– Просто теперь у меня есть Дрейк, а у тебя нет…
– Никого. – Я отвожу взгляд. – Я знаю.
Сестра уходит на кухню за бокалами для вина. Я достаю из кармана телефон в надежде увидеть там сообщение от Флинна.
От него ни словечка, зато от Джейн целое послание. Обычно она звонит или пишет на электронную почту – в основном строго в рабочее время. Я открываю сообщение.
По поводу твоего последнего поста в «Фейсбуке»… Я подумала, неплохо бы создать вокруг новой книги чуть больший ажиотаж. Нам не надо, чтобы читатели занервничали! Пока. Джейн.
Я, конечно, в курсе, что Джейн следит за обновлениями в социальных сетях своих авторов, репостит их на главной странице издательства, рассылает членам команды – тут ей нет равных. Однако она никогда не критиковала содержимое постов. Странная фраза: «Но нам не надо, чтобы читатели занервничали!»
Я открываю страничку в «Фейсбуке». Что у меня там вывешено?
При виде последнего поста мои глаза лезут на лоб.
Имеешь ли ты право называться писателем, если ни черта не можешь написать?
Я ошарашенно смотрю на экран, меня захлестывает паника. Когда я такое запостила? Я не помню!
Читаю снова и снова. Слова кажутся знакомыми.
– Фиона! – зову я сестру.
Щеки у меня горят.
Нахмуренная Фиона входит в комнату.
– Что?
Я подскакиваю с дивана и поворачиваю к ней экран телефона.
– Я отправляла тебе такую эсэмэску?
Она поправляет на носу очки и читает сообщение.
– Нет. Правда, я давно не заглядывала в телефон, последний раз часа два назад.
– Не сегодня, – нетерпеливо говорю я. – Вчера. Ты прислала мне эсэмэс, я ответила.
– Что? Вчера вечером? Когда я спросила, как продвигается книга?
Я киваю.
– Но ты ничего не ответила.
– Ответила! Мне показалось, я ответила… Но… – Какое унижение! Что я натворила! От стыда хочется провалиться сквозь землю. Я писала всю вторую половину дня, жутко устала, нервничала. Писала второпях, постоянно отвлекаясь на эсэмэски и соцсети. – Наверное, я по ошибке отправила это на страницу в «Фейсбук».
– Просто удали, – предлагает сестра. – Люди быстро забудут, что ты писала.
– Только это прочитали уже несколько тысяч человек. – Я прокручиваю комментарии.
МэттХ: Неудачные дни бывают у всех, все получится!
КриссиЭдж: Я называю себя писателем, хотя издательства отвергли пять моих рукописей.
СьюРТерм: Мы в вас верим! Обожаю вашу первую книгу.
Книгочей101: Эль, вам не идет чертыхаться.
В горле клокочет ярость. Разумеется, у Книгочея101 на все есть мнение! И этот менторский тон – как родитель с неразумным ребенком. Книгочей101 ничего обо мне не знает! Как и все остальные. Мне хочется кричать прямо в экран, сообщить Книгочею101 и прочим подписчикам, что последний пост – единственный правдивый из написанных за эти недели!
Фиона внимательно на меня смотрит.
Я так сильно сжимаю телефон, что побелели кончики пальцев, поэтому я отодвигаю мобильник в сторону, пытаясь придать лицу расслабленное выражение.
– Прости… В голове не укладывается, что я натворила такое. Пост увидел мой редактор. Она недавно прислала мне сообщение с просьбой создать вокруг книги «больший ажиотаж».
– Эль, ты измотана. В твоем состоянии немудрено ошибиться. Первые три месяца после рождения Дрейка я даже имя свое не помнила. Не переживай! Проблема легко решаема: удали пост, извинись перед редактором и напиши о книге что-нибудь жизнерадостное.
Прекрасный, разумный совет. Глубоко вздохнув, я выполняю пункты, предложенные Фионой.
Когда я заканчиваю, сестра ставит передо мной бокал вина.
– Завтра ты посмеешься над этой историей.
Я бросаю на пол сумку и скидываю ботинки. Желудок еще не совсем в порядке после отравления, да и от усталости я буквально валюсь с ног. Надо было ехать с похорон прямиком домой! Из-за визита к Фионе я доберусь до письменного стола позже, чем могла бы.
