Карлик легко соскочил на землю и, словно мальчишка, побежал к каменистым холмам, за которыми и оказалось нужное место.

– Вы помните, в какой день вы его нашли?

– Конечно. Я пошел за орехами для пирога, для дочек Уилфреда. Там внизу есть орешник, и, когда я проходил здесь, осел остановился, и…

– Это было?..

– Ах да, извините… Это было в прошлую пятницу, аккурат в день святого Бенедикта.

Алкуин склонился над указанным местом – там, где лежало тело, трава была примята. Затем он внимательно осмотрел окрестности.

– Что вы сделали с покойником? Я имею в виду… Вы его тащили или погрузили на осла?

– Я-то понимаю, что вы имеете в виду, – рассмеялся Бернардино. – Думаете, если я карлик, то не мог поднять его.

– Вы угадали.

Бернардино ударил осла палкой, и тот, недовольно закричав, лег на землю. Коротышка ловко вскочил на него, уцепился за загривок, стукнул еще раз, а когда осел поднялся, победно рассмеялся, показывая желтые зубы.



Возвратившись, Алкуин зашел проведать Терезу. Рутгарда рассыпалась перед ним в благодарностях, поскольку уже знала от девушки, как он был добр к ней. Алкуин умерил ее пыл и попросил разрешения поговорить с Терезой.

– Если можно, наедине.

Рутгарда и Хоос, также находившийся в амбаре, покинули их. Алкуин подошел к Терезе:

– Здесь холодно. Как ты себя чувствуешь?

– Плохо, – ответила девушка. – Никто не знает, где мой отец. – Глаза ее наполнились слезами.

Алкуин молчал. Что бы он ни сказал, вряд ли ему удастся ее успокоить.

Интересно, знает ли Тереза, что ее отца обвиняют в убийстве, подумал он.

– Говорила ты с кем-нибудь о чуде?

Девушка покачала головой и вдруг заявила, что ее отец никогда не совершил бы того, о чем рассказала служанка. Алкуин согласился с ней.

– Все это ложь, – горячо продолжала Тереза, – он никогда… – Рыдания помешали ей закончить фразу.

– Я тоже убежден в этом, но сейчас самое главное – отыскать его. Мы даже не знаем, почему он исчез, но я обещаю тебе раскрыть эту тайну.

Алкуин подождал, пока Тереза вытрет лицо и оденется, позвал Рутгарду и вышел вместе с женщинами через заднюю дверь во внутреннюю часть крепости. Затем он попросил Уилфреда разместить их в главном здании, более теплом и надежном, а Терезу – несколько дней не покидать крепость. Она сказала, что попробует, но ничего не обещала.

Ближе к вечеру Алкуин пришел к Уилфреду в скрипторий. Едва завидев его, собаки зарычали, однако граф успокоил их и подъехал прямиком к гостю, чем Алкуин и воспользовался, предложив животным украденное на кухне соленое мясо. Собаки мигом проглотили угощение, будто несколько месяцев ничего не ели.

Граф вертел в руках забытую дочками куклу с выпученными глазами из белых камешков, на которых кто-то неумело нарисовал голубые зрачки.

– Как вы открываете двери? – поинтересовался Алкуин.

– Или с помощью этого крюка, – он показал гарпун, приделанный к толстому ореховому пруту, – или животные меня подвозят так, чтобы можно было открыть. Зачем вы пришли?

– По одному деликатному делу. Вы говорили, Генсерика закололи.

– Да, палочкой для письма. – Граф прикрикнул на собак, которые крутились на месте, и те подвезли его к одной из ниш. Там он открыл ящик, достал палочку и показал Алкуину. – Вот этой.

Монах внимательно изучил ее.

– Прекрасно, – наконец изрек он. – Палочка принадлежала Горгиасу?

Уилфред кивнул, забрал ее и положил на прежнее место.

Затем Алкуин осмотрел стол, за которым обычно писали, и спросил, здесь ли работал Горгиас. Граф опять кивнул. На столе лежало еще несколько палочек, стояли чернильницы и баночка с порошком для просушивания текста. Все было покрыто толстым слоем пыли, кроме двух маленьких продолговатых следов, выглядевших более чистыми. Не давая воли подозрениям, Алкуин продолжал скрупулезный осмотр. Его удивило отсутствие греческих текстов, которые, несомненно, нужны были Горгиасу для работы над рукописью. Когда же он спросил Уилфреда, можно ли эксгумировать труп Генсерика, тот удивленно поднял брови:

– Выкопать тело? Но зачем?

– Мне хотелось бы причастить его священным реликвиям, – солгал Алкуин. – Павел является хранителем lignum cru-cis – части креста Христова.

– Хорошо, но я не понимаю…

– Генсерик умер неожиданно, возможно, с каким-нибудь грехом на душе, и с нашей стороны было бы немилосердно не воспользоваться чудодейственной реликвией, чтобы освятить его тело.

– И для этого обязательно вынимать его из могилы?

Алкуин заверил его, что это необходимо.

Несколько минут Уилфред пребывал в нерешительности, но потом все-таки дал согласие и велел Теодору отвести Алкуина к месту захоронения коадъютора.



Теодор был не только в полтора раза выше любого человека, но и в десятки раз молчаливее. Без устали махая лопатой, он процедил лишь, что могила воняет навозом. Алкуин подумал, что покривил бы душой, если бы сказал, что Теодор пахнет лучше. Наконец лопата стукнулась о деревянный гроб. Алкуин порадовался, что Генсерика похоронили в гробу, так как в противном случае земля могла бы повредить и даже уничтожить оставленные убийцей следы. Он выгреб остатки грунта и попросил Теодора помочь вытащить гроб, но крышку открывать великан отказался, заявив, что это не его работа, и отошел, оставив Алкуина наедине с останками. С четвертой попытки крышка поддалась.

