– Я выстрелил ему в висок, когда тот попытался меня схватить.

Джек не ответил на мой вопрос. Никогда не отвечал. Я пыталась его направить, но он не подчинялся, специально или неосознанно. У меня было ощущение, что меня, против моей воли, выносит в открытое море.

Не могла не вспомнить мальчика – как он посмотрел на меня, когда я уже взялась за ручку двери. Но это было другое. Другое.

– Я вызвал «Скорую», – продолжал он. – Но и так было понятно. Пощупал пульс. Ощущение было, будто я в фильм попал. И до меня еще долго не доходило – что же за ужас я наделал. Но это я сразу понял, хотя он еще двигался. Вытекло немножко крови, но не это главное. Пуля прошла в мозг, это его убило.

Так и должно было быть, подумала я. Она прошла височную долю. Самый мягкий участок черепа, самый опасный.

– Меня обвинили в тот же вечер. В убийстве.

Тут Джек посмотрел мне прямо в глаза – впервые с момента своего признания. Он сидел лицом к уходящему солнцу, и узкий луч подчеркнул цвет его карих глаз, они стали почти золотистыми, как у наблюдающего льва.

Мы оба поняли – шифрованное сообщение в обмене взглядами. Я точно знала, что он имеет в виду. Даже когда все осмотры показывают норму и кровь хорошая, смерть может проявиться каким-то другим признаком: нечто среднее между отсутствием теплоты тела и отчетливой бледностью кожи. Иногда она наступала, сразу отнимая жизнь, а иногда подкрадывалась тихо и медленно, как кот на охоте. Я отлично поняла, что он имеет в виду.

Единственная разница, конечно, в том, что я пыталась спасать жизнь, а он ее отнял. Но в остальном это было то же самое.



После пяти минут молчания Джек спросил меня, о чем я думаю.

Я ответила, что ни о чем.

Тогда он рассказал про остальное. Что его настоящее имя – Джон Майкл Дуглас; что он соврал насчет своего друга, обвиненного в нападении, зверским преступлением был именно его поступок. Он не был осужден, поскольку присяжные сочли его действия самообороной. Его оправдание вызвало раздражение прессы, и та на него ополчилась – так он приобрел дурную славу.

– Такое было время, – добавил Джек, когда уже стало так темно и холодно, что мы оба дрожали, а у него посинели губы.

По его тону было понятно, что эта фраза была сказана кем-то еще. Может быть, сочувствующим родственником или даже адвокатом.

– Как раз была кампания против такого рода вещей. Всех этих обезумевших американцев с огнестрельным оружием.

– Да-да, – пробормотала я безучастно.

– Масса обвинительных решений – просто политика, – совершенно серьезно проговорил он.

Джек был серьезнее, чем всегда: не объяснял свое преступление, а защищал его. Я ждала раскаяния – и не дождалась.

– Просто дико не повезло. Это ж какое нужно невезение, чтобы убить человека из пневматики? – Голос Джека совершенно не соответствовал легкомыслию его слов. Он был печален, даже подавлен.

Но вот сожаления в голосе я не услышала.

Я посмотрела на Джека, на его руки, держащие весла, на мокрые туфли, на скрещенные в лодыжках ноги в носках с рыжими кошками, которые я купила ему месяц назад, – носков серьезной расцветки он не носил.

– А все же, почему тебя обвинили? – спросила я.

– Для галочки, – ответил он угрюмо.

– То есть – просто не повезло?

– Не знаю. Говорю же, была такая политика тогда.

– Но скажи, Джек, – я назвала его так, хотя это и не было на самом деле его именем, – откуда мне знать, что ты сейчас мне не врешь?

Глаза у него потемнели. Он почесал лоб, глядя на дно лодки.

– Не знаю, что сказать, чтобы убедить тебя на этот раз. – Он посмотрел на меня. Его лицо помрачнело. Он широко развел руками, потом опустил их на весла. – Не знаю. Надеюсь, ты сама поймешь, что я не вру. Надеюсь, ты знаешь, что я тебя люблю.