Настало время традиционного ночного обхода. Я стараюсь не обращать внимания на участившийся пульс. Начинаю с кухни, проверяю черный ход, окна, закрываю плотно шторы. По пути к винному погребу включаю радио – болтовня ведущего меня успокаивает, – отпираю дверь и, не переступая порог, заглядываю внутрь. В нос ударяет холодный, пахнущий землей воздух. Я быстро запираю дверь и направляюсь в гостиную, включая по ходу следования светильники.
Чем тщательнее моя проверка, тем больше времени она занимает. Я заглядываю за диван, за кресла, за дверь, тяну шторы. Понимаю: пора остановиться. Мое поведение ненормально. Едва узнаю саму себя в этой перепуганной неврастеничке.
Вру. Неврастеничка мне хорошо знакома. С моих двадцати лет она взяла бразды правления в свои руки, уверяя, что я слаба, труслива и уязвима. Похоже, те странные, изломанные годы крадутся за мной, преследуют и вот-вот настигнут.
Осмотрев первый этаж, я иду наверх и на лестнице наступаю в мокрое – на деревянной ступеньке лужица воды. Откуда ей тут взяться? Я ничего не разливала.
Пока я раздумываю о происхождении лужи, что-то легкое падает мне на макушку. Трогаю волосы – капля.
Запрокидываю голову. С потолка сочатся бусины влаги.
В ужасе бегу наверх. Откуда же течет? Нога наступает в одну лужу, в другую, вода ручьем струится по деревянным лакированным ступеням.
В растерянности я упираюсь рукой в стену – она тоже влажная.
– Что за…
Сверху доносится шум льющейся воды. Я гоню себя вперед по опасно затопленной лестнице. На последнем этаже включаю свет, и моим глазам предстает следующая картина: дверь ванной распахнута, кран открыт на полную мощность – напор такой сильный, что вода, не успевая уходить в слив, выплескивается из раковины на пол.
По щиколотку в ледяной воде я бреду закрывать кран.
– Господи… – ахаю я, оглядываясь вокруг.
Вот это разрушения! Затоплена ванная, затоплена лестничная площадка. Прошлепав к кабинету, я со страхом открываю дверь: за дверью лужа в метр шириной, остальное, к счастью, не пострадало.
Не протекла ли вода сквозь потолок в другие комнаты этажом ниже? Я возвращаюсь на лестницу, осторожно спускаюсь на второй этаж, захожу в спальню, включаю свет – и холодею от ужаса: с потолка течет. Темные капли усеивают одеяло будто брызги крови. Внутри меня все сжимается, хочется повернуться и бежать куда подальше.
Но нельзя.
Глубоко вдохнув, я приказываю себе успокоиться. Надо включить разум и логику и попытаться минимизировать ущерб.
Действуем!
Вооружившись шваброй, ведром и грудой полотенец, я начинаю уборку с самого верха – с затопленной ванной, – затем обхожу по очереди остальные комнаты. Масштаб разрушений убийственен: ковры и мебель мокры насквозь, по стенам потеки, залиты розетки и выключатели.
Вскоре сухие полотенца заканчиваются, приходится выжимать использованные, что нелегко; мышцы рук горят от напряжения. Разместить такое количество влажных полотенец и промокшего постельного белья негде, я вынуждена развешивать их на перилах балкона в спальне.
В свете полной луны серебрятся гребни волн. Пока я перевожу дух, созерцая ночной пляж, у меня возникает неприятное ощущение, что на берегу кто-то есть – и этот кто-то смотрит на меня.
До кровати я добираюсь только к трем часам ночи. Постель в гостевой спальне накрахмаленная, жесткая; я ворочаюсь с боку на бок, пытаясь устроиться поудобнее. Противно пахнет мокрой древесиной.
Где-то в недрах дома продолжает капать вода. Мало-помалу назойливый звук поглощает даже мои мысли: все внимание сосредоточено на невидимом, мерном капанье.
Ну что я за тупица?! Такие ошибки мне не по карману. Мрачные думы о понесенном ущербе вгоняют меня в панику: ковры придется отпаривать, испорченную краску – перекрашивать, доски на полу вздуются…
Произошедшее не укладывается в голове. Я прекрасно помню, как, растерянная, оглушенная, проснулась в ванной на полу с ковриком под щекой; как поднялась на подкашивающихся ногах и уцепилась за раковину; как чистила зубы; как жгло лицо от ледяной воды… Неужели я не закрыла кран? Возможно. Я тогда плохо соображала, да еще спешила на похороны, бегала по комнатам как ошпаренная.
