Я могла бы сказать: «Да, сделаю. Через два дня. Можешь пойти со мной, порадоваться». Но тут случилось два события одновременно. Бабушка со свистом втянула воздух и положила руку мне на живот. И ребенок пошевелился.
Глава 58
Как я теперь поняла, он и до этого шевелился. Я и раньше чувствовала в животе легкое подрагивание, как будто защемило нерв. Только не понимала, что это.
Хелен
— Ты сделаешь аборт, — повторила мама.
Двадцать лет! Это меньшее, что заслужила Вики Гаудман, – говорю я себе, пробираясь через галерею и вниз по ступенькам суда, мимо толпы журналистов, которые, как гудящий рой пчел, сгрудились вокруг адвокатов в их развевающихся черных мантиях.
Если бы она попросила, если бы села и обняла меня, как бабушка, если бы мы не наговорили друг другу гадостей пять минут назад… Но самое важное в жизни всегда зависит от мелочей.
– Без комментариев, – слышу я слова одного из них.
— Нет, мама. (Шевелится, шевелится.) Я буду рожать.
Ха! Если бы они спросили меня, я могла бы многое рассказать. Для этой женщины любой срок был бы слишком коротким.
Бабушка крепче меня обняла.
Я прибегаю в кофейню, где до этого оставила маму. Черт. Ее там нет.
— Не говори ерунды. Ты не сможешь его воспитать, — зло сказала она.
Где она? Я пытаюсь представить, куда она могла бы пойти. Ну, конечно же! Готова поспорить, что она отправилась к зданию суда, горя нетерпением услышать приговор. Я опять бросаюсь бежать, едва не сбив прохожего, и направляюсь обратно к большому бетонному зданию с красивыми греческими колоннами. Там по-прежнему много людей – в том числе и съемочная группа с телевидения. Ничего удивительного. Низверженный публичный человек. Пропавший муж. Из всего этого можно сделать хорошую историю. Внезапно до моего слуха доносится знакомый голос.
Если бы я уже не приняла решение, то в этот момент обязательно бы сдалась.
– Эта змея, Вики Гаудман, разлучила меня с моей маленькой девочкой. – Мама разговаривает с одним из журналистов. Судя по всему, она пьяна. – Эта женщина жаждала только власти. В ней не было ни грамма сострадания…
— Смогу, и получше, чем ты. По крайней мере, я не буду прививать ему чувство вины. (Шевелится. Шевелится.) Я не буду переваливать на него ответственность за собственные ошибки. Восемнадцать лет назад ты хотела от меня избавиться. Ну и пусть. Но я не сделаю со своим ребенком то, что ты сделала со мной. Бедняжка! Он заслуживает лучшей жизни, чем была у меня.
– Все, хватит. – Я твердо беру маму за локоть. – Нам нужно идти.
– Но я как раз рассказываю этому приятному молодому человеку…
Могут ли зародыши аплодировать? Мне показалось, что изнутри, откуда-то слева, послышались хлопки. Бедный ребенок, наверное, очумел от такого количества адреналина.
Вдруг она еще проболтается, что мы были в доме Гаудман?
Мамино лицо опять стало пурпурным, ноги у нее задрожали.
– Я же говорю, что нам пора.
— Ты еще передумаешь. Или я с тобой до конца жизни не буду разговаривать.
– Ладно, но я не собираюсь возвращаться в эту чертову кофейню. Мы должны выпить, чтобы отметить такое событие.
— Дети — не самое страшное, — заметила бабушка. — Дети — они хорошие.
Когда мама бывает в таком настроении, переубедить ее невозможно. К тому же я опасаюсь, что если начну спорить с ней, мы только привлечем к себе еще больше внимания.
— Катитесь вы обе! — ответила мама.
– Но только один бокал. Ты же знаешь условия испытательного срока. Если ты напьешься и устроишь дебош, тебя могут отправить обратно в тюрьму.
* * *
Мама поджимает губы.
Дети — не самое страшное. Видит Бог, есть вещи намного хуже.
– Не будь такой занудой. Сегодня великий день! Справедливость наконец восторжествовала.
В прежние времена все пили и постоянно драки устраивали. Дети бежали через поле и кричали: «Гарри Картер опять дерется», и мы все отправлялись посмотреть. Он все время пил и до женщин большой охотник был, хотя и женатый. Его ребятишки проталкивались сквозь толпу и просили его: «Папа, перестань драться!» — но ему все было нипочем. Он все время приставал к жене Герберта Харрисона, а она жаловалась мужу. Это для них как игра получалась. Им только предлог нужен был. Как-то я стояла в толпе, смотрела, как они дерутся. А рядом был доктор Липтрот. Меня-то он не видел, дракой увлекся. Наконец Герберт Харрисон уложил-таки Гарри Картера и ушел. А Гарри встал, потер подбородок и двинул к нам. Я отскочила, а доктор Липтрот положил ему руку на плечо и сказал: «Вот, будет тебе урок. В следующий раз в драку не полезешь». Гарри задумался, посмотрел на доктора, а потом так его ударил, что два зуба выбил.
