У Грозы засосало под ложечкой.
«О, Небесные Псы! — воскликнула мысленно охотница. — Я была на ложном пути! И потеряла столько времени! Погоня — не предательница. Она считает предательницей меня. Это очевидно!».
Но, если не Погоня, тогда кто же убил Бруно и Шёпота? Похоже, ответ на этот вопрос опять ускользнул от Грозы. Хуже того, теперь она оказалась ещё дальше от разгадки. «Пожалуй, сейчас легче поймать Золотую Оленуху, чем разоблачить предателя».
— Погоня! Погоня, прошу тебя! — Гроза очень осторожно, чувствуя, как подрагивают её лапы, сделала шаг вперёд. Погоня ещё плотнее вжалась в дерево, преградившее ей путь к отступлению. Её губы искривились в оскале, обнажив острые зубы. Но глаза всё ещё застилала паника. — Я не причиню тебе никакого вреда. Обещаю тебе, Погоня! — продолжила свои уговоры Гроза. — Я не предательница!
— Это ты так говоришь. Замри! Не двигайся, предупреждаю тебя!
— Погоня, я — не плохая собака, — опустила голову и прижала к ней уши Гроза, пытаясь выглядеть как можно безобидней. — Я думала, что плохая собака — ты! Вот почему я последовала за тобой.
Трясучка, наконец, начала отпускать Погоню. Она сузила глаза, пригнула уши и издала тихий, дрожащий рык:
— Что ты думала? Да как ты могла, Гроза?
— Прости меня. Я поняла, что ты невиновна Иначе ты бы так сильно меня не боялась, — Гроза рискнула сделать к маленькой собаке ещё несколько шагов. И на этот раз Погоня не вздрогнула и не съёжилась. Теперь она выглядела скорее обиженной, чем напуганной.
— Я тебя не боялась и не боюсь. Я… стой, не подходи ближе! — Бока Погони стали быстро вздыматься и опадать.
— Погоня! Я тебя не трону. Обещаю тебе. Клянусь… Собакой-Лесом! — взмолилась Гроза.
Глаза Погони сощурились ещё сильней.
— Хорошо, — сказала она медленно. — Я верю этой клятве.
«А всему остальному ты не веришь», — печально осознала Гроза. А вслух предложила:
— Вернёмся в лагерь вместе. Я к тебе даже не прикоснусь. Пошли!
Погоня в секунду поколебалась, а затем коротко кивнула Отступив от Грозы на длину собачьего туловища, она двинулась в сторону лагеря сбоку от охотницы, настороженно косясь на неё одним глазом.
«Лучше мне держать своё слово и соблюдать дистанцию», — с тяжёлым сердцем подумала Гроза. И стала следить, чтобы даже кончиком хвоста ненароком не задеть зад Погони. Обе собаки не издавали ни слова, ни звука Такого тягостного молчания Грозе ещё никогда не доводилось испытывать.
Перед подъёмом на каменистый склон они остановились передохнуть. Щёлкнув ухом в сторону Грозы, Погоня тихо, предупреждающе прорычала:
— Тебе лучше не говорить никому из собак, где находится лагерь Щётки. Я не хочу, чтобы и на них начала нападать плохая собака.
— Хорошо, я никому ничего не скажу, — постаралась проговорить как можно убедительней Гроза. — Я тоже иногда навещаю друзей, покинувших Стаю.
Даже то, что Гроза выдала ей свой секрет, не подействовало на Погоню. Взбираясь по склону и пробираясь по лесу, она держалась всё так же опасливо и резко оборачивалась на Грозу. И только когда собаки приблизились к поляне, Погоня остановилась и принюхалась к воздуху.
— Что-то я не чую запаха патрульных, — прохрипела собака.
— Может быть, они обегают сейчас поляну с другой стороны, — быстро среагировала Гроза. «Наверное, в патруле, как обычно, Колючка и Жук. Но я не буду говорить это Погоне. Похоже, они снова отлучились в самоволку!»
Когда две скиталицы снова прокрались в лагерь, небо уже начало светлеть — Собака-Солнце, позёвывая, вылезла наружу и потянулась. Не перекинувшись даже словом, Гроза и Погоня разделились и побрели к своим логовам. На сердце Грозы заскребли царапки. Она одновременно испытывала и вину, и обиду: «Погоня смылась из лагеря посреди ночи! Что я должна была думать? Конечно, я её подозревала!»
Времени на сон осталось совсем мало, но заснуть Грозе мешали тяжёлые мысли. Перед глазами собаки замелькали пугающие образы: Погоня, загнанная в угол и в страхе вжавшаяся в дерево; перекошенная злобой пасть, раскрывающаяся всё шире и шире… О, небесные Псы? Чья это морда? Неужели Погони? Такая свирепая? Нет! Это же морда Ужаса. Это его глаза налиты кровью.
Его челюсти кривятся в истошном, пронзительном вое. И… с дикой, звериною силой впиваются ей в глотку…
От внезапного толчка Гроза вспрыгнула на лапы так резко, что у неё закружилась голова Дрожа и шатаясь, собака часто заморгала спросонья. «Но что это за вой? Он же настоящий! Реальный!»
Только голос принадлежал не Ужасу и даже не Погоне, — придя в себя, осознала Гроза. Это выла Луна!
Чёрно-белая пастушья собака выбежала на поляну в тот самый момент, когда Гроза вылезла из своего логова. В тот же миг появились Счастливчик, Солнышко и Дейзи. Скользнув по покрытой росою траве, Луна остановилась и взвизгнула:
— Я не могу найти Колючку и Жука! — Хвост собаки повис мёртвой плетью.
— Что ты хочешь этим сказать? — переспросил Счастливчик. К ним уже начали подходить остальные сородичи.
— Они не вернулись с ночного патрулирования… Вдруг… — голос Луны осёкся, бока взволнованно затрепетали. Гроза легко считала все жуткие мысли, пронёсшиеся в её голове. — Вдруг с ними что-то случилось? Вдруг они столкнулись с плохой собакой?
Глава пятнадцатая
На поляне воцарилась гнетущая тишина. Словно слова, вылетевшие из пасти Луны, придавили всех собак тяжёлым грузом.
«Может, я была не права, что держала язык за зубами? Может, мне следовало сообщить Луне и Альфе о том, чем занимаются Жук и Колючка?»
Собака встряхнулась. Теперь уж точно не осталось ничего другого, как всё рассказать.
Гроза резко выступила вперёд:
— Альфа, мне кажется, я знаю, где они.
— Что? — уставилась собака-бегунья на охотницу с гневом и недоверием на морде.
Морда Луны исказилась ещё сильнее, когда она повторила за Альфой:
— Что ты сказала, Гроза? — голос Луны задрожал от ярости. — Ты что-то знаешь?
Головы всех собак повернулись к Грозе. Собака нервно сглотнула.
— Мы с Микки видели Колючку и Жука, когда несли Высокую Стражу. Они рыскали по тому участку, на котором Длиннолапые копают землю и что-то строят. Я уверена, что с ними всё в порядке. Должно быть, они…
— Ты их видела?! Зачем ты несла на Скале дозор, если ничего мне не доложила об этом? — непривычно высоким голосом возопила Альфа.
Луна выпрыгнула вперёд. Её тело сотрясал ужас, но морда перекосилась в агрессии.
— Почему вы ничего нам не сказали? Ни ты, ни Микки?
— Я… Луна, это целиком моя вина, — запинаясь, пролепетала Гроза, — Микки собирался всё тебе рассказать, но я его отговорила. Я не думала, что с Колючкой и Жуком может что-то случиться. Они — умные и смелые собаки. И прекрасно знают, какие опасности…
— Кто позволил тебе решать за меня?! — взвыла Луна. — Если бы я знала, я смогла бы их остановить!
Грудь Грозы обжёг жар стыда.
— Мне просто не хотелось, чтобы у них из-за меня возникли неприятности. Они же не делали ничего плохого… — заметив, какой злобный взгляд кинула на неё Альфа, Гроза поспешила добавить: — Я не хотела, чтобы вы все помчались за ними, если у них была веская причина…
— Конечно, я бы за ними помчалась. Они же мои дети! — морда Луны уже почти уткнулась в Грозу, глаза выпучились из орбит, клыки обнажились. — Ты так и не извлекла никаких уроков! Ты опять принимаешь решения за других! И с Колючкой и Жуком не всё в порядке! С ними совершенно точно стряслась беда!
