– Тогда и вы меня простите, Анастасия Митрофановна.
– Да за что, милая?
– За гордость… Что ни разу после свадьбы не пришла, не поговорила.
– Ну и ладно, и ладно… И хорошо, милая… Чаем-то угостишь свекровку, поди? А я вот тебе вареньице абрикосовое принесла… И малиновое еще, и вишневое… Ты какое больше всего любишь?
– Вишневое…
– И я тоже. Вот и почаевничаем сейчас…
Весной Иван начал строить дом. Варя всячески его поддерживала, даже капризничать перестала. И с родителями Ивана отношения наладились. В качестве свекрови Анастасия Митрофановна была довольно покладистой, в их семейную жизнь с советами не лезла. А свекор Алексей Васильевич уж и не знал, как Варе угодить… И свежей рыбки с рыбалки занесет, и по хозяйству бежит помогать, пока Иван на стройке. А однажды попросил виновато:
– Варенька, ты ведь нам дочка теперь… Может, станешь свекровку мамой называть, а? Я понимаю, что нынче такие обычаи не в чести, но все же… Может, переломишь себя, а? А ей-то уж как приятно будет! Или все еще сердишься на нас?
– Что вы, Алексей Васильевич, совсем не сержусь. А мамой Анастасию Митрофановну назвать… Нет, не смогу. Это вряд ли у меня получится. Просто у меня мама умерла рано, и мне как-то… Неловко, что ли. Вроде как я ее обижаю.
– А, ну тогда ладно. Да ведь я и не настаиваю, что ты… – застеснялся свекор. – Лишь бы в семье мир был, а больше ничего и не надо. Ну ладно, я к Ваньке побег… Он, поди, на стройке без меня не справляется, молод еще. Дом построить – это тебе не на мотоцикле гонять…
Но Иван справлялся со строительством самостоятельно и довольно успешно. К лету уже была видна глазу его деятельность – выросли стены первого этажа, и наемная бригада готовилась к дальнейшим трудовым подвигам. Иван похудел, смотрел на Варю синими глазищами, докладывал ей каждый вечер, как продвигается строительство. И просил Варю не волноваться, беречь дочку…
Да, они ждали дочку. Даже имя ей уже подобрали – Ярослава. Яся.
– Почему Ярослава? – удивлялась Инна Борисовна с улыбкой. – Мне кажется, это слишком претенциозно, Варь…
– Почему претенциозно? – не соглашалась Варя. – Наоборот, нормально. Она будет похожа на Ивана – высокая, статная, и глаза у нее будут синие. Представляете? Настоящая Ярослава!
– Ну да, ну да… А фамилия у нее будет Мышкина. Представляешь, какое разногласие с именем? В школе же дразнить будут.
– Да, с фамилией нам с ней, конечно, не повезло… Я хотела себе свою фамилию оставить, да подумала, что Иван бы такого не понял… Потому что семья есть семья, он Мышкин, и жена должна быть Мышкина. Пришлось мне на жертву пойти, что ж…
– Ах ты, моя несчастная! – засмеялась Инна Борисовна, глядя на Варю. – Дай бог, чтобы это была самая большая жертва в твоей жизни…
В конце июля Варя родила. Девочка оказалась совсем на Ивана непохожей, личиком вышла в ее породу, но она все равно назвала ее Ярославой. Иван даже успокаивал ее, как умел:
– Так у маленьких еще ж ничего не понятно, Варь… Еще изменится все… Вырастет, и на меня станет похожей…
Варя согласно кивала, но не могла рассказать Ивану всей правды. Дело было в том, что когда-то они с Максом в полушутливой беседе уже пытались выбрать имя для дочки… Как и почему зашел этот разговор, Варя уже не помнила. Он вообще был очень абстрактным, этот разговор. Вроде того – может быть, когда-нибудь, и вовсе не исключено, что будет у них ребенок… И обязательно будет девочка. И они непременно назовут ее Ярославой. И даже понятно, что Макс об этом шутливом выборе имени тут же забыл. А она, выходит, не забыла. Не отпустило ее прошлое, выходит.
А может, оно вообще было ни при чем, это ее прошлое. Просто имя было красивое – Ярослава, как-то сразу в душе прижилось. И теперь душа словно потребовала – назови Ярославой, и все тут! А Иван вообще никогда ее желаниям не сопротивлялся, тут и говорить не о чем. Ярослава так Ярослава. Да хоть горшком назови, все равно нежно и преданно любить будет.
Поздней осенью Иван закончил строительство, и они торжественно переселились в новый дом. Родители Ивана поднатужились с деньгами да еще и с новой мебелью им помогли… И новоселье справили на славу. Как говорится, живи да радуйся.
Варя очень старалась радоваться, но отчего-то полной и стопроцентной радости не получалось. А может, она вообще не умеет радоваться? Но ведь раньше могла… В те годы своего безмятежного студенческого счастья, своей такой же безмятежной любви… А может, она тогда уже израсходовала лимит положенной ей жизненной радости? А сейчас…
Ну что сейчас, что? Ведь все у нее хорошо! Все удалось, все по плану! И дом большой, и муж замечательный… Вон как он с малышкой возится, глазами от счастья сияет – любая женщина ей позавидует. Чего, чего ей еще не хватает? Любви? Того самого чувства прыжка, как в балете? Но ведь не сказать, что она Ивана совсем не любит… Любит, конечно. А эта душевная недосказанность – всего лишь каприз, который придушить на корню надо… И жить, и радоваться! Не всем же дается в этом смысле тот самый пресловутый прыжок! Можно и в пятом ряду кордебалета чувствовать себя вполне счастливой…
* * *
Яся росла крепким здоровым ребенком, и к неполным пяти годам и впрямь будто прорезались в ее личике черты Ивана. Анастасия Митрофановна так вообще сразу считала, что внучка полностью в их породу пошла, и души в ней не чаяла. А однажды в порыве нежности вдруг высказалась от души:
– А хорошо ведь, что Ванька на тебе женился, а не на Машке… Она бы всю породу нашу в дитенке перебила, ага… Оно ведь как обычно бывает? Кто больше любит, тот и породу дает…
Сказала и прикусила язык, и глянула на Варю испуганно. И продолжила, будто извиняясь:
– Я недавно видела ее, Машу-то… Так и живет с родителями, замуж не вышла. Так сухо со мной поздоровалась, мимо прошла… Как будто я виновата в чем…
– Вы же вроде раньше дружили с Машиной матерью, как я помню?
– Так раздружились, это ж понятно… Не простили они нам… Ну, да что об этом толковать, дело прошлое! Зато какая у меня внученька растет, чистое загляденье! Спасибо тебе за внученьку, Варюша!
– Да мне-то за что… Вам за все спасибо… Так нам с домом помогли!
– Да живите на здоровье, еще рожайте! Сынок наш с тобой счастлив, нам и в радость! А что ж сестрица твоя, так и не соберется к нам в гости?