Стоило открыть ее, и от жуткой вони их тут же вырвало. Теодор отошел еще дальше, а Алкуин пытался справиться с насекомыми, облепившими труп Генсерика. Закрыв нос тряпкой, он стал сбрасывать копошащихся на полусгнившем лице червей и, одержав победу, принялся искать место ранения. Маленькая дырочка, как и говорил Бернардино, обнаружилась на животе. Возле нее было пятно засохшей крови диаметром примерно с большую свечу. Никаких следов упомянутой карликом пены Алкуин на лице, вернее, на том, что от него осталось, не обнаружил, зато нашел такие следы на одежде, отрезал этот лоскут и спрятал в мешок. Кроме того, на правой ладони убитого оказались две странные отметины. Закончив осмотр, Алкуин для видимости положил внутрь кусочек дерева и прочитал молитву, после чего закрыл крышку и попросил Теодора помочь закопать гроб.

На ужин была предложена рыба, что Павла, похоже, чуть ли не оскорбило, и Уилфреду пришлось объяснять, что полученные припасы не предназначены для угощения, а от его собственных почти ничего не осталось.

– Жаль, что часть провизии ушла под лед, – посетовал граф, – людям она бы очень пригодилась.

– Разве того, что доставили, недостаточно? – спросил Павел.

– Увы! – горько усмехнулся Уилфред. – Разве шести селеминов пшеницы и трех мешков овса может быть достаточно? Так, на один зуб.

– Ниже по реке стоят еще два судна. Если нужно, мы можем починить это и сплавать туда, – предложил Исам.

– А чем же вы до сих пор питались? – спросил Алкуин. – Говорят, тут был голод.

Уилфред объяснил, что пытались продержаться на его запасах, но, когда стало умирать все больше народа, пришлось открыть королевские амбары.

– Как вам известно, хранящееся там зерно предназначено для участников военных кампаний, но положение было невыносимым, люди гибли, и я решил воспользоваться им.

– Не похоже, однако, чтобы вы сами сильно нуждались, – заметил Павел. – Мычание ваших коров и квохтанье ваших кур здорового может оглушить, а глухого – вылечить, – сказал он, указывая на птичники и скотные дворы.

От подобных слов Уилфред подался назад, словно от удара.

– Так-то римский посланник благодарит меня за щедрость? И с каких это пор священники пекутся о крестьянских невзгодах? – воскликнул он, оскорбленный до глубины души. – Живете, затворившись в соборах, и дела вам нет до нужд ваших прихожан. У вас есть и огороды, и скот, и птица, и земли, с которых вы получаете ренту, и слуги, которые за одно лишь пропитание обрабатывают поля и чинят изгороди. Со всех жителей епархии вы взимаете десятину и плату за пользование дорогами, а сами в королевскую казну ничего не платите. И вы еще осмеливаетесь говорить мне такое? Конечно, я не голодаю, я не настолько глуп, однако я не только священнослужитель, но и правитель. А вы представляете, что будет, если люди не смогут больше терпеть, если голод и отчаяние заставят их вооружиться и пойти приступом на кладовые?

Алкуин поспешил вмешаться.

– Пожалуйста, примите наши извинения. Мы впервые оказались в подобном положении, но конечно же благодарны вам за щедрость и гостеприимство. А теперь скажите: вы действительно считаете доставленные припасы недостаточными?

Павел остался недоволен словами Алкуина, однако не мог не признать, что вмешательство было вполне своевременным.

– Сами подумайте, – проворчал Уилфред. – Не считая священников и монахов, в Вюрцбурге проживают триста семей, но если так и дальше пойдет, в следующем месяце может не остаться ни одной.

– А огороды? – напомнил Алкуин. – Там ведь есть и чеснок, и лук, и капуста, и редька, и репа…

– Мороз погубил даже репейник. Разве вы не видели этих несчастных? – Он указал вниз, на толпу. – Для них сейчас луковица – все равно что яблоко.

– А ваши запасы…

– В амбарах осталось около ста модиев пшеницы и около трехсот – полбы, но она для людей не годится, мы кормим ею оставшийся скот. Да еще нашлись умники, которые – не от хорошей жизни, конечно, – стащили пару мешков. На следующий день их нашли у дома Ценона с выпущенными кишками. А жаль, с удовольствием бы их повесил.

Алкуин покачал головой. Если опасения Уилфреда оправданны, найти выход будет сложно.

– А эти реликвии не помогут нам раздобыть еще припасов? – спросил граф.

– Несомненно, помогут, Уилфред, несомненно.

Март

25

Со времени приезда в Вюрцбург у Хооса Ларссона не было ни минуты отдыха. Уилфред определил его в отряд Исама, который, во избежание новых атак саксов, каждый день проверял окрестности. Утром и днем они несли караул внутри крепостных стен, а в сумерки совершали объезд от восточной окраины до западной, заканчивая его на вершине скалистой горы, на которой стояла крепость. Все жители – мужчины, женщины и дети – должны были следить за ручьями и дорогами и чинить заграждения.

На вторую неделю пребывания в Вюрцбурге Хоос с отрядом отправились к заброшенным шахтам. Какой-то не слишком обремененный работой пастух заметил там костер, и Уилфред решил обследовать место, чтобы потом превратить подземные галереи в ловушку.

Рано утром двенадцать одетых в кожу мужчин, вооруженных мечами и луками, выехали из города. Исам поблескивал привезенной с собой чешуйчатой кольчугой. Хоос никогда таких не видел, но Исам убедил его, что в сражении это незаменимая вещь.

– Конечно, если упадешь в воду, она потянет тебя на дно, зато на земле ты будто под железным колоколом.

Хоос презрительно взглянул на него, потом прикинул, сколько осталось до шахты, и подумал, что в случае нападения саксов Исам с его дырявой защитой устанет считать раны от стрел.

– Вдруг Горгиаса встретим, – вывел его из задумчивости Исам. – Шахта – не самое плохое убежище.

– Слышал, что сказал Уилфред? «Если встретите, изрешетите его». Он ведь своей палочкой не только Генсерика проткнул, но и еще нескольких человек.

– Похоже, калеку сильно задела смерть коадъютора, а вот Алкуин так не думает. Не знаю, но мне кажется, если мы его увидим, нужно взять его живым.

Хоос ничего не ответил, но подумал, что в нужный момент у него рука не дрогнет.

До шахты добрались ближе к полудню. Посланные вперед дозорные сообщили, что место выглядит пустынным, однако на всякий случай Исам разделил людей на две группы. Первая отправилась в бывшие жилища для рабов, вторая – в галереи. В одной из построек Хоос нашел рыбьи кости и яичную скорлупу. Похоже, ели недавно, но вместо того чтобы сообщить о находке Исаму, он разбросал остатки пиршества и присыпал их землей. Заглянув во все углы и ничего подозрительного не обнаружив, группа Исама присоединилась к той, что осматривала шахту.