Низко опустив голову, Гроза снова сглотнула. Что она могла сказать? Луна была права. Гроза заставила себя взглянуть на Альфу — морду собаки-бегуньи кривила холодная ярость. Похоже, она сознательно дала Луне выплеснуть свой гнев на Грозу. И явно была согласна с каждым выпадом главной патрульной.
Гроза раскрыла пасть, чтобы извиниться, но слова не нашлись: «Что я могу сказать? Я снова ошиблась. Опять совершила тот же проступок… Сама, своим же поведением доказала, что Альфа правильно перестала мне доверять…»
— Сородичи! — вышел вперёд Счастливчик, сдвинув сурово брови. — Давайте обсудим с вами, кто прав, а кто нет, позднее, — но по взгляду, который Бета бросил на Грозу, всем сразу стало ясно, кого он считает неправым. — А сейчас мы должны отправиться на поиски Колючки и Жука Немедленно!
— Ты прав, Бета, — сказала Альфа. Её голос прозвучал слишком ровно и холодно, как будто она изо всех сил боролась с желанием покусать какую-то собаку.
— Я поведу поисковый отряд и спасу их, если потребуется, — вскинув голову, Счастливчик обвёл глазами ближайших к нему собак.
— Я, естественно, иду с тобой, — заявила Луна, злобно покосившись на Грозу. — Это мои щенки!
— И я пойду, — сказала Гроза, пряча глаза от испепеляющего взгляда Луны.
— Я тоже, — голос Микки прозвучал подавленно, но сам пёс дрожал от решимости.
— И я пойду, — вышла в круг Ветерок.
— Ладно, — кивнул Счастливчик. — Тогда бежим! Время не ждёт!
— Остальные собаки осмотрят противоположную часть наглей территории, ближе к Бескрайнему озеру, — распорядилась Альфа. — На случай, если Колючка с Жуком отправились туда, а не к Длиннолапым. Удачи тебе, мой Бета!
Счастливчик сорвался с места и побежал в лес За ним по пятам устремился весь поисковый отряд. Гроза почти не слышала треск веток и шорох листьев под своими лапами. Её голова закружилась от ужаса при одной мысли о возможной беде: «Что же я наделала? Что я наделала?» — повторяла про себя потерянно собака. Силясь отогнать дурные предчувствия, она уставилась на золотистый хвост и постаралась бежать в лапу с Бетой.
«Интересно, как себя сейчас чувствует Микки? — подумала Гроза, осознав в какой-то миг, что пёс бежит рядом с ней. — Наверное, отвратительно. И в этом тоже моя вина».
Ветерок и Луна сильно отстали. Луне не давала развить скорость больная лапа, а добрая коричневая собачка не хотела оставлять Собаку-Мать наедине с её тревогами и гневом.
Чувство вины побудило Грозу ускорить свой бег. Возможно, её подгоняло вперёд не только беспокойство за Колючку и Жука, но и страх перед Луной.
— Не могу себе даже представить, как волнуется Луна, — пробормотал Счастливчик, когда Гроза поравнялась с ним. — Я никогда по-настоящему не понимал, насколько сильная связь между родителями и щенками, пока сам не стал отцом. На свете нет ничего важнее своих детей. Ничего! Если бы что-то приключилось с моими малышами… — Бета замолчал и побежал ещё быстрее.
А Гроза, помимо стыда, ощутила ещё и печаль — настолько глубокую, что у собаки перехватило дыхание. Свои щенки были для Счастливчика гораздо важнее неё. Она никогда — даже маленькая — не вызывала у него таких чувств. «Конечно, они для него важнее. Это естественно. Они же ему родные. Но… всё равно больно», — вздохнула Гроза.
Как только поисковый отряд пересёк последний перелесок, Счастливчик притормозил и пригнулся так, что высокая луговая трава полностью закрыла его тело. Бежавшая рядом с Бетой Гроза поступила так же. Поступь других собак за их спинами тоже замедлилась. Только трава тихонько шуршала под их лапами, словно с нею игрался ветер.
Ветер действительно дул. И он занёс в ноздри Грозы знакомый запах. «Запах Колючки!» А сделав ещё шаг, охотница учуяла и запах Жука.
— Счастливчик, — окликнула Бету Гроза, ловя носом воздух. — Я унюхала их обоих. Они здесь пробегали.
Вернувшись по своим следам назад, пёс пригнул морду к земле возле лап Грозы.
— Да, — согласился он с ней. — И этот путь ведёт к поселению Длиннолапых, как ты и говорила, — он снова метнул на Грозу неодобрительный взгляд, но ничего не сказал. Охотницу это не утешило: «Он просто сдерживается, пока мы не найдём Колючку и Жука».
Едва Луна и Ветерок их нагнали, как глаза чёрно-белой собаки расширились, а уши вздёрнулись и затрепетали.
— Колючка… — прошептала она, — Жук!
Счастливчик утешающе ткнул её носом.
— Мы уже рядом с ними, — мягко сказал он Луне. — Идём дальше. Все собаки за мной, друг за другом. Мы подберёмся к лагерю по одному, чтобы как можно меньше задевать траву. Мы скоро вернём тебе твоих щенков, Луна. Я обещаю.
Припав совсем низко к земле, Счастливчик повернулся и осторожными шагами начал подкрадываться к ближайшей борозде изрытой почвы, из которой торчали высокие, явно недавно воткнутые железные колья. Гроза последовала за ним, чувствуя, как её сердце заходится от необъяснимой, истязающей тревоги.
«Я знаю, что это такое, — внезапно осознала собака. — Я знаю, почему это чувство изводит меня сильнее, чем следует. Просто всё напоминает мне тот день, когда мы отправились спасать Пороха Мы тогда тоже были полны надежды. И тоже были уверены, что обязательно вызволим его из беды, — ужас выгнул спину Грозы. — Надеюсь, в этот раз нам больше повезёт!»
Едва собаки подползли ближе к блестящим металлическим палкам, Гроза нахмурилась: между кольями была натянута сетка из проволоки. И этот барьер полностью преграждал им путь. Но след Колючки и Жука возле него не оборвался. Они явно нашли способ преодолеть заграждение.
«Значит, и мы найдём!» Гроза поводила носом по низу проволоки.
— Я вижу дыру, — прошептала она Бете. — Вот здесь!
Счастливчик подкрался к ней, и обе собаки внимательно изучили вывороченную землю. Она была более сырой и гораздо черней, чем следы, оставленные гремелками. Почва была выцарапана когтями, совсем недавно. А у самого основания ограждения проволока слегка коробилась и загибалась, как будто под ней кто-то уже пролез. И этот кто-то был величиной со среднюю собаку.
— Вот где они пробрались на территорию Длиннолапых, — пробормотал Счастливчик.
— И мы поступим так же, — раздался под его боком голос Луны. Она была напряжена и настроена решительно. И не успел Бета предостерегающе рыкнуть, как чёрно-белая собака прошмыгнула мимо и нырнула в отверстие. Ловко изогнув лапы, она вылезла по другую сторону проволочной сетки и стряхнула со своей шерсти крупицы приставшей земли.
— Ладно, — тихо проговорил Счастливчик. — Давайте за ней.
Одна за другой, все собаки поискового отряда проскользнули в лаз, стрясли с себя грязь и остановились, чтобы осмотреться. Гроза пролезла последней, вслед за Ветерок. Завидев в паре кроличьих прыжков от себя гигантскую клетку-гремелку, охотница не удержалась и вздрогнула.
Все собаки затаили дыхание. Но огромное жёлтое существо стояло неподвижно, будто мёртвое. И ни рыков, ни выдохов не вырывалось из его массивной глотки. Рядом и чуть дальше находились его сородичи — такие же окаменелые и безжизненные.
— Не обманывайтесь, — предупредил собак Бета. — Они не мёртвые. И они очень быстро пробуждаются. Давайте соблюдать предельную осторожность. То, что мы не видим Длиннолапых, не означает, что их нет поблизости.
Кожу Грозы закусали колючие мурашки, пока собаки петляли между дремлющими жёлтыми зверюгами и большими кучами гравия и песка, оставленными Длиннолапыми. Их сильный запах пропитывал воздух. Повсюду виднелись следы их кипучей деятельности: отпечатки лап, бороздчатые колеи клеток-гремелок, большие и удивительно ровные канавы, выкопанные в земле. Вытянув шею, Ветерок принюхалась к куче железных прутьев. И почти тотчас же отскочила от них назад, подавив опасливый вскрик.
