представлю.

— А он обрадуется нам? — занервничал я.

— Он ужаснется, и это будет очень смешно.

Криспин исчез за дверью паба, носившего то же название, что и заведение на Клот-Фэр, куда мы с Роджером регулярно наведывались, «Восход солнца», хотя расстояние между этими пабами не превышало и мили. Когда мы вошли, Криспин стоял у стойки, сосредоточенно листая газету «Спортивная жизнь».

— Добрый вечер, мистер Ламберт, — произнес Роджер почтительным тоном, какого я прежде никогда от него не слышал.

— Роджер! — вскинул голову Криспин, явно застигнутый врасплох. — Боже правый, я и не знал, что ты захаживаешь в эту поилку.

— И в эту тоже, мистер Ламберт, в эту тоже. Позвольте представить моего друга. Гарольд Сим.

— Рад, сердечно рад. — Криспин вяло пожал мне руку и умолк, ожидая, что мы уйдем. Но мы не двигались с места. — Эге… — после неловкой паузы сказал он, — полагаю, вы, джентльмены, хотите выпить?

После пары кружек пива Криспин Ламберт заметно подобрел; впрочем, я в беседе активного участия не принимал. Они с Роджером скоро заговорили о своей работе на бирже, и я совершенно заплутал в дебрях финансовой терминологии, в которой ничего не смыслил. Отвлекшись, я задумался о других вещах. В голове возникли строчки для сонета, и я вынул блокнот, чтобы записать их. Я почти позабыл о моих собутыльниках, когда вдруг до меня дошло, что Роджер о чем-то меня спрашивает:

— Интересное предложение, а, Гарольд? Что нам стоит объединить наши ресурсы и рискнуть?

Я помнил, что, кроме всего прочего, они обсуждали перспективы дневного субботнего забега в Ньюмаркете, и поначалу решил, что Роджер предлагает сделать ставку. Выяснилось, однако, что речь идет о более сложной операции.

— Мистер Ламберт уже сделал ставку, — объяснял Роджер, показывая мне мятый клочок бумаги с букмекерскими каракулями, — вот квитанция. А предлагает он нам следующее: право выкупить у него этот квиток в будущем. По сути, он продает нам опцию на выкуп выигрыша.

— Опцию?

— Ну да. И по-моему, это весьма мило с его стороны. Мистер Ламберт поставил пять фунтов на лошадь по кличке Ред Раннер с вероятностью выигрыша шесть к одному. Мы с тобой, по понятным причинам, не можем сделать такую же ставку. Вот он и предлагает заплатить ему сейчас один фунт и получить право выкупить у него квитанцию за двадцать фунтов после забега.

— За двадцать фунтов? Но у нас нет двадцати фунтов.

— Что ж, придется занять. Подумай сам, в проигрыше мы не останемся. Мы обязуемся выкупить у него квиток только в том случае, если лошадь придет первой, а к тому моменту квитанция будет стоить тридцать фунтов. И если даже мы выкупим ее за двадцатник плюс фунт, который мы отдадим за опцию, мы все равно получим прибыль в девять фунтов. Выходит, мы рискуем всего-навсего одним фунтом.

— Погоди, но почему бы нам просто не поставить на эту лошадь?

— Потому что так мы сможем заработать больше денег. Если мы поставим один фунт при шести к одному, то разбогатеем всего на пять фунтов. А благодаря опции сумма прибыли будет почти в два раза больше.

— Это мы называем «финансовым рычагом», — любезно пояснил мистер Ламберт.

Голова у меня шла кругом:

— Но разве это не означает, что вы недополучите своих денег?

— Не беспокойтесь, предоставьте мне решение этого вопроса, — улыбнулся мистер Ламберт.

— Поверь, — вмешался Роджер, — он не стал бы заключать сделку, если бы это грозило ему потерей денег. Не сомневаюсь, он все продумал до мелочей.

— Верно подмечено, — кивнул Криспин. — На самом деле у другого букмекера я сделал еще одну ставку, тройную, на этот же забег. Так что, сами понимаете, я ничего не потеряю, — напротив, возможно даже, приобрету. Впрочем, тут никто не прогадает.

— Кончай, Гарольд, пора принимать решение. Нам светит разжиться девятью фунтами, которые лягут в основу нашего европейского фонда.

— Ты прав.

— Ну так тряхни мошной, приятель!