Когда мы вернулись к берегу, я решила пройтись в одиночестве. Стемнело, но мне было все равно.

Я сидела на краю утеса, свесив ноги, размышляла, потом набрала номер Одри.

– Джек застрелил грабителя у себя в доме. И был оправдан.

– Черт возьми! – Она даже не спросила, как я узнала, просто еще раз повторила: – Черт возьми.

И мы замолчали обе.

– Ответ на запрос по «закону Клэр» получила? – спросила она наконец. – Я думаю, он пустой, раз его оправдали.

– Да, но пустой он потому, что имя и фамилия были изменены.

– Он его убил? Грабителя?

– Да.

– Убийство? Или непреднамеренное?

– Убийство.

Мы снова замолчали.

– Но он же был оправдан. И, по крайней мере, он не бил женщин. Никого не преследовал и не насиловал, – заговорила Одри. – А это… я не знаю. Не знаю, что бы я сделала, если бы в мой дом кто-нибудь вломился.

Мне очень нравилась широта взглядов Одри. У меня в душе появилась надежда, и я переспросила: «Правда, не знаешь?» Ко всему этому я была не готова. И еще кое-что меня беспокоило. Не само это преступление, а то, как Джек о нем рассказывал, его реакция. И нежелание обо всем говорить. И ложь. Это всегда так: проблема не в создании жертвы, попавшей в паучью сеть, а в самой паутине. Вот почему я злилась.

– Да, не знаю, – подтвердила Одри.

И моментально тучи у меня в мыслях рассеялись. Если моя лучшая подруга, юрист, может это понять, тогда и я, возможно, смогу. Но вообще-то Одри сама совершала неоднозначные поступки. В университете, на заре своих отношений с Амритом, она переспала с другим парнем, и Амрит до сих пор об этом не знает. Я ему хотела рассказать во время множества наших ночных смен, но так и не решилась. Одри на это смотрела совсем не так, как я. Она сказала бы, что случай вряд ли исключительный, и вообще: никто не пострадает, если не будет знать о прошлом.

Я снова подумала о том человеке, что лежал мертвым в кабинете родителей Джека, а потом был унесен в мешке для трупов. И я поняла, что от этого воспоминания мне никогда не избавиться, даже если я уйду от Джека.

Никогда. Ведь мой ребенок всегда будет связан с этим человеком. Уолли будет носителем его генов. Впервые я ощутила Уолли не как мое, а как наше. Мне хотелось убежать прочь с моим ребенком, уберечь его от опасности.

Возникали новые мысли. А если бы Уолли стал грабителем? Сбитый с толку юнец? Я сжалась, положила руку на живот. И был бы зверски убит за то, что проник в чужой дом украсть игровую приставку. Разве это справедливо? Разве можно так считать? В больнице я бы лечила и грабителя, и убийцу, и террориста. Я бы им помогала.

– Что-то странное в этом всем, – сказала я, помолчав. – Это… даже не знаю. Джек очень уклончив в разговорах на эту тему.

– Уклончив? Джек тебе врал. Он же должен теперь прощения просить.

Я посмотрела в небо. Да, должен, с этим я согласна. Возможно, мне еще не все известно. Может, это сделал Дэйви? Или Джек – ради Дэйви? Может быть, поэтому Дэйви говорил, что он в беде?

Как бы я хотела это знать. Как жаль, что не знаю.



– Рейчел! – позвала меня мать Джека.

– Да?

Я стояла в кухне одна. Все остальные были в гостиной. Не могла себя заставить сказать своим, что мы уезжаем на день раньше – не только из-за неловкости, которую это бы создало, а еще из-за Джека и из-за Уолли. Я на очень многое не обращала внимания из-за своей любви к ним. Хочу, чтобы Уолли приходил из школы к обоим своим родителям. И из-за Джека. Вот просто – из-за него.