В первой галерее темнота была такая, словно они попали в бочку с дегтем. По мере продвижения проходы все больше сужались, так что идти приходилось пригнувшись, в затылок друг другу. Кто-то оступился, и земля тут же поглотила его – слышны было лишь удары тела при падении. Они раздумывали, продолжать ли путь или выбираться из этой ловушки, как страшный обвал чуть не погубил их всех. К счастью, они остались живы, но пыль грозила забить легкие, поэтому, когда один бросился к выходу, остальные, задыхаясь, последовали за ним. Подавленные, напуганные, в синяках и шишках, они выбрались наружу и решили немедленно возвращаться в крепость.



Когда в галерее вновь воцарилась тишина, Горгиас вылез из-за сломанных тележек, за которыми прятался, и, кашляя и отплевываясь, возблагодарил Господа за помощь. Затем он с трудом покинул свое убежище и разгреб остатки завала, им же самим и устроенного.

Слава Богу, он предвидел подобную ситуацию.

Несколько дней назад, во время одной из своих вылазок, он обнаружил в этой галерее плохо закрепленную балку. Сначала он испугался, но потом придумал, как в случае необходимости сломать поддерживавший ее столб. Он заменил землю вокруг его основания небольшими камнями, причем последний, на котором, собственно, столб и должен был держаться, был длинный и небольшого диаметра. Очень аккуратно он поставил его вертикально между основанием столба и оставшейся выемкой, а остальные камни убрал, так что столб всей своей тяжестью лег на этот продолговатый камень. Затем он привязал к нему веревку, присыпал ее песком, отступил в ближайшую нишу и удостоверился, что, если дернуть за веревку, камень сдвинется и вызовет падение столба, балки и вообще всех перекрытий.

Горгиас мысленно вернулся к событиям этого дня.

Утром, сидя в хижине, он услышал лошадиное ржание. Он быстренько расправился с рыбой, вышел наружу и сразу увидел приближающихся к шахте людей. Схватив Белянку, он со всех ног бросился к галерее и спрятался там, умоляя Господа не дать пришельцам войти внутрь. Однако вскоре показался первый факел, и ему пришлось перебраться к ловушке, спрятаться за тележкой и ждать, пока незваные гости подойдут достаточно близко. Спустя несколько минут он их увидел. Если бы они продвинулись еще немного, они бы его обнаружили – один чуть не наткнулся на тележку, служившую ему прикрытием. Горгиас приготовился – пора! Он намотал веревку на руку, что было сил дернул, камень сдвинулся, столб рухнул, и произошел обвал.

Когда он добрался до выхода, незнакомцев и след простыл. Горгиас порадовался удачному исходу дела, жаль только Белянке пришлось свернуть шею, чтобы в неподходящий момент не закудахтала.

*****

По возвращении в Вюрцбург от одной из служанок Хоос узнал, что Тереза вышла вместе с мачехой: женщина хотела забрать из дома кое-какую одежду, а девушка – немного прогуляться. Хоос тут же оставил оружие, умылся и пошел повидаться с Терезой.

Он нашел ее сидящей на пне в одном из огородов, подошел сзади и слегка коснулся волос. Девушка обернулась – лицо у нее было грустное, хотя она и силилась улыбнуться, – и сразу заговорила об отце; Хоос пообещал помочь ей в поисках.

Укрывшись от порывов ветра в колоннаде, они обогнули внутренний двор собора. По пути Хоос сорвал несколько цветков и неумело украсил ими голову девушки – ее волосы пахли свежестью и влажной травой. Потом он обнял ее за талию и начал шептать о своей любви. Тереза даже закрыла глаза в надежде, что так эти слова запомнятся на всю жизнь.

Наконец они дошли до предоставленной девушке комнаты, никого не встретив по пути, и Тереза закрыла за собой дверь.

Хоос припал к ней долгим поцелуем и принялся гладить шею, лицо, затылок, а потом обнял так крепко, словно хотел удержать навсегда. Тереза чувствовала жар его тела, прерывистое дыхание, дерзкие губы, достигавшие самых потаенных уголков. От его бесстыдных ласк и слов она тоже распалялась: пальцами он ощущал ее затвердевшие соски, а языком – ее мягкий и влажный рот. Она позволила раздеть себя и покрыть поцелуями; с каждым мгновением она желала его все сильнее, после каждой ласки ей требовалась другая, еще более страстная и запретная.

Когда его член скользнул ей между ног, она затрепетала от наслаждения.

Сгорая от стыда и постанывая, она умоляла войти в нее, и он сделал это – медленно, но с напором сладострастия. Она обвила его ногами, чувствуя его тугую плоть, каждую клеточку его кожи и двигая бедрами в такт учащающемуся ритму. Еще быстрее, еще сильнее – она просила его продолжать, не останавливаться, щеки ее разгорались, и наконец жаркая волна затопила ее, доведя до исступления.

Он любил ее, и она отвечала ему тем же. Когда все закончилось, она еще долго ласкала его плечи, его сильные руки и вытатуированную на запястье змею.

Проснувшись, Тереза получила в подарок его улыбку. Хоос был уже одет, и она подумала, что в куртке из кожи и шерстяных штанах он похож на принца. Молодой человек сообщил, что должен отправляться в королевские амбары помогать в раздаче зерна, но, как только освободится, зацелует ее до смерти. Девушка, разнежившись, потянулась и попросила обнять ее, но Хоос объятием не ограничился и прильнул к ее губам, потом нежно провел пальцами по лицу и ушел.

Вскоре кто-то постучал в дверь. Тереза, думая, что это Хоос, полураздетая побежала открывать и нос к носу столкнулась с Алкуином. Тот попросил разрешения войти, и она, второпях одеваясь, кивнула. Монах довольно долго слонялся по комнате, а когда остановился, отвесил ей пощечину.

– Можно узнать, о чем ты думаешь? – гневно спросил он. – Разве кто-нибудь поверит в произошедшее с тобой чудо, если ты забавляешься с первым, кто попадется на пути?