– Почему? Осенью обещала приехать. Ей осенью отпуск обещали наконец.
Ольга и впрямь никак не могла приехать, работала много. Но в разгар осени все же собралась, и они с Иваном встречали ее в Реченске на вокзале.
Обнялись, расцеловались. Ольга оглядела ее удивленно:
– Какая ты стала, Варь…
– Какая?
– Совсем взрослая… И красивая такая, румяная… И поправилась немного. Но тебе идет, правда! А я? Сильно изменилась или не очень? Постарела, наверное?
– Да ладно, идем быстрее, а то на «Ракету» опоздаем! Дома наговоримся!
На самом деле никуда они не опаздывали – время было. Просто Варя не захотела отвечать на Ольгин вопрос.
Конечно, Ольга изменилась. И не в лучшую сторону. Глаза уставшие, улыбка жалкая. И сама – будто жизнью прибитая… Видать, не слишком счастливо складывалась ее замужняя жизнь. Хотя по телефону рапортовала – все хорошо, мол, все отлично…
А через три дня гостевания на свежем воздухе Ольга будто оттаяла – и румянец на щеках появился, и нервная суетливость в движениях исчезла. Им так и не удавалось поговорить, все время рядом кто-то был. То Иван, то Яся, то родители Ивана в гости приходили, знакомиться с родственницей. Но однажды разговор все-таки состоялся, и начался он совсем не так, как предполагала Варя.
– Ты что, Ивана совсем не любишь, да, Варь? – тихо спросила Ольга, поднимая глаза на Варю.
– Почему ты так решила? – опешила от ее вопроса Варя.
– Ну, видно же… Ты так строга с ним, сурова даже… Иногда такое чувство, что ты едва сдерживаешься, чтобы не накричать… Все так плохо, да, Варь?
– Да не придумывай, Оль! Все у меня хорошо. Да и нормально я с Иваном разговариваю, тебе показалось! Я же никогда не была особенно сентиментальной, что ты…
– А вот и нет. Ты другая была. И глаза по-другому смотрели. А сейчас… Я не узнаю тебя, Варь. Как же ты живешь без любви?.. Так ведь нельзя, что ты… Сама себя уничтожаешь…
– А я тебе говорю – не выдумывай! Я очень своей жизнью довольна! Да таких мужей, как мой Иван, еще днем с огнем поискать… И он меня очень любит, и я эту любовь чувствую, и очень ему за это благодарна. Иногда, знаешь, гораздо удобнее, когда тебя любят, а не наоборот… Вот ты любишь своего Олега, и что? Я бы по твоему виду не сказала, что ты очень счастлива!
Ольга ничего не ответила, потом вяло махнула ладонью, и Варя увидела, как задрожало ее лицо, как уголки губ поехали вниз. И спросила испуганно:
– Что, Оль, что? Я тебя обидела, да?
– Нет, не обидела… Просто ты права, Варь, ничего у меня с Олегом не вышло. Он ведь к жене вернулся неделю назад… И мне ничего не сказал – ни полслова… Я пришла домой, а там вещи его собраны. Все собрано, до последней мелочи. Весь день, наверное, собирался, пока я на работе была. Я сначала не поняла, думала, может, случилось что… Позвонила ему на мобильный, а он даже объяснять ничего не стал, просто проговорил сухо так, по-деловому – к жене, мол, вернулся, прости… У меня тут дети… Ну вот скажи, неужели нельзя было нормально все объяснить? Неужели я не поняла бы? Я ведь его так любила и понимала всегда… А он…
– Ну все, Оль, все… Ну и черт с ним, с твоим Олегом… Нашла о ком горевать! Ушел, и слава богу, здоровее будешь! Ну все, все, не плачь…
– Да вот и не все, Варь. Я ведь беременная, шесть недель уже.
– Да ты что? – ахнула Варя. – А Олег знает?
– Нет. Я ему не сказала. Думаю, он не очень бы обрадовался такой новости… А ты думаешь, надо было сказать, да?
– Не знаю, Оль… Это тебе решать…
– Вот и я не знаю. И вообще не знаю, то ли рожать, то ли не рожать… Вот, посоветоваться с тобой приехала.
– Рожать, Оль! Конечно, рожать! И не для Олега, а для себя! Да тут и думать нечего, что ты!
– Вот и я так же думаю… Все хоть не одна… А за тебя я очень рада, Варь, правда. И ты права, наверное, насчет любви… Наверное, в семейной жизни это не главное. А в некоторых случаях так вообще мешает. Человек же слепым и глухим становится, не замечает очевидных вещей… А вы, получается, сколько уже с Иваном живете?
– Так в следующем месяце будет пятилетие нашей свадьбы…
– Ух ты! Пять лет – это ж деревянная свадьба, первый маленький юбилей! Обязательно отмечать надо! Тем более есть куда звать гостей! Эх, если бы я знала, я бы отпуск на месяц позже взяла…
– Да ну, какой там юбилей… Еще и название такое смешное – деревянная свадьба!
– Да обязательно надо отметить, Варь! Вот я Ивану скажу… Надо же, как быстро время пролетело! Уже пять лет! Счастливая ты, Варь… Даже уезжать от вас не хочется, но меня только на неделю с работы отпустили…
– А чего так мало? Оставайся еще на неделю, скажешь, что заболела!
– Нет, не могу… Зачем зря начальника злить? Мне еще с этой работы в декрет уходить… Нет, лучше поеду. А вы с Иваном к юбилею свадьбы готовьтесь! Ага!
Ольга уехала, заразив их идеей деревянной свадьбы. И в самом деле, они так редко устраивают в своем доме праздники… Посидят в узком семейном кругу да разойдутся. А тут большое веселье можно устроить, с танцами!
Инна Борисовна тоже поддержала идею празднования деревянной свадьбы, всплеснула радостно руками:
– Ой, как хорошо, Варенька! И мой сынок приедет как раз в это же время! В кои-то поры собрался со всем своим многодетным семейством! Видимо, сезон в Лазаревском кончился, вот и собрался. Наконец-то я внуков увижу, господи! Ведь трое внуков, не абы как, а я их толком не вижу! А Света уже и четвертым беременная…
– Инна Борисовна… А вы ведь свою невестку не очень любите, правда? – вкрадчиво спросила Варя.
– Да как тебе сказать, даже не знаю… Она какая-то никакая вся, честное слово. Есть такие женщины – ни рыба ни мясо. Ничего им природа не дала. Зато в мужика вцепиться умеют намертво, тут уж им равных нет. И что в ней Антон нашел, не понимаю…
– Но ведь она спасла Антона, когда он тонул, правильно?