То обстоятельство, что деньги выкладываю только я, меня не особенно обрадовало — в конце концов, мы так не договаривались, — но у Роджера при себе оказалось только пять шиллингов. Я протянул мистеру Ламберту хрустящую зеленую банкноту в один фунт — в те дни сумма для меня отнюдь не пустяковая. Взамен он нацарапал несколько слов на листке, вырванном из записной книжки, расписался на нем и передал моему другу:

— Держите, теперь сделка приобрела законную силу. Расчеты назначим на утро понедельника и будем надеяться на удовлетворительный результат для всех сторон.

Затем он допил пиво и отбыл восвояси, весело помахав нам на прощанье, прежде чем выйти на улицу.

Улыбаясь, Роджер хлопнул меня по спине:

— Сегодня нам привалила удача. Закажем еще?

— Что-то я не очень в этом уверен. — Хмурясь, я уставился на дно моей кружки, где еще плескалось немного пива. — Здесь должен быть какой-то подвох. И в любом случае, за девять фунтов до Неаполя не доехать.

— Не доехать, — согласился Роджер. — Но мы уже начали продвигаться к цели. И кстати, я еще кое о чем подумал. На выходные отправлюсь навестить сестру.

— И как это нам поможет?

— А вот как — она омерзительно богата. Вышла замуж за босса одной крупной фирмы химического приборостроения. Нагряну к ней в субботу днем, прикинусь любящим братом — я буду неотразим в этой роли, — останусь ночевать, а утром попрошу у нее маленький заем.

— Заем?

— Или аванс… Да, именно: аванс за великолепнейшую книгу, которую я напишу об археологических раскопках в Северной и Южной Европе. Я призову ее инвестировать в блестящий интеллект собственного брата. Неплохо звучит, а? Эти люди только и делают, что рассуждают об инвестициях.

Спору нет, энтузиазм Роджера порою бывал заразительным.

— Отличная идея, — подхватил я. И, дабы отметить многообещающее начало нашего предприятия, Роджер выставил мне виски «вдогонку» к еще одной пинте пива.



Когда в понедельник в обеденный перерыв я встретился с Роджером за столиком ресторана «Хиллз», он сообщил мне хорошую новость и плохую. Ред Раннер пришел первым, и это означало, что мы можем воспользоваться правом выкупить квиток у Криспина и забрать выигрыш — тридцать фунтов за вычетом двадцати, которые мы ему должны, и одного фунта, уплаченного за опцию, в сухом остатке девять фунтов прибыли. С другой стороны, обхаживания Роджером родной сестры окончились куда менее удовлетворительно.

— Пусть это будет тебе уроком, Гарольд, — мрачно подвел черту Роджер, — женщинам нельзя доверять, на них нельзя полагаться. Да стоит ли вообще брать в расчет эти эгоистичные, скудоумные создания! Гарриет не проявила интереса ни к нашей экспедиции, ни к книге, которая станет ее итогом. Кругозор моей сестры настолько… ограничен, что она не в состоянии осознать всю значительность нашего плана. Ее заботят лишь мелкие, тривиальные домашние дела.

— Например?

— Ну, ребенок, которого она намерена родить. Больше она ни о чем не способна подумать.

— Наверное, ее можно понять…

— Она всегда была такой, моя сестрица Гарриет. Я просто забыл, какая она на самом деле. Забыл, как я ее ненавижу.

— Когда ей рожать? — спросил я, слегка шокированный его откровенностью.

— А… через несколько месяцев. Я не хотел лить воду на ее мельницу, расспрашивая о ребенке. Она уже важничает сверх всякой меры. Идем, нам нужен свежий воздух.

Покинув убогие плиточные стены ресторана, мы провели остаток обеденного перерыва среди зелени — в сквере Финсбери-серкус. В начале марта было уже достаточно тепло, чтобы сидеть с книгой на траве, греясь на весеннем солнышке. У меня с собой был «Ястреб под дождем», первый сборник Теда Хьюза,[34] малоизвестного поэта в то время. Роджер читал засаленный том «Современной магии» Джеральда Гарднера. Это сенсационное издание, опубликованное пятью годами ранее, привлекло изрядное внимание публики; особенно активно его обсуждали на страницах воскресных газет, с азартом щекотавших нервы своим читателям рассказами о шабашах, которые современные ведьмы устраивают сплошь и рядом в лондонских пригородах: разнузданные оргии и мессы во славу дьявола, совершаемые в обнаженном виде, — вот что якобы творилось за закрытыми дверьми респектабельных жилищ. Роджер с презрением отметал эти статейки как похотливые домыслы и с жаром доказывал, что книга Гарднера — одна из наиболее серьезных публикаций, появившихся в последние годы; автор, утверждал мой друг, приоткрыл завесу над живым и подлинным духовным наследием, уходящим корнями в доримскую эпоху, и вернул нам в достойном виде традиционные верования, способные противостоять репрессивному авторитаризму христианской церкви. Эту альтернативную религию Гарднер назвал «викка», и суть ее заключалась в поклонении двум богам, точнее, богу и богине, олицетворяющим соответственно Солнце и Луну. Не будучи склонным к каким-либо религиозным верованиям, я слушал Роджера вполуха, когда он распространялся на эту тему; впрочем, я хорошо запомнил слова, сказанные им в тот день в сквере Финсбери-серкус:

— Тебе следовало бы задуматься над этим, Гарольд, если ты всерьез хочешь стать писателем. Ведь поэтическое вдохновение исходит главным образом от богини. Почитай Роберта Грейвса, если мне не веришь. Тебе лучше ее не гневить. К несчастью, — закрыв книгу, он растянулся на траве, положив руки под голову, — она категорически не одобряет гомосексуализм, и для тех, кто его практикует, у нее припасены страшные наказания. Плохая новость для таких, как мы.

Я ничего не ответил, но молча вознегодовал, когда услышал его последнюю фразу, оброненную вскользь, словно он констатировал очевидную истину. Я знал, что Роджеру иногда нравится вот так по-дурацки провоцировать людей. В тот же день, помнится, он впервые упомянул о намерении наложить проклятие на свою сестру.



Тем временем Роджер усердно занимался материальной стороной наших планов. Он продолжал заключать финансовые сделки с Криспином Ламбертом и его многочисленными букмекерами, и каждая сделка была более амбициозной и более сложной, чем предыдущая. До меня доходили разговоры о тройниках, четвериках и экспрессах. Затем мы переключились на пятерики, «понтоны» и комбинированные ставки. На каждую ставку букмекер выписывал квитанцию, а затем Криспин высчитывал стоимость этой ценной бумаги в случае, если скачки закончатся желаемым результатом, и продавал нам право на выкуп после объявления победителя. Каким-то образом — я полагал, что благодаря аккуратности в подсчетах, которые вели Роджер с Криспином, и пристальному изучению лошадей, участвующих в забеге, — мы не только каждый раз получали дивиденды, но и все вокруг оставались в выигрыше. Вскоре мы осмелели, и договоры, которые мы подписывали с Криспином, уже не предоставляли нам право на выкуп квитка Криспина, но обязывали нас это делать. Мы согласились на это условие, потому что оно сулило большие доходы, пусть даже и риск (с нашей стороны) возрастал. Наш экспедиционный фонд неуклонно рос. Перспектива бросить работу и отправиться в путешествие изрядно волновала Роджера — настолько, что ни о чем другом он более не мог говорить, он был буквально одержим этой мыслью. Культурные удовольствия Лондона он объявил приевшимися, и теперь мы редко ходили вместе на концерты или в театр. Теперь, если мы не дискутировали, уткнувшись носом в карты Помпей или изображения погребальных курганов древних германцев, Роджер предпочитал сидеть дома, осваивая все увеличивающееся собрание книг, посвященных колдовству и язычеству. И хотя наша поездка по-прежнему называлась «совместной», у меня возникло смутное ощущение, что близость между нами потихоньку тает; я чувствовал, что каким-то образом разочаровал Роджера, не оправдал его ожиданий, и это меня глубоко огорчало.

Однажды, в будний день, он явился ко мне с предложением, вселившим в меня некоторую тревогу:

— Вчера вечером я виделся с Криспином в «Восходе солнца». По-моему, он и вправду очень приличный малый и действительно хочет помочь нам собрать денег на путешествие. В общем, вчера вечером он придумал способ, как этого достичь, — одним мощным ударом. К вечеру субботы необходимая сумма будет у нас в кармане. В понедельник напишем заявления об увольнении и уже через две недели сядем в поезд, направляющийся в Дувр. Что скажешь?

Естественно, я сказал, что это замечательно, но моего пыла поубавилось, когда он объяснил, что у него на уме.