Тереза, красная от стыда, со страхом смотрела на него. Она никогда не видела Алкуина в такой ярости.

– А если тебя кто-нибудь видел? А если Хоос начнет повсюду трубить об этом?

– Я… Я не…

– Ради всего святого, Тереза! Твоя мачеха видела, как он выходил отсюда, так что не притворяйся невинной овечкой.

– Простите меня… – Девушка разрыдалась. – Я люблю его.

– Ах, значит, любишь? Так выходи за него замуж и рожай детей! Или пойди на рынок и объяви во всеуслышание, что спишь с Хоосом, что недавно воскрешенная нашла себе более подходящего ангела и что часовня, которую собираются воздвигнуть, будет воздвигнута в честь шлюхи.

От волнения Алкуин даже не мог стоять и сел. Тереза не знала, что сказать, а ее собеседник постукивал пальцами по стулу, сурово глядя на нее. Наконец он поднялся.

– Ты должна прекратить видеться с ним, по крайней мере на какое-то время, пока страсти не улягутся и все не позабудут о пожаре.

Тереза потерянно кивнула.

Алкуин укоризненно покачал головой, благословил ее и, не сказав больше ни слова, вышел.

Через несколько минут явилась Рутгарда. Она переночевала в доме своей сестры и дожидалась, когда Алкуин уйдет. Хотя женщина была гораздо ниже падчерицы, она схватила ее за плечи, с силой тряхнула и сказала, что у нее нет головы на плечах, поскольку своим поведением она не только себя подвергает опасности, но и подыгрывает тем, кто обвиняет Горгиаса в убийстве. Рутгарда наговорила ей столько обидных слов, что Терезе хотелось оглохнуть. Она любила отца, но всему есть предел, и сейчас она предпочла бы, чтобы Вюрцбург испарился, все жители до последнего исчезли, и она осталась наедине с Хоосом. Ей было все равно, что о ней будут говорить или думать, что ее ждет, – она хотела быть рядом с ним. Нужно умолить любимого покинуть это ужасное место, вернуться в Фульду и жить припеваючи на своих землях со своими рабами до самой старости, без всяких козней и страхов.

Долго не раздумывая, она бросила Рутгарду, накинула на себя старую сутану и выбежала на улицу, где смешалась с толпой слуг, вместе с ними вышла за ворота крепости и поспешила к королевским амбарам.



Амбары находились на высоком холме на северной окраине города. Они были обнесены толстой стеной и соединялись с крепостью подземным ходом. Обычно в них можно было попасть только по туннелю, и лишь в случае крайней необходимости открывали ворота, которые вели прямо в крепость. Добравшись до места, Тереза увидела у входа огромную толпу, ожидавшую раздачи зерна. Делать нечего, придется ждать, пока откроют ворота, так как Хоос наверняка находится там. Незаметно для себя девушка оказалась внутри потока, который понес ее вперед. Люди, предусмотрительно запасшиеся мешками и котомками, свистели, толкались и напирали так, что грозили снести ворота. Иногда от самых сильных тычков среди сутолоки образовывались небольшие островки свободного пространства, однако толпа вновь затапливала их. Терезу швыряло так, будто она не человек, а тряпичная кукла. Она испугалась, что ее затопчут, но тут у нее оторвался капюшон, и кто-то узнал ее.

Словно подчиняясь какой-то сверхъестественной силе, толпа моментально отступила, люди перестали толкаться и с изумлением взирали на Терезу. Она не знала, что делать, и вдруг услышала чей-то голос.

Выкрикивая обращенные к ней угрозы, Корне заставил собравшихся расступиться и подошел к Терезе, которая стояла, не в силах пошевелиться, словно загипнотизированная змеей мышь. Он сделал движение, будто собирался отвесить поклон, но вместо этого поднял камень и ударил девушку по голове. К счастью, стоявшие рядом не позволили ему нанести удар еще раз и отнесли Терезу к амбарным воротам, где передали караульным.

Вскоре появились Хоос и Ценон, которого известили о случившемся, поскольку кровотечение не прекращалось. Врач достал из мешка грязные ножницы и хотел отрезать волосы, но девушка не разрешила – пришлось отодвинуть волосы расческой, после чего стала видна небольшая рана. По словам Ценона, она была не опасной, тем не менее врач смазал ее какой-то жидкостью, так что Тереза вскрикнула от боли, и наложил компресс.

Пока Ценон держал у ее головы смоченную в холодной воде тряпку, перед глазами девушки сверкнуло рубиновое ожерелье, которое она тут же опознала как отцовское. Тереза надеялась, врач немного отдвинется, чтобы получше рассмотреть его, однако тот стоял в одном положении, загораживая драгоценность руками. Наконец, когда он нагнулся за мешком, рубины снова сверкнули. Сомнений больше не было.

Тереза подождала, пока Хоос уйдет, и поспешила за Ценоном. Она нагнала его в полутемном коридоре, освещенном редкими факелами, который соединял амбар с крепостью. Врач шел нога за ногу, то ли подвыпивший, то ли чем-то подавленный, что, впрочем, было его обычным состоянием. Увидев девушку, Ценон удивился, а когда она схватила его за отворот рубахи, вообще потерял дар речи.

– Где ты это взял? – без всяких объяснений спросила Тереза.

– Да что с тобой, черт возьми? – Ценон оттолкнул ее, и она упала, однако тут же вскочила и напустилась на него с угрозами.

– Сумасшедшая! У тебя что, от удара в голове помутилось?

– Где ты взял ожерелье? – не отставала девушка.

– Оно мое. А теперь убирайся, не то будешь зубы с земли подбирать.

Тереза не сводила с него гневного взгляда.

– Ты ведь знаешь моего жениха, Хооса Ларссона, правда? Он здесь, на другом конце туннеля. – Тереза с силой рванула на себе платье, обнажив одну грудь. – Отвечай сейчас же, или я крикну, и он убьет тебя.

– Ради Бога, прикройся, не то нас обоих сожгут на костре.

Тереза попыталась закричать, но Ценон зажал ей рот. Он дрожал, словно побитая собака, и умоляюще смотрел на девушку, призывая ее молчать. Только когда она взглядом дала понять, что согласна, врач отпустил ее.

– Мне дал его твой отец, – наконец признался он. – А теперь оставь меня в покое, бесстыдница.