– Ну да, спасла… Но это же не повод, чтобы всю жизнь такой благодарностью рассчитываться… А она ведь прямо-таки заставила его рассчитываться! Когда в больнице после того случая на море лежал, она просто поселилась в его палате, и все… Будто бы на правах спасительницы… Я приехала, хотела его домой забрать, а она чуть в ноги мне не кинулась! Что вы, мол, не надо, ему же плохо будет в дороге, слаб еще! Нет, меня, конечно, подкупила ее забота, не скрою… Но я же не думала, что так далеко зайдет! И вообще… Они друг другу совершенно не пара. Мой Антон красавец парень, а эта Света… совершенно безликая… Зато вон детей рожает одного за одним! Намертво к себе Антона привязала! Сама себе мужа из моря вытащила русалка наша…
– А где они живут в Лазаревском? Дом большой?
– Да дом-то хороший, да… Он Свете в наследство достался. Она ведь круглая сирота с шестнадцати лет… Хорошо хоть дом не пропал. Антон еще понастроил вокруг него всяких сарайчиков, летом курортникам сдают. От моря всего несколько шагов… А она как сидела сиднем, так и сидит! Квашня квашней, господи!
– Наверное, вы все-таки предвзято к ней относитесь, Инна Борисовна. Каждая мать считает, что ее сын достоин лучшей партии.
– Ой, да вот сама увидишь, погоди… Они приедут, и мы все вместе заявимся на ваш праздник… Надеюсь, ты не против?
– Нет, не против… Приходите, конечно…
Именно в этот момент что-то дернулось у Вари внутри, разлилось по всему телу тревожным звоном. Что это, откуда?
Если б она знала тогда, что значит этот тревожный звон… Звон-предупреждение. Звон-предчувствие. Но ведь не знала…
* * *
– …Варь, а что подарить-то вам? – в который уже раз принималась спрашивать Инна Борисовна. – Насколько я понимаю, на деревянную свадьбу полагается и дарить что-то деревянное?
– Ой, Инна Борисовна, да не знаю я! – отмахивалась Варя. – Я вообще ни о каких подарках не думаю! Столько хлопот с этим событием…
– И хорошо, что много хлопот! Они ж приятные, эти хлопоты! Все-таки первый юбилей… Так что все-таки подарить-то? Всяких деревянных ложек да мисок вам и без того надарят, потом девать некуда будет… Может, из мебели что? Давай, мы вам красивый дачный набор на террасу купим? Там и стол большой такой, и диванчики деревянные, и кресло-качалка… Все в деревенском стиле выполнено, очень красиво и уютно.
– Так дорого ведь, наверное… Да и зима на носу…
– Ну и что – зима? Потом весны да лета не будет, что ли? А что дорого… Так не дороже денег, Варенька! Ты ж нам не чужая! Считай, мы с Сергеем самое активное участие в твоей судьбе приняли, правда?
– Да, это правда, Инна Борисовна. И я вам за это очень благодарна. Можно считать ваше участие в моей судьбе почти отцовским и материнским.
– Ой, все, Варенька, все… – замахала руками Инна Борисовна. – Иначе слезу пущу… Значит, договорились насчет набора для террасы? Тогда мы его заранее купим да привезем… И для размещения гостей пригодится, и большой стол всегда в хозяйстве нужен.
Само торжество назначили на субботний день, с утра начали готовить угощение. К обеду прибыли первые гости – школьные учительницы, вызвавшиеся помочь накрыть стол. Ближе к вечеру подтянулись и остальные, и торжество началось с первого тоста…
Слово взял Сергей Семенович. Было заметно, как он волнуется, как дрожит в его пальцах налитая до краев рюмка водки.
– Вот нынешняя молодежь и не знает, наверное, а мы в свое время всю жизнь пятилетками мерили… Рабочие планы составляли на пятилетку, потом досрочно их выполняли… Вся жизнь в стране пятилетками мерилась, да! И между прочим, неплохой это отсчет, можно сказать, правильный… А у вас, дорогие мои Варя да Ваня, первая пятилетка закончилась, стало быть. И с хорошими результатами закончилась – и семья образовалась крепкая, и дом построили, и дочку родили… А сыночка, стало быть, на вторую пятилетку планируйте, а самое главное, старайтесь выполнять запланированное! А сейчас давайте отпразднуем успешное завершение первой пятилетки! За ваше семейное счастье, дорогие! Еще двадцать таких пятилеток как минимум, живите да здравствуйте! Ну, чего смотрите? Горько, что ли?
– Горько! – дружно подхватили гости, поднимая бокалы. – Горько, горько!
Варя с Иваном поднялись с места, поцеловались. Сергей Семенович опрокинул в себя рюмку, сел на место, глянул на Инну Борисовну, привычно ожидая одобрения.
– А хорошо сказал, да… – задумчиво кивнула она. – Такую ассоциацию с пятилеткой выдал, я даже удивилась… Вроде ты никогда не отличался особым красноречием, Сережа.
– Ну так… Стараюсь же… – довольно улыбнулся Сергей Семенович. – Я ж за нее все-таки ответственность несу, за Варюху-то… Сам сюда привез, сам и отвечать да стараться должен… А что-то наши долго не идут, где они там застряли?
– Так устали с дороги… Успеют еще. Света говорила, у нее голова болит. Может, вообще не придут…
– Ну и ладно, и пусть отдыхают. И без них народу много собралось.
Потом были другие тосты, один другого лучше. И подарки всякие были. Как прогнозировала Инна Борисовна, сплошные деревянные ложки да плошки. Только Анастасия Митрофановна выбилась из общего ряда. Развернула пакет на коленях, толкнула мужа в бок, проговорила решительно:
– Ну, вставай… Пора и нам речь держать, отец. Чай, мы на этом празднике не чужие.
Распрямившись во весь рост, она произнесла торжественно:
– Дорогие наши Ваня да Варенька! Сердечно поздравляем вас с юбилеем, и дарим с отцом наш подарок, вот…
И она подняла в руках свой подарок – все ахнули от удивления. В руках у Анастасии Митрофановны была икона Казанской Божьей Матери. Большая, со стершейся росписью, почерневшая от времени.
– Это старинная икона, ей цены нет… – уважительно прокомментировала Анастасия Митрофановна. – Из поколения в поколение в нашем роду передается… Пока икона жива, и род наш держится. Она и дом охраняет, и семью, и детей… Берегите ее, да в дальний угол не ставьте, пусть она на вас смотрит да охраняет от всякого зла ежедневно да ежечасно…
Иван торжественно принял икону из рук отца и матери, поклонился. Варя сидела, замерев, чувствуя всю торжественность момента. Глянула мельком на Инну Борисовну и увидела, как та быстро смахнула слезу со щеки…
Иван снова сел рядом с Варей, прошептал ей на ухо взволнованно:
– Она и правда старинная, икона-то… Моим за нее бешеные деньги предлагали. Они отказались, и потом икону выкрасть пытались… И мы тоже будем ее хранить, пусть всегда будет с нами.