И все равно что-то не стыкуется. Если я чистила зубы, то почему в раковине пробка, которую я обычно почти не использую? Пытаюсь вспомнить миг, когда поворачивала кран. Неужели я сначала заткнула отверстие пробкой? Вряд ли.
Хотя с чего такая уверенность? Сколько у меня в последнее время было промахов, сколько ошибочных выводов!
Усевшись на кровати, я сжимаю пальцами лоб. Вдалеке за стенами дома шумят, плещут о темный берег волны.
Если я все-таки себе верю, если я твердо знаю, что не закрывала раковину пробкой и не оставляла кран открытым, напрашивается одно-единственное объяснение: это сделал кто-то другой.
Глава 20
Эль
На следующее утро я с удовольствием рассматриваю извлеченные из принтера теплые страницы своей рукописи. Чернила, тонер, запас бумаги – вот о чем следует думать. Сейчас не до запаха сырости, пропитавшего весь дом, не до последствий наводнения. Потом разберусь.
Мобильник стоит на беззвучном режиме, Интернет отключен – отвлекаться не на что. В кабинете только я и мой роман.
Я выравниваю стопку страниц, скрепляю уголок огромным зажимом и с чашечкой дымящегося кофе усаживаюсь в кресло для чтения.
На титульном листе заглавие: «Книга 2, Эль Филдинг». До срока сдачи две недели, но я до сих пор не представляю, как закончить роман. Работа писателя в том, чтобы сплести сюжетные нити воедино, натянуть их и довести читателя до кульминации – разгадки тайны.
Я набираю в грудь воздуха, внутри все дрожит.
Мне страшно читать собственную книгу.
Пальцы решительно сжимают пачку страниц. С места не встану, пока не дочитаю: надо управиться за один присест, оценить историю свежим взглядом – она сама подскажет, какую выбрать концовку.
А если концовка мне не понравится?
Понравится – не понравится, выбора нет. Не сдам роман – потеряю дом. Такова жизнь.
Иначе к чему были мои старания и жертвы?
Затуманенным взглядом я смотрю вдаль, туда, где море и небо сливаются в мерцающую серебристо-серую полосу горизонта.
Я так верила, что окончание истории сложится само, откроется, как открываются цветочные лепестки, демонстрируя миру блестящие, усеянные пыльцой тычинки. Но ничего подобного не произошло. Ни единого намека на следующие события. Как же привести это к логичной развязке?
«От тебя никакого толку!»
«Обманщица, самозванка!»
В сердцах я швыряю пустую кофейную чашку на пол. Тишину раскалывает звон фарфора, брызгают в стороны осколки.
Согнувшись пополам, я обхватываю голову руками и зажмуриваюсь. Неужели это все, что у меня есть в результате? Негусто…
Когда-то во время прямого эфира в «Фейсбуке» я сказала: «Пишите правду».
Могу ли я последовать собственному совету?
Хочу ли я ему следовать?
Я принимаюсь собирать острые фарфоровые осколки, а мыслями уношусь к главной героине: какая она молодая, какая гладкая, нежная кожа у нее на ладонях… Я неосторожно сжимаю кулак, и в руку впивается осколок чашки.
Фарфоровые обломки с грохотом падают в пластиковое мусорное ведро под письменным столом. Я рассматриваю свою ладонь, ее бледную сердцевину. В голове начинает зреть-наливаться идея. Я открываю ноутбук и печатаю: «Тишину раскалывает звон фарфора…»
От работы меня отвлекает громкий стук во входную дверь. Даже не заметила, как стемнело!
Проверяю часы. Семь вечера. Гостей на сегодня не намечалось.
Я начинаю нервничать.
С тоской смотрю на экран: текст течет рекой, жалко отвлекаться. Не стану открывать, кто бы там ни заявился, буду писать.
Пальцы вновь летают по клавиатуре, взгляд прикован к монитору. Я погружаюсь в роман, в мир, сотканный из слов.
Тук-тук!
Пальцы разочарованно сжимаются.
Разумеется, нежданный визитер в курсе, что я дома: на дорожке стоит автомобиль, в окнах горит свет…
Я неохотно отодвигаю стул и, выйдя на лестничную площадку, выглядываю в окно. Странно – на ярко освещенной дорожке припаркована только моя машина. Ко мне пришли пешком?