Мать Джека зашла в кухню с веником и стала подметать оранжевый кафельный пол. Она тщательно убирала комнату и тут тихо сказала:

– Мы не любим, когда раскапывают старые скелеты.

Эта метафора сбила меня с толку, пока я не поняла: она знает, что я знаю. Наверное, он ей сказал. Интересно, так ли это было с каждой девушкой, которую Джек приводил домой? Возможно, все они первое время были счастливы, пока обо всем не узнавали. Потом с ними было вот так: сердито стояли в кухне, чтобы никому не мешаться, или же болтались по дому со странным видом.

– Не любите? – переспросила я, вставая.

Мать Джека шагнула ко мне, и я увидела, что она не хочет напугать меня – лицо у нее было доброе.

– Джек сделал страшную вещь. Но мы хотим жить дальше. И смотреть вперед, а не назад.

Я нахмурилась.

– О’кей, – сказала я. Слишком быстро, слишком покладисто, не успев понять, что значили ее слова – больше не должно быть вопросов. Это невероятное событие будет безмолвно находиться в центре наших отношений; оно такое огромное, что нам за ним ничего видно не будет.



– Как ты? – спросил тихо и грустно Джек, входя в комнату и закрывая за собой дверь. Он оставил меня в покое почти на целый час и только потом вернулся. – Я всем сказал, что ты заболела.

– Опять врешь. Я уверена, ты им все рассказал.

– Да, они знают. Но я все равно сообщил, что ты плохо себя чувствуешь. В любом случае они не хотят это обсуждать.

– Я должна уехать. Оставить тебя. – Я глянула в его сторону.

– Я… – Джек беспомощно развел руками. – Я не хочу, чтобы ты так делала.

Голос был слабый, шотландский акцент усилился.

– Как его фамилия? – резко спросила я, указав рукой на портрет. Лицо мое горело, голос был слишком громкий.

– Дуглас. Мы все сменили фамилию. После. Когда давление прессы стало невыносимым.

– Ого. – Я не могла смотреть на Джека, у меня едва получалось говорить. – Сколько же ты мне врал? – закричала я, уставившись на него.

Джек сидел по-турецки на кровати, нервно пощипывая одеяло. Что-то странно-детское было в этом жесте.

– Ну…

– Сколько?

– На самом деле – один раз. Но – крупно.

– Чудовищно. Я сидела в кресле, ты на меня смотрел. И ты поклялся… – голос дрогнул.

Та ложь значит не больше, чем все прочие. Но каждый раз, как я вспоминала тот момент, когда мы встретились взглядами, у меня сдавливало в груди.

Он отвернулся, прикусив губу, трясущейся рукой убрал волосы. Дэйви делал точно так же.

– Я знаю, что виноват. Это было из чувства самосохранения, и оправдания этому нет.

Вот это было настоящее извинение – в отличие от момента признания преступления.

– Так не пойдет, – сказала я.

– Рейч, ты не знаешь, понятия не имеешь, каково это. Проклятые репортеры… – он показал рукой за окно, в черную обанскую ночь. Шотландское «р» громко перекатывалось в слове «репортеры», – они там лагерем встали. Даже сейчас они иногда объявляются. Это была охота на ведьм. Мы переехали, нам всем пришлось взять мамину девичью фамилию.

– И ты думал, что я никогда не узнаю?

– Нет, я… – Джек вытянулся во весь рост, запустил пятерню в волосы. – Я бы тебе…

– Мы с Уолли имеем право знать.

– Я понимаю. Между нами все так быстро стало серьезным…

Он не договорил. Но даже сейчас, в момент ссоры, мне стало на миг приятно, когда я поймала его взгляд и Джек неуверенно улыбнулся.

– Дело не в Уолли. Только в тебе. То, что я к тебе чувствовал, – это всегда было серьезно. Как будто мы созданы друг для друга. Мы должны быть вместе, правда же?

Я отвела глаза.

– Ты мне врал: про свое имя, о своем прошлом и о том, что ты пережил. У тебя был адвокат. Ты находился под следствием. А в тюрьме ты сидел? Я же даже не знаю.