— Как же гадко от них разит! — с досадой пробурчала собачка. — И зачем они только нужны! Из-за этой вони невозможно учуять следы Жука и Колючки.
— Ну, почему же, возможно… — прошептала Гроза, подбираясь поближе к клетке-гремелке. Её лапы нервно подрагивали, но ей нужно было к ней подкрасться, во что бы то ни стало. Там что-то находилось…
— Гроза, — пролепетала Ветерок. — Что ты делаешь? Не подходи к ней так близко!
— Думаю, всё нормально, — успокоил её Счастливчик. — Клетки-гремелки не трогаются с места, пока их не заставят Длиннолапые.
— Странно… — слова Беты не прибавили уверенности Ветерок, а Гроза вообще пропустила их мимо ушей. Она подползла вплотную к клетке-гремелке. — Да! — воскликнула охотница надтреснутым от страха голосом. — Понюхайте лапы этого зверя!
Лапы клетки-гремелки были здоровущие, округлые, чёрные, на ощупь более мягкие, чем её железное туловище. И каждая была ростом выше любой из собак. Гроза рискнула бросить взгляд на существо. Оно не пошевелилось, даже когда охотница прикоснулась к его пасти своим трепещущим носом. От зверя исходила жуткая вонь, к которой примешивались ароматы земли, песка и… И ещё один запах — характерный и узнаваемый!
За спиной у Грозы тихо рыкнула Луна. Шерсть у неё на загривке встала торчком:
— Жук! Он не только дотронулся до этого существа Он ещё и пометил его!
Глаза у Грозы округлились. Луна была права! Ещё раз принюхавшись, охотница учуяла под запахом Жука и запах Колючки.
Луна метнулась к следующей клетке-гремелке и поводила ноздрями по её здоровенным лапам.
— И эта тоже! — удовлетворённо проурчала собака. — Они пометили все клетки-гремелки, намеренно. Беспечные молодые дуралеи!
В голосе Луны прозвучал не только страх за детей, но и ярость:
— Ну погодите! Мне бы только вас разыскать! И тогда держитесь. Я задам вам такую трёпку, что вы запомните её на всю жизнь!
— Тогда продолжим поиски, Луна, и поможем им выбраться отсюда, — Счастливчик произнёс эти слова спокойно и твёрдо, но в его голосе Гроза уловила скрытый гнев.
«Пожалуй, я действительно сглупила, умолчав о похождениях Жука и Колючки, — подумала собака. — Но я ведь думала, что этой парочке достанет мозгов сначала всё как следует разузнать. А их ума хватило только на то, чтобы пометить землю Длиннолапых как свою. Какое ребячество!»
Теперь, когда поисковый отряд обнаружил метки, идти по следу пропавших собак стало проще, хотя запахи Длиннолапых витали повсюду. Собаки тихо ползли по их территории, обнюхивая ограждения, поленницы, кучи досок и перевёрнутые вёдра и везде находя следы Колючки и Жука. Луна уже сильно хромала, но всё равно двигалась первой, безошибочно определяя путь, которым прошли её дети.
Под очередной спящей клеткой-гремелкой Луна замерла. Она бесстрашно оглядела чудище, но белки её глаз набухли кровью, а тело предательски задрожало.
— След… — пробормотала она подошедшим собакам. — Он здесь прерывается… — накатившая на Луну паника превратила её голос в иступленный визг. — Я не чую тут ничего, кроме запахов Длиннолапых! Где мои щенки?!
Собаки окаменели.
— Луна, не кричи! — цыкнул Счастливчик. — Нам нельзя поднимать шум.
Но Луна больше не могла держать себя в лапах.
— Где мои дети?!
На пару секунд ужас сковал весь отряд. Собаки навострили уши, опасаясь услышать топот подбегающих Длиннолапых. Но те не появились. А затем тишину прервал звук, от которого шерсть на загривке Грозы нервно вздыбилась. Но ненадолго — уже в следующий миг собака его узнала.
Это был лай… Отчаянный, притушенный лай. «Колючка и Жук!»
— Сюда! — рванулась на звук Гроза. Остальные собаки кинулись за ней.
На сухом клочке земли охотница резко остановилась. Перед ней сидело на корточках коренастое, прямоугольное логово Длиннолапых с массивными, круглыми лапами. Луна пронеслась мимо Грозы и встала как вкопанная.
— Жук! Колючка! — тявкнула она, со страхом вглядываясь в маленькое логово.
— Мы здесь! Внутри!
Луна чуть не задохнулась от ужаса, как и Ветерок рядом с ней. Но Счастливчик и Микки уверенно подошли к логову. Счастливчик даже встал на задние лапы, положив передние на его железную стену.
«Ничего удивительного, — сообразила Гроза. — Ведь он был когда-то Псом-Одиночкой».
А Микки — псом-на-поводочке, — задрав голову, собака в недоумении уставилась на странное существо непонятной помеси. В отличие от клеток-гремелок, у него не было глаз, светящихся, как прозрачное стекло. А вот лапы были в точности такими же. «Может, Длиннолапые отрубили ему голову? Только зачем?»
Но раздумывать над тем, зачем Длиннолапым потребовалось безголовое существо, времени не было. И Луна, похоже, тоже это понимала. Она подползла к железному брюху с ужасом в глазах. «Наверное, вспомнила о Порохе», — домыслила Гроза.
— Вы как там, мальцы? — озабоченно спросила она. — Они вас не поранили?
— Мы в порядке! В порядке! — голос Колючки приглушили стены, но её лай прозвучал громко.
— Как мы их вызволим оттуда? — пробормотала Бете Гроза.
Походив взад-вперёд, изучив стены логова и обнюхав металл, она поинтересовалась:
— Мы сможем пробить в стене дыру? Если все разом налетим на неё?
— Нет, Гроза, — помотал мордой Счастливчик. — Это не сработает. Но я знаю, что делать.
Он подошёл к крышке лаза с прямыми боками, к которой была прикреплена какая-то палочка серебристого цвета. Собаки затаили дыхание, ошеломлённо наблюдая за действиями Беты. А тот снова встал на задние лапы и попытался дотянуться передними до серебристой палочки. Наконец, ему удалось.
Счастливчик дёрнул за палочку. Крутанувшись на одном из своих концов, она легко сдвинулась вниз. Крышка широко распахнулась и ударилась о стену.
Счастливчик, зарычав, отпрянул назад, но Луна уже бросилась к лазу. Несмотря на повреждённую лапу, она с радостным взвизгом прыгнула внутрь логова.
Сунув свою морду в его зев, Гроза увидела Колючку и Жука Они рвались к Маме-Собаке, но завязанные на их шеях верёвки не хотели их отпускать. Времени на решение новой проблемы уже не осталось. Воздух прорезал оглушительный звук — ноющий и визгливый одновременно. Собаки никогда не издавали таких звуков. Дружно вздрогнув от ужаса, они быстро пригнулись к земле. Но истошный, устрашающе-противный визг не прекратился. Безголовое существо звало Длиннолапых на помощь!
Глава шестнадцатая
«Мне хочется убежать. Мне надо бежать!» — ни о чём другом Гроза, слушая визгливый голос, больно колотивший её черепушку, думать просто не могла Она крепко зажмурилась и плотно окала челюсти. «Нет, нет! Я не должна, я не смею бежать!»
Впившись когтями в землю и напрягши все мускулы в теле, Гроза заставила себя остаться на месте: «Бежать нельзя! Колючка и Жук всё ещё там, на привязи! Они не смогут убежать вместе с нами!»
Сквозь пронзительный визг до её ушей пробился другой, спокойный звук. «Голос Счастливчика!»
— Не бойтесь! — тихо, но уверенно пролаял Бета. — Этот звук, как и логово Длиннолапых, не может причинить вам вред. Логово кличет своих хозяев, только и всего. Оно всегда так поступает, когда его тревожит кто-то посторонний. Не впадайте в панику!
Сердце Грозы замедлило ритм, голова прояснилась, и к собаке вернулась способность соображать. Хотя её мозг всё ещё сотрясался от непрекращающихся воплей потревоженного логова.
— Плохо другое, — продолжил Счастливчик. — Раз это логово заорало, значит, скоро сюда прибегут Длиннолапые. Мы должны вытащить Колючку и Жука. Как можно скорее! — Бета прыгнул в зев логова и скрылся из виду.