Мы заходим в ближайший паб. Там множество столов, разделенных перегородками, и, к счастью, нам удается найти свободный двухместный. Я беру по бокалу белого вина.
– За успех! – неуверенно произношу я.
Но пили не только мужчины. У моей бабушки Флорри был огромный дубовый комод с большим черным пятном наверху. Однажды она увидела, как мы с Джимми играем со спичками во дворе, и притащила нас к этому комоду. «Знаете, откуда это пятно?» — спросила она. Я покачала головой. Мне было лет семь, бабушка тогда была еще крепкая, и разозлить ее было легко. «Соседка опрокинула масляную лампу и загорелась, — объяснила она нам. — Пьяная была в стельку, выбежала из дома и прибежала сюда. Она оперлась рукой об этот комод — с тех пор и осталось пятно. — Она наклонилась к самым нашим лицам и сказала: — Так что подумайте, играть ли со спичками». — «Она умерла?» — спросил Джимми. «Конечно, умерла», — ответила бабушка и оттаскала нас за уши.
Мама тотчас опрокидывает в себя содержимое бокала. Потом ее лицо кривится.
– Предыдущие были лучше.
Хотя я сама этого и не видела, но с тех пор мне долгое время каждую ночь снилось, как горящая женщина вбегает в дом и кладет руку на комод. Джимми не признавался, но я знаю: ему это снилось тоже.
– Ты о чем?
Она ухмыляется:
В те дни много пили. Мой дед, как говорила мама, тоже все время был навеселе. Он выливал пиво на стол и лакал его, как собака. Ужас. А когда у него не было денег, становился возле паба и ждал, когда его кто-нибудь угостит. Стыда у него не было. Когда мама была маленькой, он часто посылал ее за пивом в «Карету и лошадей», если сам уже не мог дойти.
– Пока ты была у стойки, я угостилась из пары бокалов, которые оставили на том столе.
Приятели смеялись над ним, звали чудиком, но Флорри его называла совсем по-другому. На его похоронах, когда все уже немного выпили, кто-то из его дружков запел:
В былые времена трех бокалов было бы недостаточно, чтобы мама так сильно опьянела. Но у нее уже нет прежней устойчивости к алкоголю.
Папа был герой на диво,
И доволен сам собой.
Раздавали где-то пиво —
Он задавлен был толпой!
– Двадцать лет! – Мама потрясает кулаками в воздухе и вопит так, будто она только что сорвала куш в одном из стоящих сзади игровых автоматов. – Разве это не здорово?
Мама сказала, что это отвратительно и что все они одним миром мазаны.
И потом долго еще двое его дружков-шахтеров рассказывали про него разные истории. Например, как он отправился в кино посмотреть на Чарли Чаплина. Не прошло и часа, как он вернулся в паб. «Ты чего, Питер? Кино не понравилось?» — спросили они. «Да они что-то свет выключили, я и пошел домой». Вот они смеялись.
– Ш-ш-ш, – я нервно оглядываюсь, опасаясь, не затесался ли в бар кто-то из журналистов, жаждущих узнать «обратную сторону истории». – Хватит. Пойдем домой.
— Э-э-э, — говорил другой, — это что! Вот мы как-то поехали в Саутпорт на концерт. Один парень вышел и спел «Крошку Дэнни», да так хорошо, что все закричали: «Браво! Бис!» А тут Питер как заорет: «К черту Браву, к черту Биса! Пусть лучше этот еще споет!»
– Можешь идти, если хочешь. Я останусь здесь.
Мне нужно чем-то ее отвлечь. И я должна спросить ее кое о чем, прежде чем мое терпение закончится.
Рассказывали еще, как Питер Марш вышел с избирательного участка ужасно довольный собой. Он решил: «Не буду голосовать за этого типа» — и поставил огромный крест напротив его фамилии. Был ли он сумасшедшим или это от алкоголизма — не знаю. Да и всем было наплевать, потому что он ведь был такой чудик!
– Мама, когда мы убежали из дома Тани, ты присоединилась ко мне только через пару минут. Что ты делала в это время?
Флорри, правда, было не до смеха. Она двадцать два года с ним мучилась: деньги он пропивал, на ее мертворожденных детей ему было наплевать. Второй раз она замуж не вышла. Видимо, устала от мужчин. Так и жила со своей дочерью Полли, а потом и я родилась. И тогда уже мы все трое зависели от моего отца и его выходок.