Варя хотела ему ответить что-нибудь такое… Что-нибудь очень проникновенное и сердечное, но не успела. В дверях гостиной появились новые гости. Незнакомые ей люди. Хотя уже в следующую секунду она поняла, кто это пришел.
– Ой, Антон! Света! Да заходите же! – поднялась им навстречу Инна Борисовна. – Молодцы, что пришли! А дети где?
– Они во дворе играют… – проговорил Антон, подходя вместе со Светой к Ивану и Варе.
Иван встал, обнял Антона по-дружески. Потом хлопнул его по плечу, проговорил весело:
– Совсем не изменился, чертяка… А мы тут, видишь, пятилетие нашей свадьбы празднуем…
– Да я в курсе, Вань! Знакомься, это моя жена Света!
Не только Иван, но и все гости с любопытством разглядывали жену Антона, и она засмущалась вдруг, спряталась за его плечом. Не привыкла к такому вниманию, по всей видимости. Тем более на лицах гостей не явно, а вскользь, но все же читалось некое недоумение – вот, мол, какая у Антона жена-то… Та самая, которая его из моря вытащила… По ассоциации с геройским поступком и сама должна быть женщина «ах», но никакого «аха» в ней вовсе не наблюдалось. Так, серая мышка какая-то. Личико бледное, мягкое, как тесто, волосики мышиного цвета за уши заправлены. Ни ростом не вышла, ни статью, ни фигурой. Но ручки, видать, цепкие – вон как ухватилась за локоть Антона, силой не оторвешь.
Впрочем, секундное замешательство продолжалось недолго, все принялись сдвигаться и уплотняться, освобождая новым гостям место за столом.
– Ой, а я тебя не познакомил, Антоха… – вдруг спохватился Иван, – а это моя жена, Варя… Вот…
В этом его «вот» явно проскользнула нотка хвастливого торжества – мою-то жену с твоей и сравнивать не приходится! Но это была совсем ничтожная нотка. Никто и не заметил ее, пожалуй.
Антон глянул на Варю, улыбнулся – очень приятно, мол… Рад знакомству… И Света Варе тоже улыбнулась, но Варя ее улыбки уже не заметила…
Она смотрела Антону в глаза. Антон смотрел ей в глаза. Это взаимное разглядывание продолжалось не более секунды. А им двоим показалось вечностью…
Да и не разглядывание это было. Это было взаимное понимание того, что именно в эту секунду произошло. Если бы сейчас было лето и ярко светило солнце над головой, это можно было назвать солнечным ударом – и было бы очень красиво, ведь именно так пишут в романах про вдруг возникающее и уничтожающее человеческий разум чувство.
Нет, солнца не было. За окном плыли хмурые ноябрьские сумерки, а комнату освещала обычная люстра – какой уж там солнечный удар!
И тем не менее… Они сразу все поняли друг про друга. Варя увидела, что Антон понял. Антон увидел, что Варя поняла. Хорошо, что никто из гостей ничего не увидел. Даже Ваня не увидел. И даже проницательная Инна Борисовна. Веселье продолжалось по заданному сценарию, опоздавшим налили штрафные бокалы…
Антон жадно опрокинул в себя свой бокал, Инна Борисовна глянула на него с удивлением. Света от «штрафной» наотрез отказалась. Это «наотрез» прозвучало так выразительно и где-то победительно даже, что всем стала ясна его подоплека – беременна, стало быть… Это уже четвертым ребеночком, надо же!
А потом были танцы. Под грустный надрыв «ах, какая женщина, мне б такую» Антон пригласил Варю на танец. Она успела подумать в последний момент про песню – мол, пошлость какая, надо же… А потом уже ни о чем думать не могла. Как тут можно о чем-то думать, если вообще собой не владеешь? Вроде и стараешься помнить себя, а не получается. Как над пропастью плывешь. И прекрасно знаешь, что упадешь в эту пропасть. И не будет уже больше ничего… Все, что было, отдано на откуп крохотному моменту полета. Вместе. Вдвоем. Пока длится эта пошлая песня – «ах, какая женщина, мне б такую…». И знаешь, что этот момент определит твою дальнейшую жизнь. А иначе – просто никак…
– Мне страшно, Антон… – тихо прошептала она ему на ухо.
Он молча сжал ее руку. Чуть сильнее прижал к себе. Не бойся, мол, я с тобой. Мы падаем вместе. Не бойся…
Хотя ему тоже страшно, наверное. Зря, зря он приехал. Так хорошо в ее жизни все было…
Когда песня кончилась, Антон проводил Варю на место. Она села на стул, обвела взглядом пространство вокруг себя…
Надо было как-то жить дальше. Пока в этой жизни. Хотя и понятно, что она кончилась. Надо было встать, собрать грязные тарелки со стола, отнести на кухню. Накрыть стол к чаю. Принести сладкий пирог и торт. Да, пока все веселятся и пляшут под разбитную мелодию…
Проходя на кухню, Варя на миг остановилась у полки с книгами, куда Иван временно пристроил старинную икону Казанской Божьей Матери. Показалось, что она смотрит ей в глаза с грустной укоризной – ну что же ты, милая… Как же так-то… Опомнись, найди в себе силы для вразумления…
Не было у нее сил. Накрыло, нахлынуло, понесло. И куда вынесет – неизвестно. Прости меня, Пресвятая Матерь Божья Казанская. Хотя нет мне прощения, знаю… Одна надежда на завтрашний день – вдруг все встанет на свои места, и голова прояснится, и уйдет этот сердечный звон, и на душе станет по-прежнему тихо и спокойно…
* * *
Ничего на следующий день не прояснилось, не ушло, и душа не успокоилась. Наоборот, еще мучительнее свернулась в спираль, ожидая и требуя, требуя и ожидая… Хорошо, хоть Ивана дома с утра не было – ушел к родителям, надо было помочь по хозяйству прихворнувшему отцу. А она встала столбом у окна, ждала… И знала, что дождется. Знала, что откроется калитка и войдет Антон. А по-другому и быть не могло. Как теперь может быть по-другому? Оба они теперь сами себе не принадлежат по отдельности, только друг другу принадлежат… И не поймешь, то ли это наказание такое, то ли счастье…
Когда увидела Антона, входящего в калитку, не удивилась. Развернулась, пошла к двери, распахнула ее настежь. Он вошел и сразу обнял ее, прижал к себе. Было слышно, как сильно колотится его сердце, как тогда, у Ивана… Тогда она слушала этот бешеное выстукивание почти равнодушно, а сейчас будто вся отдалась ему, и казалось, это не сердце стучит, а сама судьба играет увертюру, чтобы потом развернуться в мощной симфонии любви. Да, это была любовь. Варя не сомневалась. Та самая, которая бывает раз в жизни. И не у всех. Только у самых избранных. Или самых виноватых, которые уже априори виноваты в том, что должны разрушить чьи-то жизни, чьи-то судьбы…
– Пойдем отсюда, Варь… – тихо прошептал ей на ухо Антон. – Пойдем быстрее отсюда…
– Куда? Нам некуда с тобой идти, Антон.