Нужно было следовать за ним. Инстинкты Грозы возмутились и заверещали, но она подавила их сопротивление. Стиснув до боли челюсти и напрягая все мышцы, собака подобралась и прыгнула в нутро железного существа.
Потребовалась пара секунд, чтобы её глаза привыкли к полумраку. Но затем Гроза различила и Колючку, и Жука. Они стояли у противоположной стены, с надеждой глядя на спасителей. Лапы обоих подрагивали от нетерпения, а их движения сковывали верёвочные воротники, надетые собакам на шеи и прикреплённые концами к округлым железным крюкам в стене. На полу стояли миски с водой и сухими кусочками какой-то пищи, к которой ни брат, ни сестра, похоже, даже не притронулись. А стоявшая возле своих детей Луна безнадёжно пыталась перегрызть зубами верёвку Жука.
— Гроза! — пролаял Жук. — Счастливчик! Вы пришли!
— Ветерок! Микки! — радостно воскликнула Колючка.
— Мы пришли, — прорычал Счастливчик, — но мы должны поторопиться. Скоро здесь появятся Длиннолапые.
Рыча на верёвку, Колючка яростно потрясла головой:
— Мы пробовали освободиться, но у нас ничего не вышло. Эти воротники ужасно тугие.
— Я ничего не могу поделать, — в отчаянии взвыла Луна. — Они не поддаются зубам.
— И разорвать верёвки тоже не получается, — добавил в расстройстве Жук. — Они слишком крепкие.
— Попробуйте вылезти назад, — велел Счастливчик.
Луна мгновенно сообразила, что к чему:
— Да-да, дети! Попробуйте сделать так, как советует Бета Извивайтесь, корчитесь, дрыгайтесь. Но постарайтесь вытащить головы из этих гадких воротников, — с этими словами Луна ухватилась зубами за верёвочную петлю на шее Жука. — Ну, давай, Жук, назад!
Присев на задние лапы и вонзив передние в пол, Луна изо всех сил потянула на себя петлю. А Жук, извиваясь и корчась, попытался высвободить из неё свою морду. Верёвка заскользила и упёрлась ему в подбородок.
— Сильнее! — потребовала Луна Собакам нужно было спешить, и торопливость заглушила в её голосе страх.
Стиснув челюсти, Жук резкими рывками задёргал головой, силясь вырвать её из проклятой петли. Упрямая верёвка судорожно передвинулась к его уху. Тихо рыкнув, Луна потянула петлю на себя ещё сильнее. Лапы собаки предательски заскользили.
Счастливчик в это время пытался таким же образом помочь высвободиться Колючке. Гроза взволнованно наблюдала за ним. Как вдруг услышала глухой стук и суетливую возню. Обернувшись, она увидела, как Луна выплюнула из пасти верёвку, а Жук с радостным приплясом закружил по тесному чреву логова.
— У нас всё получилось, мама!
Счастливчик всё ещё боролся с верёвкой на шее Колючки. Та, выкатив от напряжения глаза и царапая когтями по полу, тужилась вырвать застрявшую в петле морду. Тревожно изогнувшись, Гроза выглянула наружу.
— Поспешите! — прорычала она.
— Это же сухой корм, — принюхался Микки к содержимому миски. — Пахнет вкусно. Вы не пробовали это есть?
Луна недоверчиво покосилась на Микки, а Жук с отвращением взвизгнул.
— Мы не прикасаемся к еде Длиннолапых!
Не прекращая борьбы с верёвкой, Колючка фыркнула и оскалилась:
— Длиннолапые убили… отравили нашего Пса-Отца!
Поколебавшись пару секунд, Микки наклонил голову набок. Потом подошёл к ним вплотную, ещё раз обнюхал содержимое и начал торопливо заглатывать сухие кусочки. Тут с Колючки слетела верёвка и из вредности больно стегнула её по морде. Собака попятилась назад, мотая головой. И в этот самый миг Гроза в прямоугольном отверстии лаза разглядела две пары сверкающих белых глаз, направлявшихся к ним. Они заливали светом всю землю вокруг злополучного логова.
— Длиннолапые! Они уже здесь!
Весь отряд мгновенно развернулся к лазу. Микки заглотил последний кусочек пищи и зарычал. И, словно по команде, собаки дружно рванули к выходу, в спешке ударяясь друг о друга боками.
Гроза первой выбралась из хаоса, и едва её передние лапы коснулись земли, бросилась вперёд, прокладывая путь к рваной дыре в ограждении. За спиной она услышала топот сородичей. «Мы выберемся! Обязательно выберемся!»
Гроза не могла сосчитать число лап, бежавших за ней, но не решалась сделать паузу и оглянуться назад. Светящиеся глаза клеток-гремелок то и дело упирались в собак. Их лучи издевательски плясали, переплетались и скрещивались над их головами. Но до ограды уже было лапой подать.
И вдруг Гроза услышала ещё один звук: глухой удар и вопль боли.
Охотница резко затормозила Из-под её лап вылетели комки взрытой когтями земли. Все сородичи за её спиной тоже в замешательстве замедлили свой бег. Все, кроме… Ветерок!
Гроза развернулась и помчалась назад, мимо своих товарищей. Почти сразу же она увидела в земле тёмную полость — глубокую яму, в которую она с остальными собаками не угодила только по счастливой случайности. Гроза подползла к её краю. На дне бледной тенью маячила Ветерок. Её глаза с белками навыкате посмотрели на Грозу с жуткой паникой. Встав на задние лапы, коричневая собачка изо всех сил заскребла по земляным стенкам западни.
— Гроза, помоги мне! Пожалуйста!
Остальные собаки тоже вернулись и теперь толпились вокруг Грозы, поскуливая в тревожном смятении.
— Держись, Ветерок! — прорычала Гроза. — Без паники! Эта яма не такая уж и глубокая. «Она слишком глубокая, чтобы собака величиной с Ветерок смогла из неё вылезти!» — Мы тебе поможем!
Сделав глубокий вдох и стараясь не думать о приближающихся клетках-гремелках и их нарастающем гуле, Гроза прыгнула в яму к Ветерок. И желая успокоить разнервничавшуюся подругу, ткнулась носом ей в бок.
— Ну-ка, соберись! Я тебя вытолкну, — подняв голову, Гроза пролаяла Счастливчику и Микки: — Будьте готовы её вытащить!
Два пса присели у кромки откоса. Гроза пригнула голову, подсунула её под дрожащий зад Ветерок и начала изо всех сил подталкивать собачку кверху. Та отчаянно цеплялась когтями за отвесную стенку. Земля крошилась и осыпалась, и Ветерок всякий раз испуганно вскрикивала. Но постепенно она поднималась всё выше и выше.
— Длиннолапые, — донёсся сверху до Грозы голос Микки, — они совсем близко…
— Скорее! Скорее! — воскликнул Жук.
«Да заткнитесь вы уже все!» — ругнулась про себя Гроза в раздражении. Стиснув зубы, она напрягла все свои мышцы и приподняла Ветерок на длину нескольких червяков. Вихляющий зад собачки придавил ей нос, а хлестнувший по морде хвост почти ослепил Грозу.
А потом вдруг тяжесть с неё спала. Счастливчик схватил коричневую собачку за шкирку и с помощью Микки потянул на себя. Ветерок взмыла вверх, и Гроза услышала, как её лапки мягко ударились о безопасную землю.
Обежав яму по кругу, Гроза осмотрелась. Пространства для разбега в ней не хватало. Грозе нужно было выпрыгнуть из неё рывком, с места.
— Давай, Гроза! — гавкнул Счастливчик. — Я тебя вытащу тоже.
— Быстрей! — завопил Микки.
Гроза присела, подобралась и окала зубы. Убедившись, что все её мускулы напряглись и затвердели, собака резко оттолкнулась от земли задними лапами и полетела вверх.
Счастливчик раскрыл пасть, обнажил челюсти и приготовился схватить её за шкирку, но этого не потребовалось. Гроза взмыла над ямой на высоту хвоста и приземлилась на все четыре лапы.
— Спасибо тебе, Гроза, — всё ещё тяжело дыша, пропыхтела Ветерок. — Спасибо!