«Ну же, – мысленно прошу я. – Скажи мне то же, что и раньше, – что просто запыхалась и переводила дух».
Было время, когда Джимми ненавидел отца. Его бесило, что тот то живет с нами, то где-то еще. Джимми сердился на него за то, что тот не женился на нашей матери. «Он вас любит по-своему, — говорила мать. — Он дал вам свое имя». «От этого только хуже!» — кричал Джимми. Она молчала, потому что возразить было нечего. Думаю, ей казалось, что это она виновата, что не смогла его удержать.
– Это не важно.
Когда Джимми подрос, он стал бродить по полям, много играл у канала. Бродил и бродил, будто искал что-то. Выполнял разные мелкие поручения, и ему давали деньги. Он часто ходил к миссис Крукс в Хэйфилд-Хаус. Она сама овдовела, а детей никогда не было. «Буду платить тебе как слуге», — сказала она. И платила. А потом однажды Джимми должен был быть в школе, но Гарри Поксон сказал, что видел его у канала — он водил палкой по воде. «Смотри не свались», — сказал Гарри. Он был последним, кто видел Джимми в живых. Пять дней прочесывали канал с багром, прежде чем нашли наконец тело под мостом в Эмбли. Миссис Крукс послала на его похороны букетик незабудок, а школьники пропели «Есть друг у всех малышей»., Ему было всего десять.
– Нет, важно. – Я подаюсь вперед над столом и беру мамину холодную худую руку. – Мы же с тобой команда, правда? Мы должны доверять друг другу. Но это невозможно, если между нами не будет абсолютной честности. Давай, расскажи мне все.
Мама сжимает в ответ мою руку.
* * *
– Я не могу.
Три часа ночи. Кто-то стоит на пороге моей комнаты.
– Можешь, – говорю я.
— Не могу уснуть. Ребенок пинается.
– Тогда ты не будешь больше меня любить.
— Шарлотта, иди спи, — полусонно пробормотала я.
В груди у меня возникает тяжелое чувство.
Но это была не Шарлотта, а бабуся.
– Конечно же, буду.
– Я сделала это только ради тебя, детка. Ее нужно было обязательно наказать.
– Мама. Что ты сделала?
– Я… ну, в общем, была у меня эта цепочка для ключей. Я стащила ее, когда сидела в тюрьме. Исключительно для самозащиты – на тот случай, если кто-то из женщин на меня нападет.
– Но как ты вынесла ее, когда тебя отпустили?
– Я оказала услугу одному надзирателю. – Она подмигивает мне. – Славный такой парень.
Во рту у меня пересыхает.
– Пожалуйста, скажи, что ты не брала эту цепочку с собой, когда мы следили за Вики.
– Я взяла ее просто для самозащиты. – Мама опускает глаза. – Кто знает, что взбрело бы в голову этой тюремщице, если бы она нас увидела?
Глава седьмая
– Но она ведь нас не увидела… правда?
Всю ночь мне снилось, что я тону. Когда я проснулась, перед глазами все еще стояла картинка: ребенок лежит под водой на спине и не двигается, а я знаю, непонятно откуда, что в его смерти виновата я.
– Нет. – Она вновь поднимает голову, и теперь ее глаза смотрят с вызовом. – Вики пробежала мимо меня, и я собиралась уже последовать за ней, но тут меня заметила Таня. Дверь на террасу была открыта, и я вошла. Я была в панике и поэтому… в общем, достала цепочку.
Я сбросила с себя остатки сна и вдруг подумала, что он в эту самую минуту плавает внутри меня, волосики на его большой голове развеваются… А потом все это как выльется…
Ребенок толкается внутри меня, как будто ему стало страшно.
У меня не было сил идти в школу. До одиннадцати пролежала, глядя в потолок.
– Я просто хотела напугать ее. Но она начала кричать, и мне нужно было как-то ее заткнуть.
— Скажу, что заболела, — пояснила я, когда наконец спустилась к маме на кухню.
– Но ты же не…
— Говори что хочешь.
– Я же сказала тебе, детка. Это все ради тебя. Я подумала… ну, если она умрет, а Дэвид пропал и, вероятно, тоже мертв, то все деньги могут достаться тебе, когда ты докажешь, что это его ребенок.
Я вышла из дома. Браун-Мосс-роуд — Ганнер-лейн — Уиган-роуд. Буду идти, идти, пока не дойду до края земли и не упаду.
– И тебе все это пришло в голову вот так, спонтанно? Ты так легко смогла отправить в тюрьму невинную женщину – за преступление, которое она не совершала?