– Нет, Рейчел. Клянусь. Это все.

– Не сидел?

– Ты можешь себе представить меня в тюрьме? Как бы я выжил?

– Это правда, – согласилась я.

– Я этого не планировал. Со мной произошло плохое событие, и я просто на него отреагировал. И вся жизнь тут же переменилась, но это все равно я. – И добавил чуть тише: – По-прежнему твой.

– Это ты знаешь свою историю и что случилось. А я – нет. Мне ничего не известно.

Я посмотрела на него, и он не отвел взгляда. Это была правда.

Это была наша история, но больше его, чем моя. Для него она началась много лет назад, для меня – только сейчас. Когда эта история закончится? Когда наши пути разойдутся – сегодня, завтра, через год? Стану ли я единственной девушкой, которой он рассказал правду, или очередной в длинном списке тех, кто не смог примириться с его прошлым? Какая версия будет правильная: моя – «у моего парня было страшное прошлое» или же его – «моя девушка не желала отпустить прошлое в прошлое»?



Через некоторое время мы спустились вниз – вдвоем. Джек с улыбкой передал мне травяной чай, и мы посмотрели фильм, но вели себя как деревянные, будто играли в плохой пьесе.

И все это время, пока перед нами мелькал фильм, освещая гостиную синим и белым, я думала: пусть это и была охота на ведьм, но это еще не значит, что ты – не ведьма.

Глава 27

Главной проблемой было то, что я не могла себя заставить прекратить собирать о нем информацию – после того как узнала о Wayback Machine, хотя всплывало уже и мало информации.

Не сразу, но я узнала имя жертвы.

Я это делала ночью, когда не спала. Дефицит сна, конечно, не помогал. Амрит звонил мне пару раз совсем поздно вечером, но я не могла заставить себя поговорить с ним, хотя еще и не ложилась. Лучше вообще никогда не видеть никого из тех, с кем я когда-то работала. Так было легче.

Через несколько дней, время было около десяти вечера, я открыла ноутбук и стала читать.

Я нашла скриншоты еще двух статей. В одной было фото Джека. Наконец-то результат после многих часов охоты.

Скоро я уже знала наизусть все мелкие фрагменты текстов, которые мне удалось найти, а также зернистых фотографий. Фото из Фейсбука Доминика, снятое на фоне большой рождественской елки, его руки воздеты к небу. Снимок Джека во время стрельбы по дереву – он усмехается, держа ружье в руках.

Спрятанные в Интернете реликты. Спрятанные и сохраненные.

ДОКУМЕНТ 10
ДЖОН ДУГЛАС: ДРУГ ИЛИ ВРАГ?«Гардиан»
9 апреля 2010
Джон Дуглас, двадцати пяти лет, в эту декабрьскую ночь находился у себя дома в Обане и понятия не имел, что его постигнет.
Откуда бы он мог знать? Говорит, что услышал, как грабители вламываются в дом в четвертый раз меньше чем за два года, и отреагировал.
КЕМ БЫЛ ДОМИНИК ХАЛЛ?«Дейли мейл»
8 апреля 2010
Семья Халл живет скромно на мрачной окраине восточного Обана. Мать Доминика пригласила меня в квартиру с двумя спальнями, провела мимо плетеного коричневого ковра и серой софы прямо в комнату Доминика.
Здесь все хранится так, будто он и не выходил. Повсюду висят тексты песен, в основном рэп и хип-хоп. Он их аккуратно обводил в рамки.
Остальное ничем не примечательно. Играл на игровой приставке. Любил машины, по комнате у него разбросаны вырванные из журналов фотографии последних моделей. Но вот какие слова я не могу забыть: «он сам писал стихи, писал рэп», – сказала мне его мать. Его похоронили с блокнотом. Вот таким был Доминик Халл. Вот таким его и будут помнить.
http://thenewsinbrief.blogspot.com
Дуглас: LiveBlog
День четвертый
8 апреля 2010
09:23. Только что мимо меня прошел Джон Дуглас. Он совсем не такой, как я себе его представлял. Да, он высокий и мускулистый, и у него именно тот сосредоточенный взгляд, который виден на газетной фотографии – полицейском снимке, сделанном по дороге, когда ехали на неудачное слушание об освобождении под залог. Но когда он проходил мимо, подняв руку в защитном жесте, я увидел в его глазах еще кое-что: спокойную уверенность.
Исправлено.