Однако Тереза заставила его рассказать, как все было, и Ценон нехотя поведал, что по приказу Генсерика пользовал Горгиаса в каком-то заброшенном амбаре. Он убеждал девушку, что просто хотел помочь, и получил ожерелье в качестве платы за свои услуги, однако об ампутации руки умолчал. На вопрос о том, где сейчас скрывается Горгиас, врач ничего не мог ответить, и тогда она потребовала отвести ее в тот амбар.

Ценон попытался ускользнуть, однако Тереза не пустила его, и он решил действовать иначе.

– Какие красивые грудки, – глупо ухмыляясь, сказал врач и попытался дотронуться до них. – Дай подержаться, и я тебя, так и быть, отведу.

Тереза отступила и быстро прикрылась. Если бы она могла, то отвесила бы ему пощечину.

– Слушай, ты, распутник поганый! Ты сейчас же меня туда отведешь и только попробуй прикоснуться – сгоришь как миленький.

Девушка не была уверена в действенности своих угроз, однако стоило ей сказать, что она обвинит его в краже ожерелья, как глупая ухмылка тут же исчезла с лица Ценона, он вытянулся, словно ему палку в зад воткнули, и согласился показать ей то место.

Поправив одежду, Тереза отобрала у врача мешок, чтобы сойти за его помощника, и они незамеченными покинули крепость через боковой выход.

Следуя за Ценоном, девушка видела, что он очень волнуется, будто ему не терпится побыстрее добраться до того амбара и покончить с этой комедией. Когда они почти дошли, врач остановился, махнул рукой в сторону нужной постройки и повернул было назад, но Тереза велела ему подождать, и Ценон повиновался, в сердцах пнув валявшийся на дороге камень.

Девушка приблизилась к наполовину заросшему бурьяном зданию, до которого, казалось, дотронься – и оно развалится. Тем не менее она осторожно приоткрыла дверь, вошла и чуть не задохнулась от жуткой вони. Отбиваясь от туч насекомых, она пыталась сдержать тошноту, но безуспешно. Через несколько минут она снова двинулась вперед в полутьме, надеясь отыскать хоть какой-нибудь признак присутствия отца. Вдруг она на что-то наткнулась, взглянула вниз, и сердце у нее заколотилось – среди сухой листвы торчала наполовину сгнившая рука, будто взывая о мести.

В ужасе Тереза выскочила на воздух, и ее опять вырвало. Боль и гнев душили ее.

– Ты убил его, подлец? – Она с кулаками набросилась на врача. – Убил, чтобы украсть ожерелье? – И Тереза безутешно разрыдалась.

Ценон попытался успокоить ее. Он и забыл, что оставил на земле ампутированную руку, поэтому теперь пришлось рассказать правду. Тереза в недоумении смотрела на него.

– Что произошло потом, я не знаю, – признался врач. – Генсерик попросил отвести их в одно место, где я их и оставил, а сам вернулся в город.

– Куда ты их отвел?

Ценон сплюнул и пристально взглянул на девушку.

– Я тебе покажу и уйду.



Вдоль крепостных стен они добрались до того места, где начинались скалы, и Ценон показал Терезе скрытый плющом вход. По другую сторону стены угадывались очертания какой-то постройки, видимо крепости. Врач тут же развернулся и исчез, оставив девушку одну у двери.

Терезе пришлось потрудиться, чтобы открыть ее, так как от сырости дерево разбухло и вдавилось в каменный косяк. Однако с третьей попытки дверь все-таки поддалась, и девушка очутилась в часовне, где, похоже, в свое время состоялось небольшое сражение. В проникавшем через дверной проем свете была видна разбросанная по полу мебель, а слабый ветерок шевелил обрывки пергамента, похожие на сухие листья. Тереза обследовала все до последнего уголка, но не нашла ничего, что могло бы помочь ей. Вдруг она заметила дверцу, которая вела в келью, – ту самую, где держали взаперти Горгиаса. Девушка осторожно вошла и обнаружила сваленные в беспорядке письменные принадлежности, без сомнения, отцовские.

С замиранием сердца она подбежала к Библии в изумрудном переплете, где ее отец обычно хранил самые важные документы. «Если со мной что-нибудь случится, ищи в ней», – неоднократно наставлял он дочь.

Тереза схватила Библию, даже не заглянув внутрь, и собрала все попавшиеся на глаза кусочки пергамента. Также она взяла палочку для письма, перья и вощеную табличку. Последний раз оглядев помещение, она сломя голову бросилась оттуда, словно дьявол гнался за ней в надежде похитить душу.

По возвращении в крепость Тереза столкнулась с Алкуином. Она попыталась уйти от ответа на вопрос, где была, однако монах цепко взял ее за руку и отвел в укромное место.

– Ходила искать отца, – ответила Тереза, вырывая руку.

Алкуин поверил ей. В конце концов, не может же он бесконечно удерживать ее внутри крепостных стен.

– Удалось ли тебе что-нибудь выяснить?

Девушка печально покачала головой. Тут Алкуин заметил рану от удара камнем, и ей пришлось рассказать о столкновении с Корне. Затем монах попросил следовать за ним.

В скриптории, когда она села, Алкуин еще некоторое время в молчании ходил из угла в угол, словно сомневаясь, стоит ли ей рассказывать о случившемся.

– Ну ладно, – наконец решился он. – Однажды я заставил тебя кое-что пообещать, но ты не сдержала слово, поэтому теперь мне нужно быть уверенным, что эту чрезвычайно важную тайну ты сохранишь.

– Еще одно чудо? Простите, но я по горло сыта вашими выдумками.

– Послушай меня, – Алкуин сел. – Есть вещи, которых ты пока не понимаешь. Любовь не бывает ни абсолютно чистой, как ты ее себе воображаешь, ни абсолютно порочной, что бы я тебе ни говорил. Точно так же и люди не могут быть только недобрыми и грешными или праведными и милосердными. Их поступки зависят от их устремлений и желаний, а иногда – и гораздо чаще, чем может показаться, – от присутствия злого начала. – Алкуин поднялся и вновь принялся бродить по скрипторию. – Настроения людей так же переменчивы, как погода: то она теплая, солнечная, урожайная, а то ветреная, студеная и лютая, будто враг. Что есть истина, а что – ложь? Обвинения, которые выдвигает против тебя Корне, подтвержденные его родственниками и друзьями, или версия событий, которую защищаешь ты, считая ее единственно верной, а себя – невиновной? Скажи, Тереза, не кроется ли в твоей душе злоба или обида?