– А как насчет справедливости? Она заслужила все это за то, что сделала мне. – Голос мамы делается крикливым, как у избалованного ребенка. – Я знала, что на теле жены Дэвида – после их драки – будет обнаружена ДНК Вики. В тюрьме ведь набираешься всяких знаний. В общем, я набрала 999 из телефона-автомата и сообщила им, изменив голос и назвавшись соседкой, что услышала шум и увидела, как бывшая жена Дэвида выбегала из дома. И еще я сказала им, что она вроде бы живет в Пензансе. Это чтобы полиция караулила ее еще на станции и эта сука не смогла отвертеться от обвинения в убийстве.
У гостиницы «Кок» свернула направо и пошла в сторону Эмбли мимо площадок для гольфа, мимо Хэйфилд-Хаус, отгороженного от дороги рядом деревьев. Я шла, сама не зная куда. Мне было все равно. Над головой кричали грачи, в пыли на обочине купались воробьи. В теплом воздухе разливался густой запах бузины и шиповника.
– Ты обманула меня. А еще говорила, что мы с тобой команда! Как ты могла натворить такое?
Я спустилась на набережную и пошла вдоль канала. Мимо медленно проплыл дом-баржа. Вокруг двери — орнамент из зубцов и переплетенных роз, на крыше флюгер в форме терьера. Хозяйка дома, женщина средних лет, улыбнулась мне и кивнула. Кстати, хорошая мысль — жить на воде. Можно спуститься по Манчестерскому каналу и начать новую жизнь. Передо мной с писком пробежал черный дрозд. Ребенок пошевелился.
Слезы текут по моему лицу.
«Ну ты и дуреха! — сказала я сама себе. — Вот именно потому у тебя столько проблем, что ты как раз и начинаешь новую жизнь!»
– Заткнись.
Я вдруг поняла, что страшно хочу пить. Рядом как раз был паб «Удочки и сети». Порывшись в карманах, я набрала мелочью три фунта тридцать центов. Поднялась наверх по осыпающимся каменным ступеням, осторожно перешла дорогу.
– Нет. Это ты заткнись. Единственное, чего я всегда хотела – чтобы ты вышла из тюрьмы, и вот теперь ты опять наворотила дел…
– Зельда, не так ли? Зельда Дарлинг. Я узнал вас по голосу.
После яркого солнца мне показалось, что в пабе совсем темно. Пришлось подождать, пока глаза привыкнут. Я много раз видела это место из окна автобуса, но еще ни разу тут не была. Судя по всему, это типичный сельский паб, славящийся своими воскресными обедами и разливным пивом. Прищурившись, я разглядела, что за стойкой кто-то есть. Лысый толстяк. Натирает стаканы и подпевает Брюсу Спрингстину, поющему из музыкального автомата «Born in the USA». На рубашке расплываются темные пятна от пота.
Я вижу перед собой широкоплечего мужчину в костюме, появившегося из-за соседнего столика за перегородкой.
— У вас есть телефон? — спросила я от двери.
– А вы кто такой?
Он указал в угол возле женского туалета и продолжил строить из себя известного певца.
– Меня зовут Патрик Майлс. Я знал твою маму, когда она сидела в тюрьме.
Я сняла трубку, посмотрела на часы и набрала номер сотового Дэниела.
Нет. Мамино лицо становится совершенно белым.
«Господи, пусть он у него будет включен!» Щелчок.
Мужчина подходит ближе.
— Слушаю.
– «Чтобы эта сука не смогла отвертеться от обвинения в убийстве» – так вы сказали? Вы случайно не Вики Гаудман имели в виду?
— Дэниел! Это я! Алло… Что там за вытье?
О Боже!
— Подожди секундочку, отойду туда, где потише. Вот, так-то лучше. Тут в комнате отдыха устроили караоке. Самое то — после утренней физики слушать, как какой-то шизик из десятого класса воображает себя Ноэлем Галлахером. Ты как? Я заметил, что тебя сегодня не было…
– Думаю, нам стоит поговорить с полицией, не так ли?
– Отвали!
— Со мной все в порядке. Просто не было настроения идти в школу. Слушай, у тебя сегодня окна есть?
Вдруг мелькает что-то блестящее. В маминой руке появляется нож.
— В смысле, «часы для самостоятельной подготовки»? Да, один официальный и еще один дополнительно, потому что миссис Чисналл дала нам задание и уехала на конференцию. Ты же не предлагаешь прогулять?
– Не надо!
— Предлагаю. Ты можешь совсем уйти?
– Полиция! – кричит мужчина, хватая ее за запястье. Нож падает на землю.
— Что, прямо сейчас?
– Скарлет! – вопит мама. – Помоги мне!
— Да, если можно. У меня еще одна проблема, надо обсудить. Прости, что отрываю.
Но на этот раз я уже ничего не могу поделать.
— Не вопрос. Уже еду. Ты дома?