– К другу моему пойдем, к Сашке. Он из дома ушел, я его попросил.
– Но как же… мы пойдем? Вдвоем, по улице? Здесь же из каждого окна любопытные глаза смотрят…
– А это что, так важно? Пусть смотрят. Мне теперь все равно, Варь.
– Антон… Ты скоро уедешь, а мне здесь жить…
– А я без тебя никуда не уеду. Ты что, разве не поняла, что с нами такое произошло?
– Я поняла, Антон, я поняла… А только…
– Ладно, я пойду первым, если тебе так надо. И буду ждать тебя в доме у Сашки. Это на соседней улице, последний дом…
– Я знаю, Антон, я знаю. Иди, я сейчас приду.
Он с трудом оторвался от нее, шагнул за дверь. Варя поднесла ладони к щекам, предполагая, что они пылают жарким огнем. Но щеки оказались ледяными и твердыми, и она снова не удивилась – наверное, так и должно быть. Наверное, у такой любви огонь бывает только внутренний, опаляющий сердце и душу. И голову заодно. В таком огне здравых и трезвых мыслей уже не бывает. И все эти алые щеки, и мысли правильные спасительные – ах, что я делаю, как же можно! – к этой любви не имеют никакого отношения, она их отметает, как бесполезный антураж. Она властна и неколебима, она отдает суровый приказ – иди… Иди, не теряй ни минуты…
Варя не помнила, как одевалась, как собиралась. Последней мыслью в голове промелькнуло – как хорошо, что Иван с собой Ясю взял…
Потом шла по улице, не чувствуя ледяного ветра. Хорошо, что никто не встретился ей по дороге, иначе по одному ее виду заподозрили бы неладное. Хотя – какой у нее вид? Самый обыкновенный. Она ведь уже поняла, что состояние ее прячется внутри, а снаружи ничего не видно.
Вот и дом. Тот самый. Осталось пройти до крыльца несколько шагов. Последних шагов этой жизни. Там, за дверью, будет другая жизнь.
Она хотела постоять еще на крыльце, унять бешеный стук сердца, но не успела – дверь открылась, и властные руки Антона втянули ее внутрь… И сердцу ничего не оставалось, как смириться с этим набатом, все нарастающим…
А потом время потерялось в пространстве между утром и сумерками, и сами они в нем потерялись, и не было возможности оторваться друг от друга, даже когда силы иссякли. Они даже на разговоры силы не тратили – чего еще говорить, если и без того все понятно? Если нет сил противостоять наваждению, зачем его облекать в какие-то там слова?
Когда в доме стало совсем темно, Варя все же произнесла нехотя:
– У тебя телефон все время звонит, слышишь? Пора идти… Да и Сашка твой должен скоро вернуться, наверное.
– Погоди… Погоди, Варь. Мы же еще не решили ничего.
– А что мы должны решить, Антон?
– А ты сама не понимаешь? Мы должны быть вместе, навсегда вместе. Нам придется менять свою жизнь, это неизбежно, и не уговаривай себя, пожалуйста, по-другому все равно уже не получится. Давай обойдемся без лишнего надрыва и лишних рефлексий, ладно? Давай будем руководствоваться одной здравой мыслью – мы должны быть вместе. Потому что иначе не получится. Хоть разрывайся, а не получится.
– Антон, у тебя трое детей…
– Варь! Я все про себя знаю, не надо. Я все решу, все устрою. Потому что я знаю – никаких компромиссов уже не получится. То, что на нас свалилось, компромиссов не знает. Это… Это, наверное, больше, чем любовь. Это… Я не знаю… Власть какая-то… Это сильнее меня… И это сильнее тебя тоже, Варь. Так что надо решать…
– Антон… Давай не сейчас. Я… Я не готова пока. Сил никаких не осталось. И меня дома, наверное, потеряли… Иван забеспокоится, искать станет. А вдруг кто-то видел, что я в этот дом зашла?
– Хорошо, давай завтра… Ты сможешь прийти сюда завтра утром?
– Утром не могу. У меня уроки. Может, после обеда…
– Хорошо. Я буду ждать тебя здесь после двух.
– А Сашка не проболтается?
– Варь… Ты не о том сейчас думаешь…
– Да я вообще ни о чем думать не могу, если честно. А еще я боюсь, что надо будет сейчас от тебя оторваться… Господи, Антон, да за что нам все это наказание, а?
– Это не наказание, это счастье, Варь.
– Но ведь и горе тоже…
– Но счастья без горя не бывает. Это одно из двух – или в пропасть летишь – счастливый, или на краю обрыва остаешься – несчастный. Другого просто не дано в нашем с тобой состоянии… Да и не можем мы остаться на краю обрыва. Мы уже летим. Разве ты этого еще не поняла?
– Да поняла, поняла…
Антон приподнялся на локте, глянул ей в лицо. Глаза ее сияли в темноте сумасшедшим светом, и даже мелькнула в ее голове испуганная мысль – а вдруг он и впрямь сумасшедший? Но тогда и она тоже – сумасшедшая… Любовь лишила их ума и здравого смысла, любовь потянула их в пропасть…
Лицо Антона приближалось к ней, его горячие руки делали свое дело. И тело послушно идет навстречу его рукам, губы жадно тянутся к губам… И снова тот же самый круговорот сумасшествия, и бешеный стук сердца, и смешанное воедино горячечное дыхание… И – счастье, счастье… Такое счастье – вместе лететь в эту пропасть… Достичь ее дна – и умереть можно…
К своему дому она подошла уже за полночь. Иван стоял у калитки, тревожно вглядываясь в ночь. Увидел ее, бросился навстречу:
– Где ты ходишь, Варь? Почему не позвонила, я чуть с ума не сошел!
– Я телефон дома забыла… А Яся спит?
– Давно спит… А где ты была-то?
– У Нади, у нашей физички. Она болеет, нужно было с детьми помочь.
– Так ты вроде с ней не дружишь…
– Она попросила, я не смогла отказать. Холодно, Иван, пойдем в дом…
Дома он глянул ей в лицо, нахмурился озабоченно:
– Ты не заболела, часом, а? Вон, как вся осунулась…
– Нет, я здорова. Просто устала, хлопот с этой свадьбой много было. Я лягу пойду, ладно? Только душ приму…
– Варь… Мне кажется, у тебя что-то случилось, просто ты мне не говоришь… Ты скажи, Варь. Может, тебя обидел кто? Ты же знаешь, я за тебя любого порву…
– Никого рвать не надо, Вань. Успокойся, все у меня в порядке. Иди спать, завтра вставать рано… Завтра Ясю сам в садик отвезешь, ладно?