Предложение, по сути, сводилось к тому, чтобы на субботних скачках через пятерых букмекеров сделать одну-единственную, но гигантскую ставку, — или, скорее, феноменально сложную разветвленную ставку. Деталей я сейчас не помню (и неудивительно, ведь я никогда по-настоящему не вникал в эти дела), но в речи Роджера мелькали, среди прочего, такие выражения, как «множественные одиночные ставки», «круговая система», «оборотная ставка», «флаг» и «комбинации с полным покрытием». Как обычно, лошадей выбрал Криспин, он же подсчитал шансы на выигрыш, а затем упаковал все сделанные им ставки в один финансовый документ — все тот же листок бумаги, изъятый из записной книжки, с подписью, — который он предлагал нам купить за…

— …За сколько!.. — не поверил я своим ушам.

— Знаю, это кажется огромной суммой. Но, Гарольд, выигрыш будет в пять раз выше. В пять раз!

— Но это все наши средства. Все, что нам удалось скопить. И скольких трудов нам это стоило… А вдруг мы проиграем? Проиграем все?

— Не волнуйся, не проиграем. В том-то вся и прелесть. Если бы мы поставили все деньги на кон в одиночной ставке, как поступают лохи в большинстве своем, риск был бы действительно велик. Но мы с Криспином разработали куда более хитрую схему. И она безупречна — взгляни. — Он протянул мне листок писчей бумаги, покрытый вычислениями и математическими формулами, слишком мудреными для меня, как и для любого среднеобразованного человека.

— Но если эта схема работает, — возразил я, — почему ею никто не пользуется?

— Потому что им не хватает мозгов, чтобы придумать такое.

— То есть ты утверждаешь, что нашел способ делать деньги из ничего? Из воздуха?

Забирая у меня расчеты, Роджер гордо и загадочно улыбался:

— Я уже говорил тебе, Гарольд, ты слишком привязан к земле. Тебе недостает духовности, восполни этот пробел. Не превращайся в тех простых смертных, что населяют материальный мир. Мир, где люди тратят жизнь на то, чтобы производить, а потом покупать, продавать, использовать и потреблять. Этот предметный мир годится лишь для плебеев, но не для нас с тобой. Мы выше этого. Мы — алхимики.

Стыдно признаваться, но, когда Роджер начинал изъясняться подобным образом, я совершенно не мог устоять, хотя и понимал, что мною манипулируют. Однако согласие на передачу Криспину всех наших сбережений (и кое-каких денег сверху) в обмен на обещание продать нам квитки, которые якобы стопроцентно принесут нам через несколько дней целое состояние, — это согласие я дал с болью в сердце и ощущением страшной тяжести в желудке.

— Ты позвонишь в воскресенье? — спросил я. — Расскажешь, как все прошло… впрочем, о чем я. Конечно, позвонишь.

— Звонить? Еще чего? Ты ведь будешь со мной.

— Я собирался навестить родителей. Ведь сейчас пасхальная неделя.

— Что за ерунда? — Роджер нетерпеливо взмахнул рукой. — Неужели ты так ничему и не научился? Неужели в минуту опасности тебе всегда необходимо прятаться за спиной тупых буржуа с их христианскими ценностями, которые родители с детства вбивали тебе в голову? Христианские празднества — пустая фальшивка. Бледная тень подлинной религии. В выходные ты едешь со мной, дабы узнать наконец, что такое настоящая Пасха.

— Еду с тобой? Куда?

— В Стоунхендж, разумеется. Выдвигаемся в субботу ночью. Нам надо добраться туда к рассвету — к началу церемонии.

И словно слабоумному ребенку, он принялся подробно объяснять, что христианская байка о воскрешении Господа Иисуса Христа — всего лишь извращенная переделка более древних и более глубинных мифов, связанных с восходом солнца в день, который следует сразу за весенним равноденствием. И даже названия праздника, английское Easter и немецкое Ostern, происходят от Eostur или Ostar — так северные племена называли пору восходящего солнца, тот период в году, когда возрождается природа и обновляется жизнь.

— И мы с тобой, Гарольд, тоже люди севера, а значит, непременно должны быть в Стоунхендже. Приходи ко мне в субботу вечером, перекусим на дорожку, а потом, около двух часов, мои друзья приедут за нами на машине. Времени у нас будет предостаточно.

— Друзья? — спросил я. — Какие друзья?

— Ну, кое-кто из моих знакомых, — туманно ответил Роджер. Он строго следил за тем, чтобы различные сферы его жизни не смешивались между собой, и, если он намеревался представить меня своим приятелям-язычникам, я понимал, что должен рассматривать это как особую привилегию.