— Забудь! Сейчас не до этого! Надо бежать! — Гроза в два прыжка добралась до ограды и отступила в сторону, давая сородичам пролезть в дыру первыми. Сначала на волю вырвались Ветерок и Микки, потом спасённые Жук и Колючка, а следом за ними Луна На территории Длиннолапых остались только Гроза и Счастливчик. Бета нетерпеливо кивнул охотнице:
— Лезь! Я, как вожак, должен прикрывать наш отход.
До Грозы донёсся пронзительный вой тормозящих гремелок и лай Длиннолапых. Гроза изогнулась и протолкнула себя сквозь дыру в проволоке.
Вскочив на лапы по другую сторону ограждения, Гроза обернулась и поискала глазами Счастливчика Половина его туловища уже была на свободе. Пёс рывком подтянул свою вторую половину и звонко гавкнул:
— Бежим!
Длиннолапые замерли перед проволокой, у них не было палок-громыхалок. Ощутив лёгкое головокружение от облегчения, Гроза крутанулась и помчалась сбоку от своего Беты вперёд — к безопасному собачьему лагерю.
Глава семнадцатая
Бледно-золотистый свет просыпающейся Собаки-Солнца замерцал между сосновыми стволами, когда собаки с треском продрались через пролесок и выскочили на поляну. Задыхаясь от долгого бега, они дружно остановились и заморгали под пристальным взглядом Альфы. Она стояла на всех четырёх лапах, между которыми резвились щенята. На её морде ещё блуждали напряжение и тревога. Заглянув ей в глаза, Гроза догадалась: собака-бегунья снова и снова пересчитывала членов поискового отряда. Наконец, Альфа кивнула им. Мышцы собаки расслабились, и во взгляде отразились два чувства — глубокое облегчение и удовлетворение.
— Вы сделали это, — присев на задние лапы, тихо сказала Альфа. — Молодцы! Все — молодцы. А вас, Колючка и Жук, с возвращением! — Приветствие Альфа прозвучало так многообещающе, что у Грозы не осталось сомнений: она ещё устроит нагоняй двум незадачливым любителям приключений. Но только попозже. А пока их Альфа искренне радовалась тому, что спасательная вылазка завершилась успехом и её Стая не понесла новых потерь.
Не прошло и нескольких минут, как вокруг них, поскуливая от радости, собрались и остальные собаки.
— Что произошло? — поинтересовалась Дейзи.
— Где вы их нашли? — тявкнула Солнышко. — Как замечательно, что вы все вернулись!
Вперёд выступила Луна. Её хвост слегка подрагивал, а в глазах сверкал гнев.
— Мои щенки, мои отпрыски, не придумали ничего лучшего, как проникнуть на тот участок, где Длиннолапые что-то строят. Они посчитали умной идею пойти и перепачкать это место… в знак этакой изощрённой мести… — голос Луны стал громче и приобрёл грозный тон. — И всё это они сделали после того, как я им строго-настрого наказала держаться от всех Длиннолапых подальше. И я приношу всей нашей Стае извинения за поведение своих глупых, безответственных детей!
Стая замерла в молчании, ёрзая и моргая глазами от потрясения и смущения. Собакам не часто доводилось слышать, чтобы Луна критиковала своих детей, да ещё в таких резких выражениях. «Похоже, она по-настоящему разъярена, — подумала Гроза. — Колючка и Жук сильно напугали её своей выходкой».
— Но мама! Ты к нам несправедлива! — запротестовал Жук. — Мы хотели только одного: заставить Длиннолапых убраться отсюда. Мы думали, что если запачкаем им место стройки, то они уйдут!
— И мы жаждали отомстить! — поддержала его Колючка. — Длиннолапые убили нашего Пса-Отца и должны за это заплатить!
— Я как раз об этом и говорю, дуралеи! — повернулась к детям Луна. — Длиннолапые убили вашего отца — самого сильного, самого умного, лучшего из всех псов, которых я когда-либо встречала. Порох был самым мощным бойцом в нашей Стае. Вы что, всерьёз думали, что справитесь с Длиннолапыми? Зачем нужно было подвергать себя такой опасности? Бессмысленная и ребяческая выходка! Вы ещё слишком молоды и не имеете той силы, какой обладал ваш отец! И уж точно не настолько умны, как он, судя по сегодняшним проделкам!
Поджав хвосты и свесив уши, Жук и Колючка угрюмо уткнулись взглядом в землю. Их позы выдавали глубокую обиду, но всей Стае было ясно, что слова Собаки-Матери вогнали их в трепет.
«Они сознают, что сделали неправильно, — подумала Гроза. — Они могут и не признать это, но Луна им чётко растолковала, насколько глупо и легкомысленно они себя повели. Они всё понимают».
— Расскажите мне, что именно вы натворили, — потребовала Альфа ровным голосом. Похоже, она решила, что ей уже не нужно распекать двух собак — после той выволочки, которую устроила им Луна.
— Мы просто решили пометить территорию Длиннолапых, — пробубнил Жук, — но они нас поймали. Они схватили Колючку, и я рассвирепел. Я хотел помочь ей, но Длиннолапые оказались очень коварными и сильными. Они схватили и меня тоже.
— Так всегда бывает, — проскрипела зубами Кусака.
Колючка пристыженно отвела уши назад:
— Длиннолапые нас связали, обвив верёвками шеи так, что мы не могли убежать.
Собаки ахнули и поёжились, особенно те, кто никогда в своей жизни не ходил на поводочке.
— Они вас связали? — тявкнула в ужасе Кусака.
— Счастливчик сразу сообразил, что нужно делать, — успокоил её Микки, с уважением кивнув на своего Бету.
— Это было нетрудно, когда мы обнаружили Колючку и Жука, — вышел вперёд Счастливчик. — Я знал, как открывается то логово, в котором их спрятали Длиннолапые. И такие верёвки можно снять с помощью другой собаки. Главное при этом — сохранять спокойствие. Гораздо сложнее было смыться оттуда. Потому что логово всполошилось и забило тревогу. И на его зов сбежались Длиннолапые.
— Да, — энергично кивнула головкой Ветерок. — Было так страшно. Мы бросились наутёк, и я упала в яму. И Грозе пришлось меня вытаскивать из неё, — собачка с благодарностью вильнула хвостом в сторону охотницы.
Собаки исчерпали все объяснения и уставились на Альфу. Та некоторое время хранила молчание. А потом выступила вперёд, медленно и задумчиво помахивая хвостом Её морда обрела суровый вид.
— Я согласна с Луной, — заявила сородичам Альфа. И смерила Колючку и Жука неодобрительным взглядом. — Эти две молодые собаки по собственной воле подвергли себя опасности. И эта угроза никуда не делась.
Ведь Длиннолапые могут отправиться на их поиски и обнаружить наш лагерь.
Судя по всему, подобная мысль не приходила на ум ни Жуку, ни Колючке. Они обменялись взглядами, полными ужаса, и ещё ниже опустили головы.
У лап Альфы произошло движение. Явно прочувствовав серьёзность взрослых собак, щенки прекратили свою возню. Гроза заметила, как Крошка с огромными глазами спряталась за лапами Собаки-Матери. Конечно, малыши не могли осознать всю тяжесть ситуации в Стае. Но охотница даже не усомнилась — они прекрасно поняли, что взрослые собаки на грани нервного срыва.
«Трудно им придётся, если мы будем вынуждены покинуть лагерь, — подумала Гроза. — Особенно Крошке. Она самая чувствительная и уязвимая из всех четырёх щенков… Но они все станут более уязвимыми, если мы лишимся лагеря…»
Из задумчивости Грозу вывел громкий лай Альфы. Собака-бегунья вперила свой взор в Колючку и Жука:
Козлов Алексей
— С вашей стороны было безответственно и глупо отправиться в лагерь Длиннолапых.
Козел на саксе
Ни брат, ни сестра не проронили ни слова. Только присели на задние лапы, прекрасно сознавая, что им не остаётся ничего иного, как только выказать смиренную покорность.
— Но хуже другое, — продолжила Альфа. — Не менее глупо и безответственно повели себя Гроза и Микки, утаив от нас ваши прогулки в бессолнечницу. И вы все вчетвером понесёте заслуженное наказание.
«Ну, вот опять, — нахмурилась Гроза не без обиды. — Меня всегда наказывают. А я лишь стараюсь поступать правильно… по справедливости…»
Введение
Голос Альфы не поменял окраса. Он звучал всё так же строго, сурово и неодобрительно. «Поскорей бы уж она объявила нам своё наказание!» — пожелала Гроза.