– Отвезу… А тебя из школы забрать?
– Нет, не надо. Я еще к Надежде после уроков забегу…
– Так я отвезу!
– Не надо, Вань! Ну сколько можно повторять, а? Все, иди спать… Иди!
Потом, стоя под душем, она ругала себя за этот взрыв недовольства, и ругала Ивана, что пристал, как с ножом к горлу… А потом поняла, что не ругается она вовсе ни на себя, ни на Ивана. Это чувство беспомощности в ней говорит, помноженное на чувство вины. И что она теперь со всем этим будет делать? Как жить? Ждать, когда Антон уедет? А она здесь останется? Нет, нет, только не это… Это будет не жизнь… И какое же счастье, что завтра они снова будут вместе – хоть ненадолго, но вместе… Но ведь это мучение – знать, что ненадолго! И что тогда делать, что?
Конечно, долго это не могло продолжаться по одной простой причине – в деревне ничего долго скрывать нельзя. Их «секрет» и трех дней не продержался. Да уж…
Первой заметила все свекровь Анастасия Митрофановна. Стояла на школьном крыльце, поджидала ее после уроков.
– Что-то случилось, Анастасия Митрофановна? – спросила Варя, увидев ее.
– Да как сказать, милая… В двух словах и не скажешь… – вздохнула женщина, отводя взгляд в сторону. – Идем, что ли, до дому тебя провожу… А то ведь и не застанешь тебя ныне дома-то, все пропадаешь где-то…
Какое-то время шли рядом, молчали. Варя уже догадывалась, о чем будет разговор, но ощущала в себе странную пустоту, будто ей было все равно. Но ведь не было все равно, не было… Наверное, эта пустота была всего лишь защитной реакцией на то, что придется выслушать…
– Ты, Варенька, только скажи… Все, как есть, скажи… Чем мы тебе не угодили-то? Иль все-таки обиду на меня затаила, да? Но я ж вроде повинилась – не в себе я была, когда тебя из дома перед свадьбой выгнала… Неужель так и не забыла?
– Да что вы, Анастасия Митрофановна… Да я даже и не вспоминаю о той обиде… Да и не было ее у меня… – виновато залепетала Варя, не зная, что еще ответить.
– А чего ж тогда ты по свиданкам принялась бегать, а? Это где ж видано, чтобы мужней жене… Как это тебя обнесло-то, доченька? Мне когда сказали, я даже не поверила… Думаю, да чтобы наша Варюха! Да как так-то! Она ж учительница! И чтобы по свиданкам, как последняя, не знаю кто…
– Да при чем здесь учительница, Анастасия Митрофановна… – вяло произнесла Варя, понимая, что убеждать свекровь в своей невиновности бесполезно. Люди в деревне такие любопытные, что и в окно могут подглядеть.
– А при том, Варенька, при том! При том, что ты на виду! И Ванька мой – парень не из последних, тоже, почитай, на виду! Пусть и не большой начальник, а тоже ведь бригадир, людьми командует! И жили вы – всем на зависть… А когда завидуют, пуще глаза глядят, когда споткнетесь… Вот и доглядели за тобой, окаянные! Теперь по всему селу звон пошел, не остановишь… Ну, чего молчишь-то? Сказать нечего, что ли?
– Нечего, Анастасия Митрофановна. Не поверите, но совсем нечего.
– Ах, ты… Окаянная ты душа… Да ты на мужа-то, на Ваньку-то, сыночка моего, посмотри, посмотри! Что ты с ним сделала-то, а? Да на нем ведь лица нет, иссох весь… Ходит, как покалеченный… И недели не прошло со дня вашего праздника, и нате… А какой праздник-то хороший был, а? И Ванька такой счастливый… И вот на тебе, такие новости вдруг свалились… Я вот еще к Инне Борисовне сейчас пойду, глаза ей открою, пусть она своего сыночка пропесочит! Приехал тут, голову тебе заморочил… У самого трое детей да четвертый на подходе, а туда же, чужих жен позорит! Ну куда это годится, а? Да и у самой-то у тебя где голова была, где? Как теперь ото всего отмываться станем?
– Не надо к Инне Борисовне ходить, Анастасия Митрофановна… – взмолилась Варя. – Прошу вас, не надо…
– А ты не проси, милая, не проси! Я своему сыну мать, я знаю, что делаю! Я и сестре твоей позвоню, у меня ее телефон есть, всенепременно позвоню! Бессовестная ты, вот что я скажу, и даже не спорь со мной, все равно слушать не стану!
– Да я и не спорю. Делайте, что хотите. Теперь уж все равно…
– Это как же так – все равно? Ты что такое удумала, а? Все равно ей, главное дело… А мне вот не все равно! И Ваньке моему не все равно! И доченьке вашей Ясечке не все равно! Ишь, все равно ей, надо же! Да тьфу, разговаривать с тобой не хочу больше…
Анастасия Митрофановна махнула с досадой рукой, свернула в сторону ближайшего перекрестка. Варя постояла немного, глядя в ее сердитую спину, потом быстро пошла на другой конец улицы, к дому, где ждал ее Антон. Думать уже ни о чем не хотелось, да и не могла она думать. Какая-то сила толкала ее в спину, и сопротивляться ей было невозможно…
Возвращаясь домой поздним вечером, она готовилась внутренне к разговору с Иваном. Да, она скажет ему все как есть. Ответит правдой на первый же его вопрос, и пусть он делает с ней, что хочет…
Но разговора не получилось. Иван молчал, вел себя, как обычно. Конечно, скрывалась за этим «как обычно» большая боль, она это видела… Но если ему удобнее молчать, пусть молчит. Хотя лучше бы кричал, оскорблял последними словами… Или побил бы даже… Ведь других неверных жен часто бьют за такие дела. И правильно делают. Да, было бы лучше, если бы побил…
– Инна Борисовна приходила… Тебя ждала. Поговорить хотела, – коротко сообщил Иван, отводя глаза. – Не дождалась, ушла…
– Так я сама к ней схожу… Прямо сейчас… – почти обрадовалась Варя, потому что невозможно было находиться в этом напряжении, молчаливом и тягостном.
Иван глянул на нее странно – она не поняла сначала… Потом сообразила – как она может идти в дом к Инне Борисовне? Там Антон, там Света… И тут же оба они услышали быстрые шаги на крыльце, и нетерпеливый стук в дверь, и голос Инны Борисовны:
– Ваня, Варя… Откройте!
– Иди, открывай… Я наверх пойду, не буду мешать, – повернулся Иван и вышел из кухни.
Инна Борисовна не вошла, а ворвалась в дом, с трудом восстанавливая дыхание. Варя ее никогда раньше такой не видела – волосы растрепаны, глаза испуганные, и лицо будто враз постарело, обозначилось глубокими носогубными складками и нездоровой желтизной на висках.