Каждый раз, когда я натыкалась на историю о нем, меня трясло от имени «Джон». Не знаю, почему это казалось таким важным.

Очень было легко его гуглить. И никто никогда и знать не будет.



На неделе Одри и Кейт взяли меня с собой в бассейн – они все-таки решили вмешаться. Я им сказала, что мы с Джеком не разошлись, и они только кивнули. Одри знала причину, Кейт – нет.

Кейт пошла плавать, а мы с Одри остались стоять на мелкой стороне бассейна по пояс в воде.

– Отлично у нее получается, – заметила Одри.

Кейт раз за разом проплывала бассейн, не останавливаясь. Тело у нее было гибкое и мускулистое.

– Она много плавала в качестве тренировки для тенниса.

– А, да. Помню. И вставала в пять, кажется?

– Ага.

Мне было приятно, что она помнила все о моей жизни. О нашей совместной истории.

Наверное, что-то вызвало у нее воспоминание, так как после паузы она спросила:

– Скучаешь по Амриту? По совместной работе? Вам всегда было очень весело.

– Да, – грустно сказала я, вспомнив все наши совместно распитые диетические «колы».

Мне не хватало даже того, что я раньше терпеть не могла: постоянной вымученной усталости от посменной работы, невозможности строить твердые планы, вечных опозданий к ужину. И всего остального. Всех странностей, связанных с врачебной работой: сидишь на хэллоуинской вечеринке, а полчаса назад ты кому-то накладывала швы; слушаешь рассказы об офисной работе, в то время как твоя связана с самыми экстремальными моментами человеческой жизни – рождением и смертью, предсмертные слова, бьющееся на операции сердце пациента, одни люди, слышащие голоса, а другие, не желающие больше жить.

Я посмотрела на Одри. Воздух в бассейне был теплым и липким, на коже стали видны вены, широкие и толстые. Как ни странно, мне даже недоставало уколов, особенно у взрослых, когда нажимаешь и чувствуешь, что нашла вену. Этот навык нельзя утратить, это как с велосипедом, в этом я была уверена. И так легко было бы вернуться к своей работе, но не вернусь.

Одри сменила тему:

– Я хотела бы понять, что у вас сейчас с Джеком, хотя с виду все не очень. Знаю, ты считаешь, что Бен мне сильно нравился, но никогда я тебя не видела такой, как когда ты с Джеком. Рядом с ним ты вся светишься.

– Да, – улыбнулась я. – Славно. Тебе все-таки нравился Бен.

Она отошла на пару шагов, шевеля руками в воде.

Я вспомнила тот вечер, когда он ушел окончательно. Это было ужасно, но не настолько, как я ожидала. Я только что завязала с медициной, и обвинения, которые из меня вырывались, достигли пика. От них он и сбежал, а я ничего не ощущала, кроме досады. Помню, открыла холодильник и бессмысленно уставилась на запотевшую бутылку с водой.

И лишь на следующий день я начала чувствовать облегчение: больше не надо мириться с чужими бесконечными играми на приставке, с бесконечной возней с автомобилем, можно валяться, занимая собственную кровать целиком, можно переехать, снять квартиру, купить котенка или щенка.

Это не была любовь, поняла я на третьи сутки. Потому чувствовала себя так легко. Я его прогнала из-за собственной паранойи, но оно вышло к лучшему. Мы не любили друг друга. Не по-настоящему.

– Иногда я о нем думаю, знаешь ли. – Голос Одри был странным.