Глава 59
— Нет. Ты знаешь «Удочки и сети»?
Вики
— В Эмбли? Мы там три недели назад отмечали мамин день рождения. Хорошие пироги и ужасный музыкальный автомат. В общем, приеду… минут через двадцать. Только не делай глупостей, — предупредил он и повесил трубку.
Мне хорошо известно, что со мной будет дальше. Меня вернут в тюрьму, где я находилась в предварительном заключении, и там я буду дожидаться, когда приговор вступит в силу. Потом, спустя несколько дней или, возможно, недель меня переведут в другую тюрьму – предназначенную для пожизненно осужденных.
Я взяла два маленьких стакана сидра и стала ждать.
Жизнь на свободе. Как много это значит. Если вы никогда не были в тюрьме, вы воспринимаете все как само собой разумеющееся. Возможность дышать свежим воздухом. Прогуляться по улице. Зайти в магазин. Выпить чего-нибудь. Почитать книгу в приятной тишине. Заниматься любовью…
Села за деревянный стол на улице. Блестящие на солнце машины проносились по каменному мостику через канал. По берегам густо росли деревья, склоняя к самой воде ветки с зелеными плодами. Оставляя за собой расходящуюся клином рябь и нарушая четкое отражение неба, плыли два лебедя. Жаль, что у меня нет с собой фотоаппарата. Такая идиллия. Похоже на картинку на жестянке от сладостей, в которой бабушка держит пуговицы.
Однако мой приговор означает, что у меня никогда больше не будет ничего этого – по крайней мере, очень долгое время. У меня не будет шанса встретить своего мужчину, если такой человек где-то существует. У меня уже не будет нормальной жизни. Впрочем, с моей эпилепсией это и так было очень проблематично. И хуже всего то, что мне придется всегда нести это бремя – осознание того, что я забрала чужую жизнь.
«Обязательно сюда вернусь, — пообещала я себе, — сфотографирую это место. Можно даже его нарисовать и подарить бабушке. Ей понравится».
Наконец я увидела сверкающий красный «форд» Дэниела — ему родители подарили, когда он получил права. Съехал с моста и свернул на стоянку за пабом. Не прошло и полминуты, как, щурясь от солнца, появился Дэниел. «Неужели он ничего не может сделать со своими волосами?» — подумала я и тут же решила, что слишком к нему придираюсь.
Чем больше я об этом думаю, тем меньше у меня остается уверенности в том, что именно произошло после того, как я оттолкнула Таню и она упала.
— Там, внутри, какой-то тип проходит кастинг для передачи «Звезды о себе», — заметил он, перекидывая через скамейку свои длинные ноги и аккуратно пристраивая рядом с собой куртку.
– Распишитесь здесь, пожалуйста, – говорит мне надзиратель.
— Видела уже. «Звезды не в себе» — вот как это должно называться. Если они хотят выдать его за Брюса Спрингстина, то придется затянуть его в корсет. И еще мешок на голову надеть. На. — Я пододвинула к нему стакан.
Мы находимся в так называемом приемнике, через который должны проходить все заключенные, когда их увозят или привозят. Меня обыскивают – на случай, если мне вдруг удалось каким-то фантастическим образом спрятать опасное оружие или запрещенное вещество во время пребывания в суде или по дороге обратно.
— Ваше здоровье! — весело сказал он и отхлебнул. — Так что у тебя случилось? Опять передумала?
Потом меня приводят в камеру. Другую – не ту, где я обитала раньше.
– Ваша сокамерница не захотела сидеть вместе с пожизненно осужденной – тем более, бывшей начальницей тюрьмы, – сквозь зубы произносит надзирательница. – И никто не захотел. Так что вы теперь в одиночке.
— Нет, что ты. Я уже решила рожать.
Одиночная камера – настоящая роскошь при нынешней переполненности тюрьмы. Однако это кажется мне скорее наказанием. В камере едва хватает места для одной узкой кровати. Свет практически не пробивается через крошечное окно, выходящее на бетонную стену.
— Слава богу! А то я уже отменил запись, когда ты позвонила. И если смотреть правде в глаза, то, скорее всего, было уже поздно.
– Здесь нет туалета? – спрашиваю я.
— Знаю. Но я уже все решила.
– Вам нужно нажать кнопку звонка, если вы рискнете отправиться в общую уборную.
— Отлично. Гляди, что я тебе принес.
То, что она имеет в виду, предельно ясно. Нападения на пожизненно осужденных – особенно на бывших сотрудников тюрьмы – вовсе не редкость. Излюбленное место для этого – туалеты и душевые. Там, где ты наиболее уязвим.
Он вытащил из кармана куртки банан.
– Если что – есть еще горшок под кроватью.