Инна Борисовна прошла на кухню, почти упала на мягкий диванчик, проговорила сдавленно:
– Варя, неужели это правда? Сама мне скажи! Это ведь не может быть правдой, Варя? Чтобы ты и Антон…
– Это правда, Инна Борисовна. Простите меня, но… Это так получилось, это от нас уже не зависело…
– Ах, вот так, да? То есть само собой все произошло? Без твоего участия? Не виноватая я, он сам пришел? Нет, я своего сына не оправдываю, конечно… Но ты, Варя, ты! Как ты могла, Варя! Я ведь до последней секунды не верила, знаешь… Но если ты сама мне это говоришь… Как ты могла, Варя? Как?
Варя вздохнула горестно и отвернулась к окну, непроизвольно втянув голову в плечи. Ну что, что она могла ответить на законный вопрос Инны Борисовны? Разве можно объяснить – как она могла? Вот так и могла… А Инна Борисовна продолжила в той же горестно-обвинительной тональности:
– Ты ведь все прекрасно знаешь, Варя… Света беременна четвертым ребенком, скоро родит. Да и сама Света… Ты же видела, какая она! Ты хоть представляешь, что с ней будет? Как она все воспримет? Она ж руки на себя наложить может! Для нее Антон – это все… Это ее опора, это смысл ее жизни… Это ее любовь, в конце концов. Как она останется одна – с четырьмя детьми на руках? Как, Варенька?
– Я не знаю, Инна Борисовна. Да, я думала об этом… Но я не знаю. В конце концов, это Антон должен решать… И он решил так, как решил…
– Он мужик, Варя. У него в данный момент все решения только в одном месте сосредоточены. Но ты-то ведь женщина, ты понимать должна! Или тоже разум свой потеряла?
– Да… Выходит, потеряла. Считайте, как хотите. Но только знайте одно – я без Антона тоже… Могу на себя руки наложить. Я не знаю, как это объяснить, но… Как есть, так и есть…
– А я знаю, как объяснить. Это все временное, Варенька, так бывает. Разум вдруг совсем гаснет, одни чувства и эмоции человеком овладевают. Это в народе зовется мороком, дьявольским искушением… И это пройдет, надо только переждать какое-то время. Ну, возьми себя в руки, прошу тебя! Не губи, Варенька… Меня не губи, сына моего не губи… В конце концов, мужа своего не губи… Он ведь так любит тебя… Опомнись, Варенька…
Варя молчала, отвернувшись к окну. Будто не слышала, о чем ей говорит Инна Борисовна. А может, и впрямь не слышала. Глуха была, слепа, неприкаянна.
Инна Борисовна тоже помолчала немного, потом заговорила уже мягче, без прежнего надрыва:
– Наверное, ты думаешь, я тебя не понимаю… Ошибаешься, моя милая, еще как понимаю. Я ведь тоже замуж без любви выходила… И такие же искушения меня поджидали, и я тоже теряла разум… Но я смогла остановиться у последней черты, Варенька. Потому что понимала, что нельзя мне шагнуть за черту… Права у меня нет… Потому что если взяла чужую любовь, использовала ее в тяжелую минуту себе во благо, то всю жизнь и ответственна за нее будешь. Это сама жизнь такой закон придумала, да. И если нарушишь его, наказана будешь. Да, именно так, за все надо платить…
– Чем же можно заплатить за чью-то любовь, Инна Борисовна? – тихо спросила Варя, не поднимая головы.
– Как это – чем? Ответной любовью!
– А если ее не случилось, ответной? Как тогда быть? Ты стараешься, как можешь, а не случилось…
– Варя, Варя… Какая же ты глупая еще, господи… Да ты пойми одно, девочка моя, что нельзя гневить судьбу, она такого вероломства никому не прощает. Она ведь не всякой женщине такое счастье дает – быть любимой… А если дает, то ответа требует. Тебе вот дала… Такое счастье на тебя свалилось, так тебя полюбил Иван – всем сердцем, всей душой, всего себя к твоим ногам бросил! И что теперь – наступишь и растопчешь, да? Такую драгоценность – растопчешь?
Варя коротко и горестно вздохнула, еще сильнее втянула голову в плечи. Что и говорить – Инна Борисовна била по больному месту, тому самому, о котором Варя старалась не думать… Вернее, не могла думать. Чтобы вообще о чем-то думать, нужна трезвая и холодная голова. А когда тебя трясет, как в лихорадке, – ежеминутно, ежесекундно… Ни одна здравая мысль через эту лихорадку не пробивается.
– Ты только подумай, Варенька… – продолжала говорить Инна Борисовна, печально глядя поверх ее головы, – ты только подумай о том, сколько в мире людской ненависти, сколько злобы… Сколько неприятия и зла… И настоящая, искренняя, бескорыстная и безусловная любовь стала такой редкостью, что днем с огнем ее не отыщешь… И все равно все мечтают о ней, все хотят… А на тебя она просто так свалилась, ни за что ни про что! Иван все прошлое от себя оторвал, всего себя к твоим ногам положил! Можно сказать, избранной женщиной тебя сделал! И это вопреки творящимся вокруг ненависти, и злобе, и подлому расчету… Ведь я помню, какая ты сюда приехала, Варенька! Словно крылья тебе подрезали! Ведь так? Ну же, вспомни?
– Да, Инна Борисовна, так…
– А Иван тебя с колен поднял, он тебе всю свою любовь отдал! И ты согрелась в ней, ожила! И что же теперь? Убить его за это хочешь? Нет, милая моя, нельзя так… Потому что за любовь надо платить, как бы грубо и банально это ни звучало.
– Чем платить, Инна Борисовна? Если мне нечем…
– Как это – нечем? А благодарностью? Ведь благодарность – это тоже любовь, Варенька!
– Разве?
– Да, именно так! Благодарность многому учит! Например, она учит любить в ответ…
– Научиться любить невозможно, Инна Борисовна. Любовь или есть, или ее нет, другого не дано.
– Хм… И это ты мне будешь объяснять, можно ли научиться ответной любви? Ты? Мне? Да о чем ты говоришь, Варенька…
Инна Борисовна вздохнула и улыбнулась чему-то своему, потаенному. И снова заговорила тихо, будто обращалось не к Варе, а к себе самой:
– Да, можно научиться любить, можно… Если ты видишь, если чувствуешь, какая большая любовь направлена в твою сторону… Ты в ней купаешься, ты ею пользуешься, тебе в ней так хорошо… И ты становишься благодарной с годами… И понимаешь вдруг: а это ведь тоже – любишь! И такое счастье на тебя накатывает от этого осознания, такое счастье! И хвалишь себя, что все искушения по молодости пережила, не перешагнула опасную черту… Понимаешь, о чем я говорю, Варя?