Девушка прекрасно знала, кто виноват, однако предпочла промолчать.

– Что касается чудес, – продолжил Алкуин, – то я пока не видел ни одного. По крайней мере такого, которое полные невежды сочли бы чудом. Однако подумай: как доказать, что ты действительно не воскресла? Ведь что-то вытащило тебя из огненного ада, и направило в горы, и заставило повстречаться с Хоосом и тем охотником, которые тебя спасли, с проституткой, которая тебя приютила, и со мной, когда ты искала врача? Неужели ты полагаешь, что тут обошлось без Божественного вмешательства? – Алкуин внимательно посмотрел на девушку. – В конце концов, я лишь пытался защитить тебя, сочинив историю про чудо, но, уверяю тебя, мной руководил Всевышний. Он предначертал твою судьбу, о которой ты даже не подозревала, которая открылась тебе только сейчас и в которой твой отец всегда играл большую роль.

Тереза глубоко задумалась. Кое-чего она не понимала, но слова Алкуина показались ей искренними. Монах подошел к столу, где обычно работал Горгиас, оперся о него обеими руками, а когда убрал, на пыли остались четкие следы.

– Твой отец сидел на этом самом месте, здесь провел он последние месяцы, трудясь над документом, важность которого для христианства трудно переоценить. А теперь ответь – готова ты принести клятву?

Тереза, немного напуганная, кивнула и повторила вслед за Алкуином, что никогда, даже под страхом вечной муки, не расскажет того, что узнает об этом документе, после чего благоговейно поцеловала Библию, на которой клялась. Хоос, естественно, тоже ничего не должен знать. Затем Алкуин положил Библию туда, где остались следы его рук, и стал рассматривать следы, оставленные палочками для письма Горгиаса. Спустя несколько минут он попросил Терезу тоже взглянуть на них.

– По словам Уилфреда, твой отец исчез около месяца назад, а Генсерик погиб примерно две недели спустя. Что ты можешь сказать об этих отпечатках?

Тереза внимательно их рассмотрела – вот следы от рук Алкуина, вот от палочек, а вот еще два, маленьких и продолговатых.

– Не знаю… просто следы на пыли.

– Взгляни еще раз: следы моих рук совершенно чистые, а эти два, – он указал на продолговатые, – по форме похожие на следы от палочек, уже начали покрываться тонким слоем пыли…

– И что?

– Эти следы разные – не по форме, а по количеству собранной пыли. На левом, более длинном, ее больше, чем на правом, более коротком. – Алкуин взял ящичек, где Уилфред хранил палочку, извлеченную из тела Генсерика, достал ее и приложил к маленькому следу. – Здесь слой пыли более тонкий, следовательно, короткую палочку, которую я держу в руке и которой был умерщвлен Генсерик, взяли со стола позже, чем длинную. – Он подошел к столу, где обычно лежали книги. – А на следах от книг пыли столько же, сколько на следе от длинной палочки. Уилфред уверял меня, что кодексы и палочки исчезли отсюда вместе с твоим отцом, однако теперь мы знаем, что короткую, послужившую орудием убийства, отсюда забрали спустя несколько дней.

– А это значит…

– Обрати внимание: из скриптория пропали не только книги, но и чернильницы, перья, порошок для просушивания, то есть все то, что требовалось твоему отцу для работы над документом. Причем на всех следах пыли столько же, сколько на оставшемся от длинной палочки, из чего напрашивается вывод, что и ее, и все остальные принадлежности, кроме короткой палочки, взяли отсюда одновременно. И тем не менее позже короткая палочка тоже пропала, хотя сразу после исчезновения твоего отца Уилфред запер скрипторий. Кто-то, но не Горгиас, забрал ее, чтобы воткнуть в Генсерика.

– Но почему ему понадобилась именно палочка?

– Естественно, чтобы обвинить твоего отца. Более того, я уверен, что коадъютора сначала убили и только потом проткнули.

– Но как вы можете это утверждать?

– Под предлогом причащения тела Генсерика священным реликвиям я извлек из земли гроб и осмотрел одежду покойного. Если бы от всех его вещей не разило мочой, перед похоронами одежду наверняка сменили бы, но мне повезло, и я обнаружил на животе отверстие от палочки. При таком ранении он должен был умереть, истекая кровью, но, как ни странно, на одежде было лишь небольшое пятно.

– Ничего не понимаю…

– По-моему, все ясно. Сердце гонит кровь, та вытекает из раны, и человек погибает от кровотечения, однако у мертвеца ничего подобного не происходит.

– Вы хотите сказать, Генсерик умер как-то иначе, а потом кто-то попытался представить это как убийство?

– Не умер как-то иначе, а был убит как-то иначе, – уточнил Алкуин.

Оказывается, монах исследовал также остатки рвоты на одежде коадъютора, однако установить, что это за яд, ему не удалось.

– Его отравили, это несомненно.

Тереза с облегчением вздохнула. Она даже думала рассказать об открытиях, сделанных во время путешествия с Ценоном, но почему-то решила немного подождать. Тем временем Алкуин, собирая кодексы и приводя в порядок скрипторий, продолжал обдумывать свою теорию, время от времени что-то бормоча.

– Тот, кто проник сюда, и является убийцей Генсерика, – неожиданно заявил он.

– Вы имеете в виду Уилфреда?

– Бедняга Уилфред – калека, к тому же ключи были не только у него, но и у того же Генсерика.

– И?

– Пока я только пытаюсь понять, что к чему… А теперь, когда ты все знаешь, я хочу тебе кое-что предложить.

Алкуин повторил, что до своего исчезновения Горгиас работал над документом IV века, имеющим жизненно важное значение для папства и Карла Великого. В нем император Константин признавал превосходство римской церкви над другими патриархатами, тем самым предоставляя папе возможность управлять всем христианским миром.

– Твой отец делал копию этого документа, в свое время сильно поврежденного, но закончить не успел. Однако документ нам очень нужен, а уверенности в том, что твой отец скоро появится, у нас нет.