– О Бене? – я удивилась.

– Нет, о Крисе. Ну, ты знаешь.

Я знала – парень, с которым она переспала. Почти никогда его не упоминала. Может, Одри хотела мне показать сейчас, что никто не совершенен.

Я кивнула, вспомнив тот самый момент в университете, когда она вышла из его комнаты, которая была прямо напротив моей. Тогда я только познакомила ее с Амритом, и мне казалось, что они без ума друг от друга, уже сходили на пять свиданий.

Мне не надо было ничего ей говорить, я только вопросительно посмотрела. «Это ерунда, – сказала она, закрывая за собой дверь. – Амрит в отъезде».

После мы это вообще не обсуждали. Но я стала смотреть на нее чуть иначе. Чуть-чуть. И продолжала думать о произошедшем, даже когда произносила речь у них на свадьбе и множество раз, работая в одной смене с Амритом.

– Ты об этом жалеешь? – спросила я.

Одри, очень высокая и обычно сутулившаяся, выпрямилась. Совсем не выглядит как юрист, поймала я себя на мысли.

– Разумеется. Ужасно себя чувствую из-за этого. Особенно когда думаю про вас с Джеком. Если ты лжец, это как-то… оправдано.

– Оправдано? – возмутилась я.

– Нет, не то, но… вот смотри: я знаю, как сильно люблю Амрита. И потому понимаю, как мало значило то, другое. Мне это очевидно, а он, – если я ему расскажу – так это не воспримет. Не поймет, насколько это было незначительно.

– Может быть, от этого еще хуже – от незначительности?

– Может быть.

Я посмотрела на нее. Она зачерпнула воды и плеснула на плечо. Наступило тяжелое молчание.

– Так все-таки как же ты будешь с Джеком? – спросила Одри.

– Останусь. Я его люблю. И ребенка.

Уолли – был центром всего. Вот почему я пустила все на самотек, не стала перепроверять снова и снова, пока не будет полной уверенности – как обычно делала на работе. Я слепо пыталась накладывать салфетки на рану настолько глубокую, что без швов не обойтись.

Глава 28

Год назад



Мать мальчика пришла ко мне, когда я как раз задергивала шторы у койки девочки, успешно поправлявшейся от менингита.

– Здравствуйте! – сказала я ей.

Вид у нее был, словно она собиралась начать переговоры на миллион фунтов. Я насторожилась и отвела ее в служебное помещение – комнатку с диваном, где я спала во время ночных дежурств, если выпадал шанс.

– Ему делают на химию. Паллиативную, временно облегчающую болезнь.

– Да, я знаю.

– Но вчера мы видели на обходе консультанта.

– Дэниела Кертиса?

– Да, кажется. Он произнес воодушевительную речь насчет того, какой уже достигнут прогресс. И что если сможем сдержать опухоль, то нет причин ему не жить еще годы. Десятилетия.

– Да. Если удастся сдержать рост опухоли.

– А вы не можете это сделать?

– Мы делаем все, что можем.

– Я хочу знать конкретно, что вы предпримете. Что будете делать, чтобы она не росла.

Я замялась.

– Н-ну… такая саркома, как у него, не слишком легко вгоняется в ремиссию. Вам следует знать, что процент выживаемости в этой категории составляет двадцать из ста. Продолжительность жизни увеличивается до пяти лет.

Я это высказала без обиняков и из доброты. Лучше ей узнать сразу, чтобы она могла с этим свыкнуться. И радоваться тому времени, что у него еще осталось.

– Двадцать – не ноль, – заявила она. Протянула руку, потрогала жалюзи, чуть раздвинула и выглянула в окно.

Она на меня не смотрела, а надо было, чтобы, глядя на меня, она поняла, что я говорю. Мы бы хотели, чтобы было иначе, но нет. Прогноз для мальчика оказался плохим, хуже, чем у других пациентов на такой стадии болезни.