— Микки и Жук будут на пару нести Высокую Стражу. Потом их сменят Гроза и Колючка. У вас у всех будет достаточно времени, чтобы поразмыслить о своём безответственном поведении. А Колючка и Жук: под присмотром старших собак, возможно, не станут больше убегать и подвергать опасности Стаю!
По происхождению своему я считаю себя коренным москвичом, хотя, если строго разобраться, исконной москвичкой является только моя мама, все обозримые предки которой проживали в Москве. В нашей семье о них старались не упоминать, а от всех прочих их происхождение тщательно скрывалось. И это было вполне оправдано, ведь предки моей бабушки были священнослужителями. А в советское время, особенно в первые годы, потомки дворян, представителей духовенства, и просто богатых людей, называемых буржуями, подвергались репрессиям. Мой пра-пра-дедушка, — Виноградов Петр Ильич — известный в Москве меломан, был протоиереем и заведовал ключами Успенского собора в Кремле. А вот прадедушка, Иван Гаврилович Полканов, обладавший прекрасным низким голосом, служил в том же соборе протодиаконом и женился на его дочери. От этого брака и родилась моя бабушка — Полканова Ольга Ивановна. Она прожила долгую жизнь и умерла, когда мне было двадцать восемь лет. Но тогда меня не очень интересовало наше прошлое и я, к сожалению, особенно не расспрашивал ее о жизни своих предков, тем более, что тема была нежелательной. Из предосторожности многие семейные документы были когда-то просто уничтожены. Чудом сохранились фотографии и Петра Ильича и Ивана Гавриловича, который ушел из жизни в самом начале советского режима и не попал под репрессии.
Земля под её лапами была сырой и склизкой. Вонь клеток-гремелок раздирала ей нос, как свирепый и злобный коготь. Вокруг густилась темнота, лишь кое-где её прореживали сверкающей белизной странные огни Длиннолапых. Повсюду валялись в кучах узкие ленты металла, блёклые бруски свежесрезанного дерева и мерцающие сталью орудия Длиннолапых. Гроза то и дело в испуге шарахалась от них. А прямо перед её глазами стояло на своих чудных лапах-колёсах железное логово, в котором Длиннолапые держали на привязи Колючку и Жука. Только почему-то оно теперь казалось более крупным и устрашающим, чем раньше. И в огнях Длиннолапых отливало зловещим белым свечением.
Бабушка моя была в молодости девушкой эмансипированной. Являясь поповской дочкой, она, тем не менее, вращалась в обществе барышень нового типа, интересовавшихся науками, искусством и театром, ведущих более свободный и независимый образ жизни. Она работала секретарем в Московском Университете и позднее, до самого моего рождения, в Ученом медицинском совете. Ее муж, мой дед — Толченов Иван Григорьевич — был певцом. Он служил в Государственной хоровой капелле, пел на оперной сцене и в церковных хорах. Одно время он работал и в популярном народном хоре Агреневой-Славянской, где иногда пела и моя бабушка. Перед самой революцией, в возрасте одиннадцати лет там стала выступать и их дочка, Катя Толченова, моя будущая мама. В первые годы советской власти хор эмигрировал, а скорее всего просто не возвратился после гастролей в Манчжурию, но бабушка с дедушкой на это не решились, и слава Богу, а то неизвестно, что было бы со мной.
«Как я могла снова очутиться в лагере Длиннолапых? — подумала Гроза. — Ох, Небесные Псы! Альфа снова на меня взъярится…»
В двадцатые годы моя мама поступила сперва в Синодальное училище, попав в первый женский набор, а затем окончила Московскую Государственную Консерваторию. Она стала дирижером-хоровиком и преподавателем теории музыки. Вот тут-то, в начале 30-х годов, она и встретила моего будущего отца, Козлова Семена Филипповича, который учился в аспирантуре Пединститута, готовясь быть кандидатом наук по психологии. Он попал в Москву, пройдя перед этим непростой жизненный путь. Будучи одним из десяти сыновей в большой, зажиточной крестьянской семье, проживавшей в селе неподалеку от Самары, он попал на фронт в самом начале Первой мировой войны. Там он был ранен и контужен, перенес тяжелейшую операцию по удалению легкого, причем без наркоза. Это был человек с железной волей. Он мог терпеть любые невзгоды, боль и страдания, никогда не жалуясь при этом. И еще ему была присуща одна черта, тяжелая как для него, так и для других. Он был упрямо-принципиальным и всегда говорил людям то, что думает. Как говорится, резал правду-матку в глаза. В принципе, он был болезненно честным человеком, что и выражалось в прямоте. Очевидно, он нажил в своей жизни немало врагов из-за этого. Я прочувствовал все недостатки такой черты характера на собственной шкуре, поскольку мне эта ненужная иногда прямота передалась по наследству. Нет, чтобы иногда промолчать… Не тут-то было. Генотип сильнее разума.
Поскальзываясь дрожащими лапами на влажной и слякотной земле, она потрусила на свет логова. Лаз как был в его стене, так и остался. И серебристая открывалка тоже. Рассматривая её, Гроза расслышала тявканье собак, сидящих внутри. Но их голоса не походили на лай Жука и Колючки. Они были выше и тоньше… и полны ужаса… писклявые вскрики крошечных беспомощных существ…
«Это же щенки! Длиннолапые схватили их!»
Среди самарских родственников по линии отца существует легенда о том, что в нашем роду есть персидская кровь. Сам отец, в те времена, когда мне это было абсолютно безразлично, рассказывал историю о том, что один русский офицер привез с войны пленную персидскую девочку и подарил ее своей матери, помещице в Самарской губернии. Девочка эта стала крепостной и когда подросла, ее выдали замуж за такого же крепостного. Я думаю, что моя бабушка, то есть мать отца, и была внучкой этой персиянки. Все это могло бы оказаться простой выдумкой (правда, не знаю — зачем), если бы не некоторые объективные данные. Согласно законам генетики, открытым еще Менделем, и долгое время не признававшимся в СССР, основные признаки скрещиваемых особей проявляются совершенно одинаково у разных поколений потомков первоначальной пары. Если скрещивали черную крысу с белой, то на таблице, изображавшей все последующие поколения, можно видеть, что иногда среди серых крыс рождались то черные, то белые, причем с предсказуемым моментом появления. Так и в нашем роду, среди типичных русаков встречаются люди с явной восточной внешностью. Например, один из моих двоюродных братьев — Женя Козлов был вылитый перс, с жесткими черными волосами, крючковатым носом, с черными восточными глазами. Не знаю почему, но мне хотелось бы верить в это семейное предание и чувствовать себя не только русским, но и немного персом, частью древней и могущественной когда-то культуры. И потом это как-то объясняет мою непреодолимую тягу к древним восточным знаниям, к восточной музыке и восточным женщинам.
Гроза кинулась к крышке лаза и заскребла когтями по открывалке. Но трюк, так ловко исполненный Счастливчиком, ей повторить не удалось. Серебряная палка или выскальзывала из-под её лап, или застревала. И, как Гроза ни старалась, она не могла её схватить и повернуть. Всякий раз, когда зубы собаки срывались с её поверхности, она мордой ударялась о железную стенку логова. Гроза снова и снова пыталась вцепиться в неподатливую открывалку когтями, но та упрямо отказывалась поворачиваться. Гроза с досады даже куснула её, но только выбила самой себе зубы.
«Дело плохо! Я не могу открыть лаз. Я не могу помочь щенкам!»
Во время революционных событий папа мой был простым солдатом на немецком фронте и, естественно, попал под большевистскую агитацию. Насколько я помню по его рассказам, он даже был солдатским депутатом. Но главное — он сделался тогда на всю жизнь преданным фанатиком идеи коммунизма, не допускавшим никаких посягательств на эту догму, никаких ревизионистских рассуждений, критики, или, не дай Бог, отрицания каких-либо положений. Находясь в армии, а затем в госпиталях, он экстерном окончил среднюю школу, затем, в советское время — институт в Самаре. Поработав учителем, поехал в Москву, в аспирантуру. Здесь, странным образом судьба свела его с известным в свое время «придворным» сталинским поэтом Демьяном Бедным (настоящая фамилия — Придворов), который проживал в роскошном особняке на Рождественском бульваре. Д. Бедный печатался в центральных газетах, откликаясь злободневной сатирой на все основные события, происходившие у нас и за рубежом. Одно время он был своеобразным идеологическим рупором. Такие люди обычно непотопляемы, но с ним произошел казус, который стоил жизни Осипу Мандельштаму, а Бедному — карьеры. Этот случай подробно описан в ряде мемуаров современников тех лет, но я вкратце напомню, что тогда произошло.
