– А кто же тогда?
– Вы… Вы его не знаете, Светлана Петровна.
– То есть… Он не из нашей школы, да?
– Нет. Не из нашей школы.
– Уф… Ну хоть в этом проблемы нет… То есть я хотела сказать, что… Да неважно, что я хотела сказать. В общем, давай решать, что дальше будем делать…
Конечно, Настя поняла, почему «в этом» для Светланы Петровны проблемы нет. Сережа приходился ей каким-то дальним родственником, и, конечно же, ей не хотелось быть в этой проблеме заинтересованным лицом.
– А что дальше делать, Светлана Петровна? Я не знаю. Буду в школу ходить, как обычно, вот и все.
– А когда тебе рожать?
– Где-то в конце апреля…
– Хм! И как ты собираешься в школу ходить, интересно? А впрочем, чего я тебя расспросами мучаю… Давай-ка завтра с мамой своей приходи, Настя. Все вместе и поговорим, и решим что-нибудь. А сейчас иди на урок, вон звонок уже дали… Надо же, огорошила ты меня… Убила, можно сказать… Такая девочка спокойная, тихая, такая воспитанная, вежливая и училась неплохо, да…
Настя вышла из кабинета директрисы, осторожно прикрыв за собой дверь. Тихо побрела по коридору, чувствуя, как все жжет внутри от стыда. И не стыда даже, а пристыженности, которая… Которая хуже стыда. Потому что стыд – чувство внутреннее, его и скрыть можно. А пристыженность – как дырявое грязное платье, которое приходится носить на себе, не снимая…
На другой день они с мамой вошли в кабинет Светлана Петровны. Лицо у мамы было непроницаемым, губы плотно сжаты. Светлана Петровна же, наоборот, выражала лицом полнейшее участие и разговор начала на тихой душевной ноте:
– Да вы не расстраивайтесь так, Ирина Ивановна, что вы… Ну, случилось и случилось, что теперь делать? Они ж такие, детки-то нынешние… Никогда не знаешь, чего от них ждать! Да и нет, по большому счету, ничего страшного, правда? В конце концов, ваша дочь не проститутка и не наркоманка, она всего лишь ошиблась немного, ведь правильно? А за ошибки детей кто отвечать должен, если не родители? Кто своему ребенку плечо не подставит да спасательный круг не кинет, правда?
Чем больше говорила директриса, тем больше расправлялось от напряжения мамино лицо. Вот уже и слезы в глазах проступили, и губы задрожали слегка. И голос у мамы получился жалким, чуть треснутым на выдохе:
– Спасибо… Спасибо вам, Светлана Петровна… Даже не знаю, как вас благодарить… Я думала, вы меня стыдить будете, а вы…
– Да за что мне вас стыдить, Ирина Ивановна, бог с вами! Что я вас, первый год знаю, что ли? Я ж помню, как вы за мою Танюшу радели, когда она заболела… Как лекарства дефицитные помогали добыть… Что вы, Ирина Ивановна, бог с вами! И все, и не будем больше, успокойтесь… Давайте лучше вместе подумаем, как нам устроиться в этой ситуации. Надо ведь как-то устраиваться, верно?
– Да, надо бы… Да, я тоже об этом думала, Светлана Петровна.
– И что же вы придумали, Ирина Ивановна? Что тут вообще можно придумать, если Насте рожать в конце апреля?
– Ну так и пусть… Она родит, я отпуск без содержания оформлю, с ребенком буду сидеть. А Настя в школу вернется и выпускные экзамены будет сдавать…
– Нет, так дело не пойдет, Ирина Ивановна. И как вы себе это представляете вообще? Как она будет за парту садиться на последних месяцах беременности? Это же школа, вы поймите! Муниципальное общеобразовательное учреждение! Никакой привязки к вопросам деторождения не подразумевается априори! А если мое начальство узнает?.. Да вы что, меня же уволят сразу! Нет, Ирина Ивановна, при всем уважении к вам я не могу, просто не могу…
– Но что же тогда делать, Светлана Петровна? Что же, моя дочь без аттестата останется?
– Да почему? Нет, конечно. Будет у нее аттестат, но позже. Ничего страшного. После Нового года она из школы уйдет и родит себе спокойно, а на следующий год вернется, аккурат к третьей четверти.
– Ой, целый год… А иначе никак нельзя, Светлана Петровна? Может, есть смысл на домашнее обучение ее перевести?