Лучше всего если бы мама поняла сейчас это, чтобы мы могли создать ему комфортные условия. Тогда они смогли бы примириться со смертью, и мальчик бы ушел спокойно. Такого исхода я хотела для них, и это все, на что мы могли рассчитывать.

– Да, но в его случае есть некоторые конкретные детали: повышенная температура и общее нездоровье. И когда мы выявили болезнь, она уже сильно прогрессировала. Мне очень не хочется такого говорить, но вы должны понять, сколько времени у вас есть и как все будет происходить.

Она издала какой-то ужасный животный звук – начала осознавать правду.

– Так химия может не помочь?

Я кивнула.

Она на секунду задумалась.

– Кажется, так легко остановить рост опухоли.

– Нет, это не так просто, – сказала я. – И очень жаль, что непросто.

– После консультанта он воодушевился. Но я знаю, что он хочет спросить у вас.

– О своем прогнозе?

– Да.

Я стала вертеть в руках стетоскоп. К нему была пристегнута обезьянка – маленьким детям на осмотре это нравилось.

– О’кей. С удовольствием с ним об этом поговорю.

Посмотрю его аккаунты в сети еще раз, решила я. Проверю его настрой. Социальная сеть – окно в чужую душу.

Я посмотрела сквозь жалюзи. Мальчик сидел в кресле для химии.

Его мать глянула на меня. У нее был завивка в стиле восьмидесятых и глаза густо подведены карандашом. Она помолчала и потом спросила:

– Кому будет лучше?

Интонация женщины, которая много лет говорила за своего ребенка. И он оставался ребенком – в глазах закона и медико-юридического мира. Мальчик был несовершеннолетним.

– После чего именно?

– После того, что вы ему скажете.

Я посмотрела ей в глаза, в ее прищуре была угроза.

– Мне вообще-то нужно ваше согласие, чтобы обсуждать с ним что-либо подобное, – я обдумывала происходящее снова и снова.

Должен он сам получить эти известия или нет, зависело от многого: возраста, зрелости, желания знать или нет, и хочет ли его мать, чтобы он знал. Но пока ему нет восемнадцати, решение зависит от нее.

– Я не хочу, чтобы он знал, сколько ему осталось. Это для него плохо, – сказала она.

– И все же вам надо еще раз об этом подумать, – ответила я после паузы. – Мне не хотелось бы лгать, если он меня спросит. Он же может спросить еще кого-нибудь – тех, кто с ним проходит химию. Или поищет в Интернете, если захочет узнать.

Она досадливо моргнула.

– Слушайте, – она взяла меня за руку. Пальцы у нее были ледяные, даже через халат это ощущалось. – Инструкция для вас: ни под каким видом не говорить ему ни слова.

– Я думаю, нам нужно собрать совещание. С консультантом и с юристом.

– Хорошо. Но вы ему ничего говорить не будете. Он взбодрился, он думает, что у него впереди годы.

Я глянула через стекло – мальчик что-то набирал в телефоне. Про себя подумала, что у него вряд ли есть даже несколько месяцев.

Очень неловкий и неприятный был этот разговор утром вторника. Потом, на рапорте врачей, мне пришлось все это повторить как можно подробнее. Я описала события, но контекста передать не могла.

Словами все не выразишь. Зажатый у нее в руке парковочный билет, который она теребила и к концу нашего разговора его уголок загнулся. Не могла я описать ее почерневшие слезы от потекшей туши. Я только записала слова и сказала, что они были произнесены эмоционально. Без контекста.

– Я не даю согласия на то, чтобы вы ему сообщили, что он умирает, – сказала мать.

Яснее не скажешь. Нет согласия – нет информации. Я направилась к двери.

Классический случай отрицания: сама не хочет смотреть в глаза фактам и ему тоже не дает.

Больницы Ньюкасла Фонд НСЗ
Номер НСЗ: 0246503/6
Эпикриз:
Примечание: Пациенту ни при каких обстоятельствах не следует сообщать ничего относительно его прогноза.