За спиной собаки послышался рёв. Широко раскрыв глаза, Гроза обернулась и увидела сверкающие глаза клеток-гремелок, рывками несшихся к ней.
«Слишком поздно!»
Демьян Бедный был, кроме всего прочего, одним из крупнейших библиофилов и собирателей книг в Москве. Как все коллекционеры, он не любил давать читать свои книги никому. Но Сталину, который был с ним, в какой-то степени, в приятельских отношениях, он отказать не мог. Вождь народов читал книги неаккуратно, слюнявил пальцы, загибал и замусоливал страницы. Демьяна Бедного это раздражало. И однажды, в узкой компании друзей, где был и Осип Мандельштам, он посетовал на это. Несколько позднее Мандельштам написал страшное стихотворение о Сталине, которое стало ходить по рукам. Естественно, что постепенно органы НКВД выяснили, чье это творение. Дело в том, что помимо остальных крамольных строк, типа «Мы живем, под собою не чуя страны» или «Что ни казнь у него — то малина, и широкая грудь осетина», в этом стихотворении было упоминание о толстых пальцах Сталина, похожих на жирных червей. Естественно, что кто-то из присутствовавших на той узкой вечеринке, донес Сталину о недовольном ворчании Демьяна Бедного по поводу замусоленных страниц. После этого ничего не стоило сопоставить те высказывания о жирных пальцах с текстом анонимного стихотворения. В результате, Осипа Мандельштама расстреляли, а Демьяна Бедного Сталин пожалел. Он оставил его жить, но из поля зрения читателей поэт исчез навсегда.
Но в следующий миг Гроза осознала: клетки-гремелки не прыгали, они летели по земле. Всё быстрее и быстрее… Гроза никогда прежде не видела, чтобы клетки-гремелки так стремительно передвигались. Они мчались к ней так, словно у них были крылья!
Так вот, очевидно несколько ранее этих событий, еще в начале 30-х годов мой отец, как аспирант, на время учебы получил временную жилплощадь небольшую комнатку — в подвале дома Демьяна Бедного, которого таким образом слегка «уплотнили». Еще работая в Самаре, мой папа увлекался поэзией и даже печатался в местных изданиях под эгидой общества Крестьянских поэтов. Когда он показал Демьяну Бедному свои стихи, тот отозвался о них положительно и даже предложил отцу быть его сотрудником, типа безымянного литературного «раба». Но отец не стал резко менять намеченного жизненного пути и отказался. По окончании им аспирантуры, Д. Бедный помог отцу с получением московской прописки и комнаты на улице Чехова. Так отец стал москвичом. В этот период и познакомились мои будущие родители. Женившись на моей маме, которая честно рассказала ему о своем поповском происхождении, отец проявил определенное мужество, поскольку люди, относившиеся в прошлом к аристократии, к дворянам, помещикам, капиталистам или духовенству, подвергались репрессиям, ссылались, лишались имущества. Слава Богу, прадедушка Иван Гаврилович Полканов ушел на тот свет до начала страшных преследований священнослужителей, вскоре после революции. Но вся его собственность, несколько небольших доходных домов, были национализированы. Дом, где жили мои бабушка, дедушка и мама, был «уплотнен» приезжими жильцами, новые хозяева жизни оставили им лишь одну комнату.
А потом Гроза поняла. Это были вовсе не клетки-гремелки. Это была всего пара сверкающих глаз. И эти глаза принадлежали собаке. Большому, чёрному, ужасному существу, с громоподобным топотом приближавшемуся к ней и пленённым щенкам.
Вот оно почти нависло над ней… массивная зверюга из теней и ужаса.
Ко времени женитьбы мой отец был уже членом ВКП(Б) и имел возможность оградить маму от возможных преследований. Во время Великой отечественной войны он сделал так, чтобы и она вступила в партию, для надежности. Так что, значительная часть моей сознательной взрослой жизни прошла в типичной коммунистической семье, под знаком серьезных идеологических разногласий. Семья наша оказалась «не без урода», в моем лице. Своей неприязни к строю, которая возникла на почве запрета джаза, полюбившегося мне с детства, я дома не скрывал. Это не просто расстраивало моих родителей, они постоянно боялись, что из-за моего длинного языка меня «заметут», да и им придется несладко. Чаще всего мы с отцом вступали в конфликт из-за джаза, который он органически не воспринимал. Его просто трясло от гнева, когда он, зайдя ко мне в комнату, слышал из радиоприемника хриплый голос Луиса Армстронга. Тогда, в начале 50-х годов мы и понятия не имели, кто это такой. Мы слышали только голос, но не видели цвета лица, да и имени этого певца не знали. Поэтому мой отец вкладывал в грубый низкий тембр Армстронга свое представление обо всем негативном, связанным с ненавистным образом Соединенных Штатов Америки. В его глазах это был толстый буржуй, естественно, белый, в смокинге, с сигарой и в цилиндре — как на карикатурах из «Крокодила» или из стихотворения В. Маяковского «Мистер Твистер». Я тоже думал тогда, что Армстронг — белый. Поразительно, но, при всей нетерпимости к западной музыке и вообще ко всему иностранному, мой «предок» покупал для меня все, о чем бы я его ни просил, будь то радиоприемник с короткими волнами, магнитофон или американские костюмы и ботинки, которые я доставал отнюдь не в универмагах. Он ни в чем не мог отказать мне и, как любой фанатик, заражался моими увлечениями, поступая нередко вопреки собственным убеждениям, видя, какое удовольствие доставляет мне любая новая покупка.
«Да это же Собака-Страх!»
Гроза не могла ни пошевелиться, ни залаять. Она была такой же бессильной, как и щенки, спасти которых она не могла. Окаменевшая, беспомощная, Гроза наблюдала, как Собака-Страх склоняется над ней и раскрывает свою пасть, обнажая смертоносные клыки и бескрайний зев глотки.
Но здесь я уже сильно забежал вперед, поэтому лучше вернуться в предвоенные годы, о которых следовало бы упомянуть, поскольку мне запомнилось не столько то, как мы жили до войны, сколько сам момент крушения счастливой и беззаботной жизни, который мне пришлось пережить вместе со всеми детьми моего поколения. Это было типичное счастливое детство, со сладкой манной кашей и бутербродами с красной икрой по утрам, с чулками на резинках, с распеванием на всю улицу «Ты не бойся ни жары и ни холода, закаляйся, как сталь!», сидя на отцовском загривке. Летом 1941 года мы с мамой были в доме отдыха, мне было тогда шесть лет. Когда объявили о войне, дом отдыха мгновенно опустел, остались лишь матери с детьми. На како-то случайной подводе мы добрались до станции. И здесь я впервые увидел лик войны. Это были поезда, сплошь облепленные висящими людьми. Это были попытки влезть в поезд, это была паника и давка на вокзале в Москве. Я помню это чувство конца детства, но не конца света. Я как-то сразу понял умом всю серьезность новой ситуации и осознал необходимость терпеть все, что может случиться. Это понимание ответственности за свое поведение позволило мне прожить тяжелые военные годы, не капризничая и не доставляя дополнительных хлопот своим близким. Во время бомбежек, когда меня вдруг будили среди ночи и, быстро накинув что-нибудь, тащили в подвал, в бомбоубежище, я никакого страха не испытывал. Просто мне передавалось общее чувство тревоги, исходившее от взрослых. Затем начались приключения во время эвакуации, теплушки, заезд в окружение, бомбежки, отсутствие еды.
Содрогнувшись, Гроза пробудилась. Её сердце колотилось изо всех сил, пытаясь гнать по венам кровь, похожую на ледяную воду.