— Ты что, помешался на фруктах? Я сегодня уже съела два яблока. Ты становишься фруктовым террористом.
— Нет, его не надо есть. То есть можешь и съесть, конечно. Но я его принес не для того. Это твой ребенок.
Надзирательница с грохотом закрывает за собой дверь. Я остаюсь одна наедине со своими мыслями. Моей библиотечной книги в этой камере нет. И я вдруг осознаю, что здесь нет и моих таблеток, которые мне скоро пора принимать. Я колочу кулаками в дверь. Тишина. У меня не случалось припадков вот уже несколько месяцев – на самом деле последний раз был тогда, в Пензансе. От своего врача я знала, что между приступами могут быть длительные перерывы. Но что если это произойдет сейчас и никто не придет мне на помощь? Я могу проглотить язык. Или удариться головой, упав на пол…
Мы уставились на банан на столе. В коричневых пятнышках, у хвостика след от ногтя.
Меня начинает душить паника. Я оказываюсь как будто под невидимым одеялом, которое окутывает с головы до ног, не давая дышать.
— Чего?!
– Помогите! – кричу я. – Помогите!
— Нет, я не к тому, что у тебя родится банан. Просто твой ребенок сейчас такого вот размера. Я это в Интернете вычитал.
Проходит два часа. Я слежу за каждой минутой, отмеряемой часами, висящими на стене рядом с табличкой «Не трогать». Два часа десять минут. Два часа двадцать. Кто-то же должен все-таки прийти – хотя бы для того, чтобы накормить меня.
— Боже мой, правда? — Я погладила липкую кожицу, потом приложила его к животу. Как странно…
Раздаются шаги. Наконец-то!
— Кстати, по тебе все еще не очень заметно, что ты беременна, — сказал Дэниел, глядя на мой живот. — Можно подумать, что немного поправилась, и все. Я бы не догадался.
Это уже другая надзирательница.
— Вот об этом я и хотела с тобой поговорить. Я подумала, что уже нет смысла скрываться, надо сказать в школе. И мне страшно. Не знаю, как это сделать. Можно, конечно, просто прийти в футболке без всякого свитера — всем сразу же станет ясно. Они, наверно, считают меня сумасшедшей, потому что я все еще хожу в зимней одежде. Я на грани теплового удара, но приходится изображать, что меня знобит. Можно еще поговорить с Джулией, она с удовольствием возьмется всех поставить в известность. Останется только дождаться, когда дойдет до учителей. Представляю, как миссис Левер заглядывает в класс и, поджав губы, вежливо просит меня пройти к директору. А вокруг все шепчутся и перемигиваются. А может, пойти сразу к директору или к кому-то из учителей — пусть сами решают, что со мной делать? Соберут совещание, а я буду ходить под дверью и ждать приговора. Один вариант хуже другого! — Я схватилась за голову. — Дэниел, что же мне делать? Ну как, как выдержать, когда все от меня отвернутся?
– Мои таблетки, – бормочу я. – Мне нужно их принять.
— Ты выдержишь, — уверенно сказал он.
— Откуда ты знаешь? — спросила я, глядя на него сквозь пальцы.
– Какие таблетки?
— Потому что… — У него вдруг задрожали руки. — Гм… Так. Ты когда-нибудь курила?
— Нет. Ни разу не пробовала.
– Это же указано в моей карточке. У меня эпилепсия.
— Почему?
Я опустила руки и задумалась.
Выражение ее лица меняется.
— Ну, потому что, взвесив все за и против, я пришла к выводу, что оно того не стоит. Запах изо рта, бессмысленные расходы, вред для здоровья, негодование родителей, выглядишь как проститутки ка — это минусы. А плюсы? Похудеешь на пару фунтов и появится еще что-то общее с остальными. Но при чем тут курение?
– Хорошо. Мы разберемся с этим. А сейчас я должна доставить вас к губернатору.
Он широко улыбнулся и хлопнул ладонью по столу.
— Тебе не приходило в голову, что мало кто рассуждает так же. Ты — необычная.
– К губернатору? – повторяю я. – Но зачем?
— Я?
Надзирательница странно на меня смотрит.
— Ты и сама это знаешь. Большинство людей готовы на все, лишь бы стать такими, как все. А тебе наплевать на мнение окружающих.
– Звонила ваш адвокат. Она хочет поговорить с вами. Срочно.
Я удивленно его разглядывала.
— Хочешь, честно скажу, что я думаю? — спросил он, глядя мне в глаза.
Глава 60
— Давай.
Хелен
«Интересно, что же такое он сейчас скажет?» — подумала я.
4 сентября 2018
— Мне кажется, что ты скрытная.
– Зельда Дарлинг. Вы обвиняетесь в убийстве Тани Гаудман, препятствии правосудию и попытке причинения тяжкого вреда здоровью в отношении Патрика Майлса. Считаете ли вы себя виновной или невиновной по первому пункту обвинения?