— Имей в виду, — сказал Роджер на прощанье, — бог Солнца имеет мужскую природу. То бишь мы восславим дух истинного мужчины, воплощение мужественности. И мне, — добавил он с провокационным огоньком в глазах, — будет крайне не хватать тебя, если ты решишь не ехать.

Я ответил, что подумаю. Роджер оставил меня в состоянии неподдельной растерянности.



Теперь, почти тридцать лет спустя, моя слепая преданность Роджеру Анстрасеру, преклонение перед этим заносчивым малым, норовившим подчинять себе окружающих, мне и самому кажется непостижимой. Но не забывай, читатель — кем бы ты ни был, хотя ума не приложу, кто это прочтет, — тогда я, желторотый юнец, страдающий от неуверенности в себе, оказался один в большом, неприютном городе, и в Роджере я обрел человека, который — как бы поточнее выразиться? — подтвердил некоторые мои соображения на свой счет. То, что я всегда подозревал и даже знал где-то глубоко в душе, но боялся (трусил, как сказал бы Роджер) признать. Я пребывал тогда в том чувствительном возрасте, когда жаждут распутывать тайны жизни. Сперва я думал, что найду ответы в поэзии, но Роджер открыл передо мной иной и куда более заманчивый мир — мир теней, знамений, символов, головоломок и совпадений. Например, было ли совпадением то, что наши планы завершались плодотворной победой в канун праздника Восхода солнца, если точно так же назывался паб, где мы познакомились и где разворачивались наиболее значительные из наших бесед? Вопросы такого рода не давали покоя моему юному впечатлительному уму и внушали ощущение, что я стою на пороге какого-то открытия, внезапного прорыва, который разрешит все трудности и освободит меня от цепей, не позволявших жить и дышать полной грудью.

По этим причинам — по причинам, которые могут показаться неубедительными и даже вздорными критично настроенному читателю (прости меня, Макс, если это ты!), — я решил не ехать на выходные к родителям. В тот субботний вечер я покинул мою комнату, чтобы пуститься в долгую пешую прогулку от Хайгейта до Ноттинг-Хилла, где Роджер снимал крошечную квартирку в старом обрушающемся доме.



Когда я появился, Роджер сидел за письменным столом. Я сразу понял: случилось что-то плохое. Лицо моего друга было мертвенно бледным, руки дрожали; в свирепой сосредоточенности, сгорбившись над столом, он перебирал бумажки, испещренные цифрами, добавляя карандашом новые подсчеты. На меня он едва взглянул.

— Что происходит? — спросил я.

— Не мешай, — резко ответил он и принялся еще более лихорадочно царапать на бумаге какие-то цифры, диктуя себе полушепотом.

— Роджер, — не унимался я, — ты жутко выглядишь. В чем… — Конечно, я уже знал, в чем дело. Я вдруг почувствовал слабость и тяжело опустился на кровать, стоявшую в углу комнаты. — Только не говори, что это связано со скачками. Все пошло не так?

— Совсем не так. — Голос Роджера дрогнул. Смяв листок, он отбросил его в сторону и начал писать на следующем. — Абсолютно не так.

— И… что это значит?

— Значит? Что это значит? — Он с бешенством воззрился на меня. — А то, что мы все потеряли. И в понедельник утром я должен отдать Криспину кучу денег.

— Но… но ты же говорил, что такое невозможно.

— Было невозможно. То есть такого не должно было случиться.

— Но как это произошло? Победили не те лошади?

— Побеждали наши лошади. Сначала. А потом одна из скачек закончилась одновременным финишем. И все пошло прахом. Мы на это не рассчитывали.

— А я думал, вы все предусмотрели.

— Может быть, ты помолчишь минутку, Гарольд? — Он схватил листок бумаги и помахал им перед моим носом. — Не видишь, что я делаю? Я пытаюсь разобраться, свести концы с концами.

Впрочем, похоже, он уже отказался от дальнейших попыток; к вычислениям он более не приступал, просто сидел, посасывая кончик карандаша и глядя на всю эту арифметику незрячими, пустыми глазами.

— Но, Роджер, — мягко начал я, — Криспин — твой друг. Он же не станет требовать с нас таких огромных денег, правда?

Роджер молчал, переваривая мои слова, затем вскочил и забегал по комнате.