– Что вы имеете в виду? – не вытерпела Тереза.

– Не пойми меня превратно. Я имею в виду только то, что документ должен быть отправлен в Рим и вечно ждать мы не можем. Ты умеешь писать по-гречески и в состоянии закончить работу за него. А я за это обещаю заняться поисками твоего отца и не прекращать их, пока не найду.

– Но почему я, а не кто-то другой?

– Потому что никто не должен знать об этом деле, а найти кого-то еще, кто без ошибок писал бы по-гречески и кому можно доверять, чрезвычайно трудно.

Алкуин объяснил, в чем будет состоять ее работа, и в который раз подчеркнул, насколько важно ни с кем о ней не говорить.

– Даже с Уилфредом?

– Ни с ним, ни с другими. Ты будешь находиться здесь одна, а если спросят, чем ты занимаешься, скажешь, что переписываешь Псалтырь. Приходить будешь утром, уходить вечером, жить будешь в крепости. Я позабочусь, чтобы тебя не беспокоили, и попытаюсь отыскать твоего отца. Не мог же он исчезнуть бесследно.

Тереза согласилась и, несмотря на сомнения, все-таки поведала о своей прогулке с Ценоном, об ампутированной руке и расположенной в стене часовне.

– Говоришь, ее ампутировали? Боже мой, Тереза, почему же ты мне раньше не сказала?

Девушка пожала плечами.

Алкуин решил немедленно поговорить с Ценоном, а Терезу попросил прибраться в скриптории и подготовить список необходимых вещей, после чего она может вернуться в отведенное ей помещение. Документ он обещал принести сегодня же.



Ценона Алкуин нашел в таверне на главной площади – тот уже сильно набрался и почти лежал на груди у какой-то тощей женщины. Завидев вошедшего, она порылась в карманах лекаря и молча скрылась. Место для разговора было не совсем подходящее, поэтому Алкуин убедил Ценона покинуть заведение, а на улице вылил на него кувшин холодной воды, чтобы тот немного пришел в себя и смог поподробнее рассказать о случившемся.

– Клянусь, с Генсериком у меня нет никаких дел, я только отрезал руку Горгиасу, и всё, – оправдывался Ценон.

Алкуин помрачнел. Он надеялся, что Тереза ошиблась, однако если руку действительно ампутировали, без врачебной помощи Горгиасу грозила гибель. Ценон подтвердил, что именно Генсерик велел ему заняться писцом.

– А самого Генсерика на следующий день нашли мертвым, – подытожил Алкуин.

Однако Ценон сомневался, что убийцей мог стать Горгиас.

– Он потерял слишком много крови, – покачал головой врач.

Алкуин согласился с ним.

– Не заметили ли вы чего-нибудь странного в поведении коадъютора? Может быть, он плохо себя чувствовал, у него кружилась голова? – Алкуин очень рассчитывал, что вино развяжет Ценону язык.

– Теперь я вспомнил, что он был будто пьяный, хотя никогда не пил. А еще у него было что-то с рукой – она покраснела, словно была чем-то обожжена или исколота.

Больше Ценон ничего не мог добавить, сказал только, где находятся амбар и вход в часовню, и нетвердыми шагами направился назад в таверну.

Алкуин без труда нашел оба места. В часовне не оказалось ничего интересного, зато в амбаре, благодаря разным мелочам, он сумел восстановить картину произошедшего. Вернувшись в крепость, он обнаружил у входа толпу возбужденных людей и на вопрос, в чем дело, получил ответ, что караульные закрыли ворота и никого не пускают.

– Я Алкуин Йоркский, – заявил он, однако стражник обратил на него не больше внимания, чем на какого-нибудь старьевщика.

– Сколько ни возмущайся, все равно не откроют, – заявил стоявший рядом парень, который так и норовил всех растолкать.

– Ни войти, ни выйти, даже собственных вояк не пускают, – добавил другой, похоже, давно находящийся здесь и потому более осведомленный.

Алкуин вскарабкался на пригорок, где стоял караульный, но тот, заметив его, пустил в ход палку. Спускаясь, Алкуин не смог сдержаться и принялся ругать обидчика, чем вызвал смех толпившихся вокруг крестьян.

Догадки высказывались разные, но точно никто не знал, что случилось. Одни говорили, что началась чума, другие – что саксы напали, а кто-то утверждал даже, что опять нашли заколотых парней. Алкуин уже собирался отправиться в ближайшую церковь, когда на стене появился Исам. Монах быстренько забрался на бочку и начал махать руками. Исам узнал его и приказал немедленно пропустить.

– Можно узнать, что происходит? – набросился на молодого человека Алкуин. – Этот невежда меня ударил, – и он указал на стражника.

Исам взял его под руку и попросил пройти с ним в оружейный зал, а по дороге поведал, что в крепость проник дьявол.

– Ничего не понимаю. Дочери Уилфреда? Что с ними?

– Они пропали сегодня утром.

– О Боже! И из-за этого такой переполох? Сидят где-нибудь в углу со своими куклами. Вы спрашивали у кормилицы?

– Ее тоже не могут найти, – мрачно произнес Исам.

В зале слуги, воины и монахи роем вились вокруг Уилфреда. Большинство шепотом обсуждали последние сплетни, кое-кто пребывал в полной растерянности. Исам и Алкуин направились прямиком к графу, сидящему в своем кресле на колесах.

– Есть новости? – с нетерпением спросил он Исама.

Тот сообщил, что его люди стоят на всех ведущих в город и из города дорогах, что организованы поиски на конюшнях и огородах, в амбарах и отхожих местах… Если девочки в крепости, их обязательно отыщут. Уилфред горестно кивнул и с надеждой посмотрел на Алкуина.

– Я только что узнал, – будто оправдываясь, сказал он. – Вы осмотрели все комнаты?

– Даже стены простукали. Всемогущий Боже! Вечером они выглядели такими довольными, такими спокойными…

Граф объяснил, что малышки всегда спали с кормилицей, одинокой женщиной, от которой никогда не было никакого беспокойства.

– До сегодняшнего дня, – добавил Уилфред и запустил стаканом в очаг.

Исам приказал опросить всех находящихся в крепости людей, особенно слуг, а также родственников и знакомых кормилицы. Алкуин решил еще раз проверить все помещения, и Уилфред велел слуге сопровождать его.