На секунду я рассердилась, но потом рассмеялась:
Я затаиваю дыхание. С тех пор как маму арестовали, она постоянно меняла свои показания по поводу убийства. Кто знает, что там мог услышать Патрик в шуме паба? Однако отрицать свою виновность по второму и третьему пунктам было не так легко. Оказалось слишком много свидетелей ее нападения на Патрика.
— Продолжай.
Они пытались привлечь и меня в качестве свидетеля, но у меня стали возникать кровотечения, и мой врач дал заключение, что стресс от участия в судебном процессе может нанести вред моей беременности. Слава Богу, что удалось этого избежать. Потому что я не знаю, смогла ли бы я снова лгать ради мамы.
— Ты очень самодостаточная.
По крайней мере мне удалось найти для нее адвоката, оказывающего благотворительную юридическую помощь, – то есть мы не должны ничего платить за его услуги. Это серьезный молодой человек, постоянно сверяющийся со своими записями.
— Да нет, мне кажется… Ну, иногда да.
– Будет лучше, – сказал он мне до суда, – если ваша мама честно расскажет все, что произошло в тот день, когда она была в доме у Тани.
— Ладно тебе. Ты и сама знаешь, что это так. У тебя есть друзья, но тебе все равно, общаться с ними или сидеть одной.
Он говорил так, будто я могла как-то контролировать маму, которой – совершенно предсказуемо – отказали в освобождении под залог.
— Неправда! Ты уже совсем из меня буку сделал! Ну, честно, Дэниел, я обычный подросток, если не считать того, что беременна.
Осталось ли у мамы еще какое-нибудь понятие о честности?
— Да нет, я не о том. Просто ты не боишься плыть против течения. Ты личность. Именно поэтому… — Он замолчал и некоторое время смотрел на канал. — В общем, я не говорю, что тебе будет легко, но ты из тех редких людей, кто может с этим справиться.
Есть кое-что еще, что действительно пугает меня, когда я снова сижу на зрительской галерее с толкающимся внутри меня ребенком. Если мама убила Таню, значит, она вполне могла совершить и нападение на Вики Гаудман на лестнице в тюрьме много лет назад.
Да, умеет он поднять мне настроение.
– Не виновна! – с вызовом звенит голос мамы в воздухе судебного зала.
— А ведь ты прав.
* * *
— Спасибо. Тебе что-нибудь принести?
Начинается суд. Обвинения и вопросы следуют один за другим. Оказывается, на Патрика вышла адвокат Вики. Узнав, что мама освободилась досрочно, они стали подозревать ее. У них не было никаких доказательств, но, когда начался суд, Патрик решил приглядывать за ней. Именно поэтому он последовал за нами в паб.
— Газировки, если можно. Надо же заботиться о здоровье бананенка. Не буду его травить.
Мамин адвокат возражает (и, на мой взгляд, весьма убедительно), что свидетельство Патрика едва ли можно считать надежным, поскольку оно основано лишь на подслушанном пьяном «признании».
Когда он вернулся, я сказала:
Мама все отрицает. Однако полиция обнаружила цепочку от ключей под ее кроватью в нашей квартире – причем не только с мамиными отпечатками пальцев, но и со следами крови Тани.
— Только я сомневаюсь, что смогу оставаться такой же самодостаточной, когда появится ребенок.
– Я заявляю, что это было преднамеренное убийство, – произносит барристер обвинения. – Вы спрятали цепочку в порванном подкладе вашей сумки. Там также была обнаружена ДНК Тани Гаудман.
— Мне тоже так кажется. Имена уже придумала? Кстати, ты с ним не разговариваешь? Говорят, он тебя слышит.
В той самой сумке, которую я купила для мамы и которой она так гордилась.
— Да ну? Господи, как все это странно. — Я поглядела на свой живот, погладила его. — Если родится девочка, то будет Чикита, а если мальчик — то Файфе. Ну, как тебе? — Нет ответа. — Видимо, маленький пришел в ужас от таких имен. Знаешь, Дэниел, не могу даже сказать, до какой степени я рада, что есть с кем поговорить. Мама на меня даже не смотрит. Каникулы прошли просто ужасно. Кстати сказать, я довольно много готовилась к экзаменам… Так, значит, думаешь, надо сказать кому-то из учителей?
– Я носила с собой нож и цепочку, чтобы защищаться, если что! – выкрикивает мама. – В тюрьме привыкаешь к такому. Все время надо быть начеку!
— Да, найди кого-нибудь понимающего. Например, миссис Стоукс.