Вывернув голову, я пытаюсь рассмотреть, кто у двери, но крыльцо скрыто под навесом – гостя не видно.
Я настолько поглощена книгой, захвачена напряженностью сюжета, что мне вдруг кажется, будто один из героев сошел со страницы и стоит у меня на пороге. У него холодные глаза, тонкие, растянутые в улыбке губы и длинные резцы…
Опять громко, настойчиво барабанят. Испуганно отпрыгнув от окна, я крадучись иду вниз по сырой разбухшей лестнице. Нащупываю в кармане мобильный телефон, достаю – пусть будет наготове.
Дрожащими пальцами берусь за ручку входной двери.
Нет, не хочу быть человеком, который трясется от страха в собственном доме. Я уже не та перепуганная девочка.
Я не та.
Рывком открываю дверь.
– Марк?
Он стоит, засунув руки в карманы кожаной куртки, плечи высоко подняты, словно мерзнет.
– Я пришел за маминой толстовкой.
До меня не сразу доходит, о чем речь. Точно! В день приезда дверь дома захлопнулась, и Марк дал мне бордовую толстовку…
– Я ее давно вернула.
Правда вернула? По крайней мере, собиралась.
– Мама уже везде искала.
– Везде? Ну хорошо, я еще раз проверю, чтобы наверняка.
– Я могу подождать.
От прямого взгляда темных глаз мне становится не по себе. Марк ставит ногу на порог, еще шаг – и он окажется в доме.
Я натянута словно струна. Как бы от него избавиться? Мне хочется вернуться к рукописи – не дай бог потеряю нить мысли. Дом наполняется уличным холодом. На мне лишь джинсы да тонкий свитер, кожа покрывается мурашками.
– Я ужасно занята, дело в самом разгаре. Если для вашей мамы вопрос с толстовкой не очень критичен, я поищу ее позже.
Это явно финальный аккорд беседы. Однако Марк и не думает уходить – скрестив руки на груди, он оглядывает внутренность дома поверх моего плеча.
– Разгадали загадку про вашего таинственного гостя?
– Простите? – Ответ такой краткий и напряженный, будто я защищаюсь.
– Я говорю о семье, которая арендовала ваше гнездышко. Без детей, без машины… Сами знаете. Какой-то человек оставил вам на окне пару слов.
Я вспоминаю выдвинутое Марку обвинение.
– Глупости. Уже забыла.
Он едва сдерживает улыбку.
– Когда мы виделись в последний раз, мне так не показалось.
– Вы, наверное, скоро уедете обратно в Лондон? – осведомляюсь я.
– Пока нет, побуду немного здесь.
Я еще крепче сжимаю дверную ручку. Марк явно из тех типов, которые получают удовольствие, когда ставят других в неловкое положение.
– Мне надо работать.
– Разумеется. Плести истории. Сочинять жизни…
– Вроде того.
– Знаете, – говорит он, склоняясь ко мне и понижая голос, – вы совсем не похожи на свою сестру.
– Чем? Семейным статусом? Отсутствием ребенка?
Он хохочет.
– Эль, это было развлечение. Расслабьтесь… Я не увожу чужих жен. Все кончено. – На миг умолкнув, он пристально на меня смотрит. – Я имею в виду, что вы очень разные. Фиона прямолинейна, умна, энергична, открыта… А вы… – Его взгляд становится мечтательным. – …загадка.
Он что, флиртует? Или как это еще называется?
– Я все пытаюсь вас разгадать. Всемирно известная писательница, хозяйка великолепного особняка – и такой провал на скромном сборище в провинциальной библиотеке. Не обижайтесь, – добавляет Марк. – Вы закрылись от мира в своем замке на скале – и в то же время как будто ищете компанию. Вы делитесь подробностями жизни в соцсетях, но у меня ощущение, что голос не ваш и выложенная информация не имеет с вами ничего общего.
Мое дыхание учащается, тело под одеждой бросает в жар.
– Крайне занимательная поп-психология, – как можно беспечнее роняю я, – но, повторяю, мне надо работать. Спокойной ночи!
Едва я начинаю закрывать дверь, как тишину прорезает шелест колес по гравию. Вспыхивают лучи фар.