После того, как отец, будучи инвалидом Первой мировой войны, все-таки ушел добровольцем на фронт, мама, бабушка и я были эвакуированы осенью 1941 года вместе со всеми семьями сотрудников МГПИ им. Ленина, где он преподавал. Поразительно, но я запомнил все, что произошло с нами в эти страшные военные годы, гораздо более отчетливо, чем позднее, когда жизнь понемногу наладилась. Моя мама, простой музыкант-теоретик, проявила в эти годы поразительную энергию и приспособляемость, берясь за любую работу, организовывая людей вокруг себя. Зато бабушка, этот осколок дореволюционного строя, в тяжелые и опасные моменты во время эвакуации впадала в состояние какой-то прострации, становясь как бы равнодушной ко всему происходящему. Я видел это и старался подбадривать ее. Сейчас я понимаю, что тогда для некоторых пожилых людей крушение мирной жизни означало конец света. Статистика тех лет говорит, что в начале войны сразу умерло много людей, страдавших до этого сердечно-сосудистыми заболеваниями. Зато у остальной части населения значительно сократилось число обычных заболеваний простудных, желудочных и многих других — очевидно стрессовые ситуации раскрывают в человеческом организме скрытые ресурсы. Что касается отца, то он по состоянию здоровья долго воевать не смог, его просто отправили обратно в тыл. Мы встретились все вместе на Алтае, куда нас занесло после мыканья по разным местам. Война уже перевалила за тот рубеж, после которого стало ясно, что дело идет к победе. Пора было возвращаться домой.
«Собака-Страх!.. Поселение Длиннолапых…»
Глава 1. Дворовая жизнь — игры и развлечения
Пошатываясь, Гроза встала на лапы и огляделась по сторонам. Бледнеющий горизонт обещал скорое появление на небе Собаки-Солнца. И на этом сером фоне охотница увидела стены, ямы, канавы и клетки-гремелки строительной площадки Длиннолапых. Тяжело сглотнув, Гроза подавила отчаянный вой.
«Я снова ходила во сне. И это поселение Длиннолапых тоже не спит!»
Наша семья вернулась в Москву из эвакуации осенью 1943 года, к моему поступлению в школу. Двор, оставленный два года назад, был неузнаваем. Двора, как такового, уже не было, так как не осталось ни одного из заборов, разделявших нас с тремя дворами других соседних домов. Они были снесены по приказу правительства Москвы, когда начались интенсивные бомбежки города, из соображений безопасности. Все деревянное, включая сарайчики, ограды палисадников и столы со скамейками, — было сожжено в домашних «буржуйках» в первую же зиму. Остались лишь следы заборов, отдельные каменные столбы а также линия перепада в уровнях земли между дворами. Позднее все это вновь было застроено, а пока глазу открывались бескрайние просторы объединенных в одно целое дворов. Очевидно, это обстоятельство способствовало развитию многих дворовых игр, требовавших больших пространств, главной из которых стал, конечно, футбол. К концу войны уже все семьи нашего, довольно большого, типичного московского дома вернулись из эвакуации и постепенно образовалось то, что стало называться словом «наш двор». Дворовая жизнь была как бы продолжением другого стандарта советского городского существования «коммуналки». Но если «коммуналка» представляла собой мир взаимоотношений взрослых, то двор был главным местом обитания детей и подростков. Здесь были свои лидеры и их любимчики, подхалимаж и ябедничество, жестокий террор сильных по отношению к слабым, приоритет «блатных» а также лихих и ловких перед слабыми, неловкими и интеллигентными. Мат, «феня», наколки, фиксы, малокозырки, тельники, прохаря, чубчики, особая походка и манера сплевывать слюну — все это было обычными атрибутами не только сирот — «огольцов» и профессиональных воров, а и простых пионеров-школьников из обычных семей. Исключение составляли дети, либо находившиеся под строгой опекой своих семей, либо те, кто были неспособны вписаться в жесткую дворовую жизнь по каким-то сугубо индивидуальным причинам. Они редко выходили во двор и не всегда принимали участие в массовых играх. Были даже и такие, кто выходил гулять только в сопровождении какой-нибудь неработающей бабушки или тетки, которая стояла незаметно (как ей казалось) в сторонке и следила, как бы ее чадо не обидели, или не научили чему-нибудь дурному, скажем, курить или ругаться матом. Таких детей не любили, они, как правило, были объектом насмешек, причем иногда довольно жестоких.
Более того, в нём бурлила кипучая деятельность. Гигантские жёлтые клетки-гремелки урчали, рычали, скрипели и грохотали, роя в почве глубокие канавы или передвигая кучи земли и камней. Длиннолапые постоянно лаяли и что-то кричали друг другу. И забивали в землю стальные колья большими железными дубинками. Кучи лишней, вырытой земли усеивали всю территорию, как маленькие, новорожденные горы. Обернувшись, Гроза увидала ещё одну группу клеток-гремелок. Ворча и подвывая, они двигались от проволочного ограждения к центру лагеря целенаправленно и решительно.
Выходили во двор главным образом для того, чтобы во что-нибудь поиграть, отдохнуть от гнета школы и назиданий своих родителей. Игр и забав было великое множество. В некоторых играх участвовали только мальчишки, в некоторых — только девочки, но были и смешанные игры. Точно так же игры подразделялись и по возрасту между маленькими, средними и большими детьми. Дворовая жизнь сильно зависела от погоды и от времени года. Самым неприятным явлением природы был для нас дождь, который создавал слякоть и грязь во дворе. Когда начинался сильный дождь, ничего не оставалось, как идти домой. А если дождь шел целый день, никто во двор не выходил. Иногда собирались в подъезде, но это было особое место в жизни двора. Там было чаще всего темно и страшновато, так как лампочки не горели. Если кто-то в подъезде и собирался, то это были более взрослые ребята, которые там курили, играли в «очко» или выясняли отношения, разводили «толковищу». Жильцам эти сборища в подъездах не нравились, поэтому нас оттуда гоняли. Так что, в плохую погоду все сидели по домам, в гости друг к другу дети особенно не ходили, это было не принято. Все жили скученно, главным образом в коммуналках, и лишние посетители только усложняли жизнь взрослых, так что домашние контакты не поощрялись. У меня был в доме близкий друг с самого рождения, Боря Фаянс. Его семья жила в отдельной квартире, на нашей же площадке. Там меня любили и все свободное от двора время я торчал у них. Но это было нетипично для того времени, да и отдельные квартиры были большой редкостью.
«Альфа была права. Длиннолапых становится всё больше и больше. Они облюбовали это место для себя и заполучат его, что бы мы ни делали. И как только Колючка с Жуком могли поверить, будто смогут их остановить?»
Сбоку от Грозы, на расстоянии одного кроличьего прыжка, внезапно ожила ещё одна клетка-гремелка. Собака в страхе подпрыгнула в воздух. Растерянность помешала ей вовремя заметить это существо, которое молча лежало и выжидало. А теперь пошло на неё в атаку!
За годы, проведенные в семье Фаянсов, я приобщился к истинной еврейской среде, к особой городской еврейской субкультуре. Это была семья скромных и трудолюбивых людей, зарабатывавших на жизнь детской фотографией. Они были «частниками», фотографировавшими детей в школах и детских садах. Насколько я помню, они еле сводили концы с концами и вечно боялись всяких проверяющих органов, поскольку в СССР «частников» не любили и старались любыми методами изжить. В квартире Фаянсов вечно были какие-нибудь застолья, на которые собирались их многочисленные родственники, такие же скромные и пугливые московские евреи, врачи, библиотекари, учителя. Я нередко сидел с ними за столом и вслушивался в эту необычную русскую речь с непередаваемым акцентом. Люди старшего поколения, бабушки и тетки иногда разговаривали на идеш, и мне даже были понятны некоторые слова, поскольку в школе нам преподавали немецкий язык. Но более молодые представители этой «мишпухи», включая моего друга Борю, идеша не знали и не стремились учить. Когда при мне рассказывают еврейские анекдоты, я про себя тихо улыбаюсь. Послушали бы они, как и о чем говорили между собой за столом простые московские евреи, часть из которых еще совсем недавно переехала из настоящих местечек. Это горькое чувство юмора по поводу собственных невзгод, это особая трансформация русского языка в нечто новое. Одна бабушка Софья Соломоновна чего стоила. У нее был свой язык с какими-то новыми словами. Когда она хотела пожурить внучка Борю за что-нибудь, она называла его «дурнилкой». Я думаю, она помнила как о дореволюционных, так и махновских погромах. Благодаря времени, проведенному в детстве в семье Фаянсов, я не смог стать антисемитом.
«Мой лагерь! Мне нужно вернуться в мой лагерь!» — сообразила Гроза И, резко крутанувшись, понеслась со всех лап в его сторону. Но земля была неровной, а её голова всё ещё кружилась. И собака споткнулась. Только не успела она подняться, как клетка-гремелка нависла над ней.