— Ха! Нет, я лучше исповедаюсь миссис Карлайл. Она была моей руководительницей в десятом и одиннадцатом классах. Говорят, она в молодости хипповала, так что, наверно, ее моя проблема не слишком шокирует. И она всегда писала мне самые хорошие отзывы.
Не только в тюрьме так бывает – хочется мне сказать. Кто-то носит для самозащиты незаконное оружие, а кто-то – персональную сигнализацию.
— Тогда, может быть, она и с твоей мамой поговорит, — предложил Дэниел.
Однако по лицам присяжных видно, что они маме не верят.
Он, видимо, думает, что моя мама разумный человек, которого можно в чем-то убедить.
Следующий вопрос заставляет меня запаниковать.
— Не-е, это уже фантастика. Давай не будем торопиться и заглядывать в будущее. Да, Чикита?
– Был ли с вами кто-то еще в тот день в доме Тани?
— Значит, в школу во вторник?
В ушах у меня начинает шуметь. Что если мама все же проговорится?
— Нет, завтра мне к врачу, так что до среды. Не дай бог, мне не разрешат сдавать экзамены.
– Естественно, нет. – Она вскидывает голову. – Я что – должна была прихватить с собой своего инспектора по надзору?
— Тогда буду держать наготове шоколад и пачку носовых платков.
Один из присяжных усмехается.
– Убийство – это не повод для шуток, – гневно произносит судья. – Еще одна подобная выходка – и вам будет предъявлено обвинение в неуважении к суду.
Он меня озадачил. Может, я и правда не такая, как все?
Меня бросает в дрожь от маминых слов: ведь я прекрасно знаю, что она солгала. «Если я расскажу им правду, то тебя тоже будут судить, как соучастницу, – сказала мне мама во время одного из моих визитов к ней в тюрьму. – И если тебя посадят, у тебя потом отберут ребенка, когда ему исполнится полтора года. Ты этого хочешь?»
В прошлое воскресенье видела по телевизору Шарлотту Черч. Волосы чистые, блестящие. «Я обычный подросток», — говорила она. Ага, конечно! Только что такое «обычный подросток»? Не вижу ничего общего между ней и, скажем, Гэри Уиттлом, с которым мы вместе ходили в начальную школу. Он как-то раз привязал петарду кошке к хвосту. А теперь он в колонии для малолетних преступников. И я с растущим день ото дня символом моей глупости уж точно не похожа на Черч. Единственное, по-моему, что есть общего у подростков, — это то, что им всем больше двенадцати и меньше двадцати.
Я согласилась тогда с мамой. Однако теперь какая-то часть моей души протестует и велит мне подняться в суде, чтобы во всем признаться – даже если из-за этого придется потом потерять своего ребенка. Да и я ведь еще не уверена, что стану растить его сама. В некоторые моменты мне кажется, что ему будет лучше в другой семье.
Только представьте:
Я начинаю уже подниматься, приготовившись рассказать правду. Но потом вспоминаю мистера Уолтерса. Интернат для малолетних преступников. Своих приемных родителей. В результате я сажусь обратно, сцепив перед собой руки.
* * *
Присяжные возвращаются из совещательной комнаты.
– Считаете ли вы, что подсудимая виновна или невиновна в убийстве?
Социологическое исследование. Часть 1
Вопрос 1: Насколько вы вписываетесь в социум?
Тема исследования: склонность индивидов, а также общества в целом (особенно СМИ) создавать стереотипы людей определенного возраста, класса, этнической и профессиональной принадлежности. Обычно стереотип представляет собой набор отрицательных характеристик. Дает возможность человеку чувствовать свое превосходство на основании самых незначительных фактов.
§ 1. Подростков выделяют в особую группу люди среднего возраста и пенсионеры. Подростки пугают их не своим поведением, а тем, что напоминают им о старости и об упущенных возможностях. По их мнению, все подростки наделены следующими чертами:
§ 2. Частая смена настроения. Это несправедливое утверждение. Смена настроений не зависит от возраста. Моя мама — вот настоящий человек настроения! Если бы состязания по смене настроений входили в Олимпийские виды спорта, моей матери все судьи поставили бы десять баллов. Взрослая женщина, а ведет себя хуже любого подростка.
§ 3. Практицизм. Опять же несправедливо. Он характерен для людей всех возрастов: зайдите в воскресенье в магазин «ИКЕА» — сами убедитесь. Я сама не отличаюсь практицизмом просто потому, что у нас нет денег.
§ 4. Тщеславность. Несправедливо. Самовлюбленность идет от неудовлетворенности, а не от возраста. Более того, чем старше человек становится, тем больше он уделяет внимания внешности. Отсюда все эти средства для маскировки седины, корсеты, средства для отбеливания зубов. Не одни только подростки покупают крем «La Prairie» по семьдесят фунтов баночка.