– Вы сегодня пользуетесь спросом, – усмехается Марк.
Свет фар слепит глаза, я щурюсь, пытаясь рассмотреть автомобиль. Мотор затихает, хлопает дверца, по дорожке, насколько удается разглядеть в темноте, идет Билл.
Разве мы договаривались о встрече? Господи, опять я что-то забыла? Нет, вряд ли…
– Добрый вечер, – здоровается он, приблизившись. – Фиона рассказала мне про потоп. Решил заехать, помочь.
– Привет, Билл!
Он разглядывает Марка, его кожаную куртку, небрежную позу, хищный прищур.
– Это Марк, мой сосед.
Билл кивает, но руки не протягивает – вообще не выказывает своего обычного дружелюбия.
– Пожалуй, я пойду, – говорит Марк, отводя взгляд, и удаляется в темноту быстрой упругой походкой.
Я провожаю его взглядом, пока он не доходит до крыльца своего дома.
Билл внимательно на меня смотрит.
– Все в порядке?
– В полном! – весело говорю я. – Заходи.
– Билл, как мило, что ты заехал!
– Фиона сказала, тебе надо сдвинуть кровать с мокрого ковра. Без крепких мужских бицепсов тут не справиться.
– Так кого ты привез?
Он смеется и идет за мной на второй этаж.
– Прости, тут пахнет мокрой псиной, – говорю я, распахивая дверь в спальню и наступая на влажный ковер.
Билл морщится.
– Скорее целой стаей мокрых псин, которые плескались в болоте, а теперь, свесив языки, пыхтят на заднем сиденье наглухо запертой машины.
– До такой степени кошмарно? – ужасаюсь я.
– Завтра по прогнозу солнечно. Вруби отопление, открой окна – и влага уйдет. Хорошо, с этим что делать? – Он кивает на кровать.
– Просто хочу сдвинуть ее на сухую часть ковра – пусть эта сторона немного проветрится.
Билл занимает позицию.
– На счет три?
Мы приподнимаем и тащим тяжелую дубовую кровать в дальний конец комнаты, что не лучшим образом сказывается на моей спине. Готово!
У плинтуса валяются кружевные трусики – наверное, соскользнули с постели. Я торопливо их подбираю и прячу в карман. Черт, Билл заметил. Сейчас сострит. Однако он, неожиданно покраснев, молча отводит взгляд.
Я приношу ворох полотенец, раскладываю их по ковру, а затем мы с Биллом начинаем по ним топтаться, выжимая пятками влагу.
– Надо почаще к тебе наведываться, – говорит он.
Я в ответ улыбаюсь.
Билл смотрит на прикроватный столик, где лежит роман нобелевского лауреата, который я дважды безуспешно принималась читать – и, кстати, твердо намерена добить.
– Думаешь, в третий раз повезет? – кивая на книгу, хмыкает он.
– А ты откуда знаешь? – удивляюсь я.
– Наверное, ты писала об этом в «Фейсбуке». Я уже путаюсь, о чем прочитал в Сети, а о чем узнал от тебя лично.
– Вот уж не думала, что ты интересуешься моей страничкой!
– Интересуюсь. Подсматриваю одним глазком в мир литературы. – Билл хитро улыбается.
Я ухмыляюсь.
– Ну что, по стаканчику на прощание? – весело говорит он. – Прогуляю время купания.
Мне не терпится вернуться к рукописи, но Билл столько помогал… Да и вообще, приятно оказаться в обществе людей после дня, проведенного в одиночестве, в пустом безмолвном доме.
– Конечно!
Билл стоит с бокалом виски у окна гостиной и смотрит на темную воду. Падают первые капли дождя.
Сегодня он сам на себя не похож – то ли напряженный, то ли рассеянный, непонятно. Может быть, поругались с Фионой?
– Потрясающий вид, даже ночью, – говорит Билл. – Наверное, из-за простора. Смотришь – и ничто не отвлекает внимание. – Он умолкает, по гостиной растекается убаюкивающее пение дождя и волн. – У моря чувствуешь себя песчинкой. Вот она, бескрайняя вода, рукой подать! Люди восхищаются красотой моря – а я не вижу красоты. Оно коварно… – Билл поворачивается ко мне. – Я не умею плавать. Ты знала?
– Нет, – удивленно отвечаю я.
– В детстве не научился, а когда подрос, уже не сложилось – постоянно жил в городе.