– Я рада за вас, Инна Борисовна. Но нельзя же всех по своей мерке мерить… У вас получилось, и хорошо, и замечательно. А у меня вряд ли получится. Нет, нет, я так не смогу… Для меня любовь – это другое… Я и сама только сейчас поняла, что это такое на самом деле…
– И что же? Обоюдная неуправляемая страсть – это ты называешь любовью? Нет, дорогая моя. Страсть – это не любовь. Она близко с любовью не стояла, она лишь ее бледная тень. Страсть – это обман, всегда обман…
– Да, Инна Борисовна. Я тоже часто слышала от других этот постулат, что страсть – это не любовь. Пусть будет так, если хотите. Я ведь все равно не смогу вам объяснить того, что во мне происходит… Где любовь и где страсть – все переплелось в один клубок… И я не сумею, как вы, даже когда-нибудь, найти в чувстве благодарности ответную любовь… Не получится у меня, простите. Не умею, нет…
– Умеешь. И я тебе даже больше скажу, Варя! Ты тоже любишь Ивана, только сейчас пока не догадываешься об этом. Да, ты не в себе сейчас, но это пройдет… Поверь мне, пожалуйста. Ты будешь с ним счастлива. Я сумела в свое время, и ты сумеешь. Благодарность – это тоже любовь, это правда! Это жизнь, Варя, да! Не обманные взлеты и падения вниз, а сама жизнь! Господи, да ты оглянись кругом, оглянись на людей, сама посмотри… Вот хотя бы свекровь твоя, Анастасия Митрофановна… Думаешь, она своего мужа любит? Ну, в том самом смысле, который ты в любовь вкладываешь? И тем не менее вполне счастливо с ним живет… Потому что любовь и не должна быть наваждением да душевным страданием, наоборот, она должна душевный покой давать. Счастье. Благословение Божье. А наваждение – это от лукавого, Варенька. И надо найти в себе силы, чтобы это увидеть… А ты сама себя убедила, что сил у тебя нет, и потому идешь по обманной дороге. Детей отца хочешь лишить… Мать их обездолить… Ну что будет со Светой, с детьми? Ты ж ее видела, Варь… И Антон тоже с ума сошел… Я ведь с ним говорила, а он талдычит одно – люблю Варю, люблю… Я уже сделал свой выбор, мама… Ну какой такой выбор, господи?! Прошу тебя, Варенька, опомнись хоть ты… Остановись, Варенька… Уезжай куда-нибудь, исчезни на время… Прямо сейчас уезжай, а? Вот сию минуту… А Ивану я объясню, он поймет!
– Если бы все так просто было, Инна Борисовна…
– Да проще не бывает! Ты уедешь, потом Антон со Светой уедут, я им и билеты на самолет на послезавтра взяла… Лучше бы раньше, конечно, да рейса не было. А на поезде Света не может, укачивает ее… Совсем плохо ей будет в поезде… Всего до послезавтра, Варь! Уезжай!
– Я не могу, Инна Борисовна… Не поверите – даже со стула встать сил нет… Не могу я, не могу, понимаете? И не мучайте меня больше, пожалуйста…
Варя закрыла лицо руками, заплакала тихо. Но никакого утешения от собственных слез не чувствовала, а только видела, будто сквозь пальцы, как Инна Борисовна на нее смотрит… Отчаянно, безнадежно и немного с презрением. Да пусть хоть как смотрит, пусть только уйдет поскорее… Сколько можно еще тянуть это мучительное объяснение?
Инна Борисовна словно услышала ее отчаянный внутренний вопль, молча встала, вышла за дверь. Было слышно, как с силой захлопнулась за ней калитка. Да, она все сказала этим хлопком, это понятно. Теперь для нее Варя – всего лишь неблагодарная тварь. Женщина, которая принесла в семью горе.
Через какое-то время на кухню спустился Иван, сел на то же место, где только что сидела Инна Борисовна. Только Инна Борисовна сидела прямо и старалась смотреть ей в лицо, а Иван согнулся в три погибели, вяло опустив руки вдоль тела. Будто на плаху свою голову принес.
– Ты все слышал, да? – тихо всхлипнула Варя, утирая слезы со щек ладонями.
– Нет, ничего я не слышал… Не могу я этого слышать, Варь. Душа не принимает, и думать об этом не могу. Конечно, нам поговорить бы надо, я понимаю… Веду себя, как… Как дерьмо последнее, а не мужик…
– Не надо, Вань. Ты… Ты настоящий мужик, поверь мне. Это я… Это я дерьмо…
Иван вдруг выпрямился, резко вдохнув в себя воздух, с силой сжал кулаки. Потом быстро вскочил с диванчика, быстро шагнул к двери. Но на полпути остановился, вернулся, снова сел… И проговорил с тихим надрывом, потрясая кулаками перед лицом:
– Ну чего, чего тебе не хватает, а? Чем я тебе не угодил? Чем я хуже его, скажи?
– Ты ничем не хуже, Вань… Ты лучше, правда. Но я его люблю, и ничего с этим не могу сделать. И хорошо, что ты сам об этом заговорил… Потому что я больше не могу тебе врать, это невыносимо. Это даже не вранье получается, а издевательство над тобой. Я знаю, что ты все знаешь. С первого дня, ведь так? Знаешь и делаешь вид, что не знаешь…
– Да, я знаю. Но я не хочу знать. Верить не хочу. Не могу… Не могу я, чтобы ты… Чтобы вот так, без тебя… Не могу, хоть убей.
– Вот ты все за меня и сказал, Ваня… Представь, что я испытываю те же самые чувства к Антону. Не могу без него. Хоть убей. И что же нам теперь делать, а, Вань?
– Я не знаю, Варя. Наверное, надо просто переждать это твое… Эту твою любовь… Может, пройдет?
– А у тебя пройдет?
– У меня – нет. Но я готов ждать, Варь. Пусть я буду дерьмо, а не мужик, но я готов ждать. Можешь презирать меня за это.
– Да какое презрение, о чем ты… Мне очень больно, поверь, что я заставляю тебя так страдать… Но я люблю Антона и ничего с этим поделать не могу, Вань. Прости.
– А меня что, совсем не любишь?
– Совсем, Вань. И жить с тобой больше не могу. Я знаю, как больно тебе сейчас, но поверь, мне тоже больно… Потому что я не женщина, а неблагодарная тварь… Получается, что воспользовалась твоей любовью…
– Не надо, не говори так. Я же честно тебя любил, от сердца, а не ради твоей благодарности. Я надеялся, что ты… Что ты когда-нибудь… А потом даже поверил, что ты меня любишь… Выходит, сам себя обманул.
– И я тоже надеялась, Вань. Я тоже думала, что люблю тебя. Прости, не получилось. Но я уеду, и тебе со временем станет легче…
– Ты… Ты хочешь уехать отсюда? Совсем?
– Но ведь иначе не получится, Вань…
– А как же Яся? Оставь мне Ясю… Пожалуйста…