— Ты что, дебил? — рявкнул он. — Ты вообще ничего не понимаешь? Мы поставили свою подпись. В Сити имеются определенные правила. Dictum meum pactum — «Мое слово — мое обязательство». Он вытрясет из нас все, что сможет, слышишь, ты, болван! До последнего фартинга. Он ведь тоже по уши вляпался. Сегодня он проиграл целое состояние. Чертову уйму денег. И он не выпустит нас из своих лап.

На сей раз замолчал я — и надолго, с ужасом осознавая случившееся и размышляя, чем нам это грозит. Наши планы рухнули, а передо мной маячат месяцы нищеты, пока я не выпутаюсь из долгов, — Роджер уговорил меня вложить в эту идиотскую ставку даже больше, чем оставалось на моем счете в банке. И когда я подумал об этом, во мне зашевелилось чувство, которое я до сих пор по отношению к Роджеру запрещал себе испытывать, — возмущение. Нескрываемое, кипящее, стойкое возмущение.

— Нет, это ты болван, — заговорил я сперва умеренным тоном, но, когда он бросил на меня изумленный взгляд, мой голос окреп почти до крика: — Это ты идиот, Роджер! Как ты мог совершить такое? А еще интереснее, как я мог тебе доверять? Зачем я слушал тебя? Зачем позволял так с собой обращаться? Я исполнял любое твое требование, прибегал по первому зову, лебезил, словно перед любовницей! Я так высоко ценил тебя, так восхищался тобой, а теперь… нате вам, пожалуйста! Ты не понимал, что делаешь. Не понимал, о чем говоришь. Ты — мошенник, вот кто ты такой. Жучила, как сказали бы американцы. А я-то ловил каждое твое слово, верил всему, что слышал, — я роздал половину моих любимых книг, потому что ты презираешь их авторов, выбросил почти все мои стихи, потому что ты отозвался о них… с холодным, намеренным безразличием. Но ты — всего лишь мошенник чистой воды, и каких много! Подумать только, я слушался тебя во всем, я воспринимал тебя всерьез! Тебя, который выставил нас обоих на посмешище в театре, а затем принялся убеждать меня в том, что христианская вера выдохлась и теперь мы должны приносить в жертву коз посреди круга из камней… господи, да ты даже говорил, что собираешься наложить проклятие на свою сестру! Кем ты себя возомнил, Роджер? Гуру, магом? Помесью Ливиса, Мидаса и Гэндальфа?[35] Боюсь, Роджер, этот номер больше не пройдет, нет уж, хватит. Ты достаточно долго ослеплял меня своим «величием». Но теперь я вижу тебя насквозь. У меня открылись глаза. Наверное, за это я даже должен быть благодарен случившемуся — хотя прозрение далось мне очень большой ценой, невероятно большой. Что ж, на ошибках учатся.

Я взял пальто, лежавшее на кровати, и начал одеваться. Меня остановили слова Роджера, произнесенные тихим, монотонным, пугающе невыразительным голосом:

— Но я наложил проклятие на мою сестру.

Я замер с одной рукой в рукаве:

— Прошу прощения?

Вместо ответа Роджер подошел к камину, взял с полки письмо — два листка голубой бумаги, сложенные пополам, — и подал мне. Пока я читал, он стоял рядом, нависая надо мной.

Письмо было от матери Роджера. Большую его часть я не помню, но я хорошо запомнил отрывок, извещавший Роджера о том, как сильно переживает его сестра, потеряв ребенка, — несколькими днями ранее у нее случился выкидыш.

— И что? — бросил я, возвращая ему письмо и заканчивая одеваться.

— Это я сделал.

Я вгляделся в него, стараясь понять, не шутит ли он. Роджер явно не шутил.

— Не смеши меня. — Я направился к двери.

Роджер схватил меня за руку, притянул к себе:

— Это правда, поверь. Именно об этом я просил ее.

— Просил? Кого?

— Богиню.

Я был не в настроении выслушивать все это. Правду он говорил или нет (точнее, верил ли он сам в то, что говорил), мне хотелось одного — уйти.

— Желаю приятно провести время на завтрашнем празднестве. Я иду домой.

Когда я попытался выдернуть руку из его пальцев, хватка Роджера стала только крепче. Я посмотрел ему в глаза и с удивлением обнаружил, что в них стоят слезы.

— Не уходи, Гарольд. Пожалуйста, не уходи.

Не успел я сообразить, что происходит, как он притянул меня к себе еще ближе и впился губами в мой рот. Я попробовал вырваться, но его объятия оказались сильнее, чем я мог предположить.