– Тогда почему вы поселились в Корнуолле?
Он недоуменно смотрит на меня, будто ответ очевиден.
– Твоей сестре захотелось.
Фиона всегда твердила, что жизнь в Корнуолле – его идея, что Билл устал от города и вообще Дрейка лучше растить на побережье.
С улицы доносится громкое рычание мотоцикла. Поджав губы, Билл с хмурым видом оборачивается на шум и одним глотком допивает виски.
– Можно еще?
– Конечно. – Я приношу бутылку.
Он щедро льет себе в стакан, стукая горлышком о край. Я в растерянности – ему ведь домой добираться, как он поведет машину? Билл никогда не приезжал в гости один, без Фионы и Дрейка, и мне почему-то кажется, что сестра не знает, где он сейчас.
– Выходит, – медленно начинает Билл, болтая виски в стакане, – он гоняет на мотоцикле.
– Что?
– Твой сосед. Марк. – Он смотрит мне в глаза. – Мужик, с которым трахается Фиона.
Я ошарашенно таращусь на Билла.
– Вижу, ты в курсе.
– Я… ну… я недавно узнала… – мямлю я. – …случайно. Откуда ты…
– Дрейк играл с ее телефоном и каким-то образом открыл сообщения.
Кошмар… Представляю его ужас и шок – а рядом Дрейк, надо держать себя в руках…
– Ты поговорил с Фионой?
Он отрицательно мотает головой.
– Билл, вы с Дрейком – смысл ее жизни. Поверь, это минутное увлечение! Даже не увлечение, так… Все уже кончено. Фиона сама сказала. Он ничего для нее не значил!
Какую чушь я несу, заезженные клише!
Билл допивает виски и аккуратно ставит стакан на столик.
– Эль, вот что делать, если человек, которого любишь, тебя просто уничтожает? Если он по природе разрушитель?
К несчастью, у меня нет правильного ответа на этот вопрос.
– Меня тревожил переезд в Корнуолл, – вздыхает Билл. – Я боялся, что после большого города жизнь здесь покажется Фионе слишком тихой. В целом ей нравится. Она любит гулять у моря. Тут столько интересных мест для Дрейка! Но я знаю, Фиона скучает по работе. Многого ей не хватает, чтобы чувствовать себя собой, – а это нужно для счастья каждому человеку… Я только не ожидал, что ее нужды включают секс с парнем двадцати с небольшим лет. – У него вырывается горький смешок.
– Билл, она совершила ошибку! Это случилось всего раз!
– Ты сама веришь, что «всего раз» – последний? – Он смотрит на меня, его перекошенное лицо выглядит чужим, словно передо мной незнакомец. Я вспоминаю человека, бродящего вокруг дома несколько ночей назад. – Люди не меняются, Эль.
– Билл, она тебя любит! Поговори с ней!
– Если мы поговорим, игре конец.
– Что тогда делать?
– Может, я тоже кого-нибудь трахну, – зло роняет Билл мрачным голосом. – Хоть садовую скамейку.
Мне становится не по себе – будто долетело эхо из прошлого. Щелкнул невидимый тумблер, и атмосфера неуловимо изменилась. Где-то я ошиблась, недооценила ситуацию.
Бывает, вроде хорошо знаешь человека, а он вдруг открывается с неожиданной стороны – выкидывает такое, что только воздух ртом ловишь. Подобные случаи тебя меняют, заставляют сомневаться в своих силах, суждениях и безопасности.
И похоже, сейчас как раз такой случай… Точно стоишь на мелководье, а перед тобой вздымается волна-убийца. Меня выдергивает из настоящего и швыряет в прошлое, в маленький кабинет с деревянным письменным столом и металлическим шкафом для документов.
Я не понаслышке знаю, как парализует, насколько делает уязвимым страх. А ведь всегда считала, что в случае опасности буду кусаться, царапаться, пинаться, бороться…
Увы, я ошибалась.
Билл подходит ко мне… Когда я ощущаю первое касание и скользящие по моей шее пальцы, во мне пробуждается первобытная ярость. Кровь кипит, мышцы горят – повинуясь инстинкту, я с силой толкаю его в грудь.
Шаг назад, глухой удар, брызги стекла… и тишина.