В комнате, куда вошел Алкуин, все было перевернуто вверх дном, и слуга подтвердил, что беспорядок связан с недавними поисками, а вообще-то кормилица – женщина очень аккуратная.

– Ты был тут, когда осматривали комнату?

– Да, стоял у этой самой двери.

– А какой комната была до осмотра?

– Чистая и прибранная, как всегда.

Алкуин попросил слугу помочь ему собрать вещи, которые люди Уилфреда, надеясь непонятно что обнаружить, выкинули из двух сундуков. Тот, что побольше, принадлежал девочкам, поменьше – кормилице. Мужчины рассортировали детские и взрослые чулки, обувь и одежду и положили их на место. Затем Алкуин подошел к грубо сколоченному столику, на котором обнаружил начищенную металлическую тарелку, служившую зеркалом, костяную гребенку, несколько шнурков, пару застежек для одежды, два пузырька с маслами, один поменьше с душистой розовой водой, кусок мыла и таз для умывания. В соседнем зале стояли две квадратные кровати внушительных размеров: кормилицына – у окна, девочек – у противоположной стены. Алкуин остановился возле первой и обнюхал ее, будто охотничья собака.

– Не знаешь, у кормилицы был какой-нибудь мужчина? – спросил он, снимая с одеял волосы.

– Откуда мне знать. – Слуга был явно удивлен.

– И то верно. – Алкуин поблагодарил его. – Можешь запирать дверь.



По дороге к скрипторию он столкнулся с Терезой, такой испуганной, что она не сразу узнала его. По-видимому, ее комнату тоже осматривали, учинив там страшный беспорядок. Алкуин сообщил, что девочки-близнецы исчезли и поэтому крепость закрыта.

– Значит, моя мачеха не может попасть внутрь.

– Надеюсь, как только девочки появятся, всё наладится. А теперь пойдем в скрипторий, мне нужна твоя помощь.

Оказалось, в скриптории тоже побывали.

Алкуин стал собирать разбросанные кодексы, а Тереза – расставлять мебель. Покончив с этим, он сел, попросил девушку принести свечу, вытащил из кармана какую-то тряпку и положил на стол.

– Волосы? – в изумлении спросила Тереза.

– Да, но при таком свете я не могу как следует разглядеть их, – посетовал Алкуин. – Мне кажется, они разные.

Девушка придвинула свечу так близко, что воск капнул на волосы, и Алкуин велел ей быть осторожнее. Пришлось извиниться.

Тереза различила волосы трех типов: тонкие коричневатые; слегка волнистые, более короткие и темные; похожие на вторые, но светлее.

– Короткие – это… – девушка покраснела.

– Да, я тоже так думаю, – согласился Алкуин.

Ей даже пришлось умыться, но на лице все равно было написано отвращение. Пока она вытирала руки, Алкуин поделился с ней своими умозаключениями.

По-видимому, кормилица считалась женщиной чистоплотной, аккуратной, заботливой по отношению к дочерям Уилфреда и без любовных связей; во всяком случае, никто о них не знал. Об этом свидетельствовали ее скромная одежда, чистое, без краски, лицо и то, с каким удовольствием она занималась девочками. Однако в комнате, которую она делила с малышками, нашлись украшения, благовонные масла, духи и дорогие наряды, что больше пристало богатым девушкам на выданье. Кормилица же была взрослой женщиной и не имела возможности покупать подобные товары, если только для их приобретения не прибегала к какому-то незаконному заработку.

– Возможно, и так, а возможно, это подарки, – заметила Тереза.

В любом случае, сказал Алкуин, она не так внимательна к девочкам, как кажется, особенно если учесть, что она делила ложе с еще не старым лысым мужчиной, относящимся к лицам духовного звания.

– Но как вы это узнали?

– По волосам, конечно. Темные принадлежат кормилице: длинные – с головы, короткие волнистые – сама понимаешь, откуда. Седоватые – мужские, но поскольку более длинных седых мы не нашли, значит, он лысый. А не старый потому, что в противном случае вряд ли так кувыркался бы в постели.

– А то, что он – лицо духовное?

– По запаху ладана на одеялах, который передался от его сутаны.

Тереза, как всегда, смотрела на Алкуина с изумлением, но он не обратил на это внимания и стал рассказывать о встрече с Ценоном. Часовня, куда отвели Горгиаса, должна обязательно соединяться с внутренней частью крепости. Несомненно также, что его держали там взаперти, судя по мискам с остатками еды.

В этот момент кто-то постучал в дверь. Оказалось, стражник пришел за Алкуином.

– Зачем я понадобился?

– Нашли кормилицу – она утонула в колодце во внутреннем дворе собора.



Когда Алкуин подошел к колодцу, несколько мужчин как раз вытаскивали разбухшее тело с помощью копий, и оно, перевалившись через край, рухнуло на камни, словно мешок с салом. Одежда была расстегнута, являя взору большие груди, дряблые от долгого кормления девочек. Отодвинув труп, Исам заглянул в колодец и успокоил Уилфреда, что его дочерей там нет. Затем тело отнесли на кухню, где после тщательного осмотра Алкуин установил, что женщину сначала задушили и лишь потом бросили в колодец. Ногти у нее были обломаны, но следов от них на коже не было, следовательно, она могла сломать их при падении. Волосы на лобке были идентичны найденным в постели. Ничего интересного в ее темной одежде и переднике Алкуину обнаружить не удалось. Лицо ее было опухшим, но чистым – ни мазей, ни масел. Закончив, он велел накрыть покойную и попросил у Уилфреда разрешения поговорить с ним наедине.

Когда они остались вдвоем, Алкуин сообщил графу, что, по-видимому, кто-то из духовных лиц соблазнил кормилицу с целью похищения детей, но она, судя по всему, о намерениях своего возлюбленного не знала.

– Почему вы так уверены?

– Потому что в противном случае она подготовилась бы к бегству, а все ее вещи на месте.

– Возможно, на нее напали. Боже мой, я ничего не понимаю! А этот человек, о котором вы говорите, вы уже кого-нибудь подозреваете?

Алкуин сказал, что он не стар, но и не молод, лыс и имеет доступ в церковь.