Глава 29

Сейчас



Через два дня я звонила Одри около десяти вечера.

Весь день я снова вела поиск в Интернете, и оказалось, что это просто. Совсем не как прятаться в кустах возле дома Джека или ездить мимо его работы. Хотя, может, и то же самое.

– Я как раз о тебе думала, – обрадовалась подруга. – Торчу на работе, черт бы ее побрал. Сейчас отсылаю текст особой важности.

– Почему ты на работе в такое время?

Часто у нее были более длительные смены, чем раньше у меня, и без дополнительной оплаты. Одри часто, когда я еще работала в больнице, говорила, что она отрабатывает сразу полные дневные смены и ночные.

– Представление информации, – объяснила она. – Для Адама.

Адам – ее начальник, один из партнеров в фирме. Со мной он ни разу не разговаривал, хотя я там работала почти год.

– Даже не знаю, о чем ты говоришь, – сказала я.

– Не буду тебя этим загружать. Что там у тебя? Как Джек?

– Я тут еще статей почитала, – призналась я.

– Зачем?

– Просто пытаюсь найти как можно больше материалов о том, что же происходило тогда. Он об этом говорит так уклончиво. Ощущение такое, будто он не все мне рассказывает.

– Это несправедливо.

– Вот именно.

– Я все хотела спросить: как он выкрутился?

– Говоришь как типичный юрист. Выкрутился он… – я медленно пролистала статью, – «самозащита». На самом деле я не знаю, не могу точно понять. Тут только снимки экрана, а где сами статьи, я не знаю.

– Это тоже сработает. Если прочтешь решение суда, будешь знать, почему его оправдали. Погоди-ка…

Хлопнула дверь, тихий стук, потом шаги, стук каблуков по мрамору. Она вышла в фойе – одна, скорее всего. Мне это фойе очень не нравилось, и каждый раз я напрягалась, когда проходила через него. Совсем не так, как в больницах.

– Поищи, – попросила Одри.

– Что поискать?

– Вводи точно, как я скажу.

– О’кей.

– Королевский адвокат против Дугласа, 2010.

– О’кей. – Я набрала запрос. – Ничего нет.

– Ладно, открой сайт с юридическими отчетами Шотландии. Потом в окно поиска введи эту фразу. Используй мои данные для входа – у нас есть доступ ко всем отчетам. – Понизив голос, она сказала: – Одри Капур, пароль: «Амритсолнышко1».

– Сработало, – ответила я.

Загрузилось. Большой кусок текста, мелким шрифтом, без разбивки на абзацы.

– Тут должно быть лишь изложение основных вопросов, не само решение. Что там после слова «вердикт»?

Я прочла:

– «Не доказано».

Наступила длительная, напряженная пауза.

– Не доказано? – повторила Одри.

– Да, так тут написано. Одри, ты меня пугаешь. Скажи что-нибудь. Объясни!

– Ты знаешь, что значит вердикт «не доказано»?

– Нет, наверное.

– Он отличается от «невиновен».

– В смысле?

– Очень дурной вердикт, Рейч, – сказала она тихо.

– Какой? – переспросила я, похолодев.

– Это… это необычно. Он не говорил, почему? Обычно…

– Обычно что?

– Это не значит «невиновен», Рейч. Такой вердикт существует только в Шотландии. Погугли.

Дрожащими пальцами я выполнила ее совет.

ДОКУМЕНТ 11
«Не доказано» – это вердикт, выносимый только шотландскими судами. Суд может закончиться одним из трех вердиктов: «невиновен», что ведет к оправданию, «виновен», что ведет к осуждению, и «не доказано». Фактически «не доказано» ведет к оправданию, хотя его не следует путать с «не виновен». Обычно его выносят в случае, когда судья или присяжные недостаточно убеждены в невиновности подсудимого, чтобы вынести вердикт «невиновен», но не обладают достаточными уликами, чтобы приговор был обвинительным.


– Что это значит? – я почувствовала, как от страха в животе возникают спазмы. – Я не поняла.