Я растерянно смотрю на место, где когда-то стоял кофейный столик. Трудно теперь догадаться, какой он был формы – от него осталась лишь деревянная рама с ножками. Пол усеян стеклом, в россыпи сверкающих осколков лежит Билл.
Не незнакомец, а мой зять, Билл.
Он начинает подниматься, с него, звеня, осыпается стекло – лишь тогда я прихожу в чувство. Руки дрожат, пол, точно море, качается под ногами.
Билл произносит какие-то слова, но я ничего не слышу, кроме шума крови в ушах.
Свирепо глядя на меня, с побелевшим лицом, он встает на ноги, с его плеч дождем падают осколки.
В ушах щелкает как при посадке самолета, слух возвращается.
– Что за черт?! – ревет Билл.
– Я… я думала… ты хотел… – Я умолкаю.
– Что хотел?
– Не знаю.
– Эль, ты плакала! Я хотел тебя обнять!
Я трогаю лицо, под глазами мокро.
– Я не соображала… – бормочу я, смущенно мотая головой.
Он чистит брюки, вытряхивает кусочки стекла из туфель, разворачивается и идет к двери.
– Билл, подожди!
Билл останавливается, оглядывается.
– Ты решила, я к тебе подкатываю, да? Поэтому у тебя ТАКАЯ реакция? Ты швырнула меня через всю комнату! Вот уж не предполагал, что я так омерзителен.
– Билл, я…
Прервав меня взмахом руки, он разворачивается и уходит.
Стук шагов до порога. Шум отворяемой двери. Поток прохладного воздуха. Хлопок. Дверь закрыта.
Я прислушиваюсь к звукам с улицы. Слабый писк автосигнализации, глухой щелчок – дверца открывается, дверца закрывается. Урчания заведенного мотора не слышно, только тихий шелест колес по гравию да удар днищем о край выбоины на обочине.
Уехал.
Я закрываю глаза. Воспоминания свежи и ярки, точно не успевшая свернуться кровь.
Осколок стекла с легким звяканьем падает со свитера на деревянный пол. Я поднимаю его, верчу между пальцами. Неужели когда-то эта крошка составляла часть стола? Даже не верится – так сильно изменилась форма…
Вот был Билл – и в то же время не Билл.
Я – и в то же время не я.
Я иду в прихожую, стараясь не смотреть в окаймленное золоченой рамой зеркало – не хочется видеть ни бледное бескровное лицо, ни черноту зрачков.
В голове на удивление всего одна мысль – как описать произошедшее? Как описать силу пальцев, запястий, плеч, отшвырнувших Билла?
В этих размышлениях я поднимаюсь по лестнице в кабинет.
2004 год
Резким движением Эль опрокинула стопку с огненно-красной жидкостью. Жгучая! Улыбнувшись Луизе, она с грохотом поставила пустую рюмку на барную стойку и направилась к ярко освещенной террасе ночного клуба – из жаркого зала в весеннюю ночную прохладу.
На выходе курил Люк Линден.
В животе запорхали бабочки: а ночка-то многообещающая…
– В этом городе… – Он глубоко затянулся сигаретой. – …невозможно хоть где-нибудь расслабиться инкогнито. Теперь и вам известно, что я любитель третьесортных забегаловок и валлийских регги-певцов.
Над ухом затараторила Луиза. Кокетливым голоском она сообщила, что в восторге от сегодняшних клубных исполнителей, что «обожает регги» и что несколько месяцев назад открыла потрясающую новую группу, которую Линден «непременно должен послушать».
Не обращая внимания на трескотню подруги, Эль рассеянно водила ладонями по подолу своего коротенького темно-синего платья – ей нравились ощущения: тело казалось невесомым, мягким, теплым, податливым, как бывало у нее всегда после изрядной порции алкоголя.
Когда Луиза отвернулась к сцене, указывая на выступающих певцов, Люк Линден скользнул взглядом по платью Эль, затем посмотрел ей в лицо – уверенно, беззастенчиво, а не робко, как это делали ее ровесники.
Эль приоткрыла рот и улыбнулась, так, как не делала этого прежде, – будто для поцелуя.
Люк Линден едва заметно кивнул, словно заключая соглашение, словно между ними появилась определенность. По ее телу пробежала дрожь.
Луиза обернулась.
– Хотите посмотреть поближе?
– У меня совещание рано утром, надо быть в форме, – ответил Люк Линден и, потушив сигарету, пожелал им доброй ночи.