– Я думаю, не стоит… Пожалейте дочь, Ирина Ивановна. Это ведь не просто – ребенка на последних месяцах выносить, сами ж понимаете. Так что смиритесь и живите себе дальше, и пусть она родит спокойно… Кого ждете-то, мальчика, девочку?
– Да вроде мальчика…
– Ой, как хорошо! Мальчика! Счастливая вы, Ирина Ивановна! А у меня одни внучки… Значит, договорились, да? С начала Нового года я оформляю Насте пропуск занятий в связи с болезнью… Не буду в документах все как есть писать, хорошо? А со следующего Нового года – добро пожаловать…
Мама только головой кивнула, соглашаясь. Когда вышли из кабинета в коридор, проговорила тихим обиженным шепотком:
– Вот ведь какая, а… Могла бы и на домашнее обучение перевести… Проблем себе не захотела, за место свое боится. А чего бояться, все равно ведь скоро на пенсию попросят, годы не те. А я для ее дочки старалась, лекарства выпрашивала… Неблагодарные все-таки люди, ой, неблагодарные! Ладно, пойдем, чего уж теперь…
Остаток зимы Настя просидела дома, на улицу выходила редко. А если и выходила, то не дальше калитки, неприкаянно топталась по заснеженному двору. Потоптавшись, снова уходила в дом. Отец чуть не насильно пытался вытащить ее на прогулку, но она упорно отнекивалась:
– Да ну… Стыдно, пап… Я иду, а все на мой живот смотрят.
– Ну и пусть смотрят, Насть! А ты иди вперед и прямо перед собой гляди! Ты ни в чем и ни перед кем не виновата, запомни это! Сама себе внуши, постарайся, по крайней мере!
– Да я пробовала, пап, но не получается у меня, когда все смотрят! Они будто сквозь меня смотрят! Взгляды, как острые ножи!
– Но так же нельзя. Настен… Чем больше прячешься, тем больше твоя надуманная виноватость растет… Пойдем сейчас прогуляемся, хочешь?
– Нет… Я что-то плохо себя чувствую. Давай завтра, хорошо?
– А завтра снова что-нибудь придумаешь, да?
– Ну не могу я, пап, не могу…
– А ты смоги! Они ведь почему на тебя так смотрят? Потому что видят твой стыд и страх. Если не будет стыда и страха, и смотреть перестанут, неинтересно будет. И ты не будешь обращать внимания на тех, кто смотрит. Ну что ж ты у меня такая пугливая, доченька?
– Да отстань ты от нее, Егор… – вступила в их диалог мама, повернувшись от плиты. – Не хочет, пусть не выходит, пусть дома сидит. Отстань… Тем более холодно на улице, и весна, говорят, затяжной и холодной будет…
Весна и впрямь долго не начиналась. Только к началу апреля снег стал обильно таять, небо сделалось прозрачно-голубым, и прилетели первые жаворонки.
– Слышишь, Насть? – спросил отец, когда они сидели на скамье во дворе, щурясь на солнце.
– Что, пап?
– Жаворонок поет… А вот еще один… Слышишь?
– Да, слышу…
– Ну вот и дождались. Теперь все хорошо будет. Как ты? Не страшно рожать-то?
– Страшно, пап.
– Не бойся, Настена. Я с тобой. И мама с тобой. Оп… Опять что-то… Вдруг прихватило…
Настя повернула к отцу голову и обмерла – лицо его было синюшно-бледным, глаза запали, губы жадно ловили воздух.
– Что, пап? Опять сердце?
– Да, Насть… Принеси-ка нитроглицерин там, в аптечке… И сахар не забудь…
Настя опрометью кинулась в дом, придерживая большой живот. Руки тряслись, пока выворачивала наизнанку коробку с лекарствами. Потом бежала обратно к отцу, приговаривая испуганно:
– Я сейчас, пап… Я быстро… Вот, принесла… Ну что, лучше тебе, да?
– Да, все в порядке, Настена… Уже лучше.
– Ой, как я испугалась, пап…
– Не бойся. Все равно помирать не стану, пока внука не увижу. Не бойся… И матери ничего не говори, а то опять панику поднимет, в город меня потащит, в больницу.
– И правильно сделает, что потащит! Надо лечь в больницу и обследоваться, и полечиться!
– Ну, давай ты еще эту песню запой! Подумаешь, сердце слегка прихватило! Да и какая мне больница, если тебе рожать скоро? Как тут мама без меня справится?
– Ну пап… Все равно ж надо когда-то в больницу… Я маме все равно расскажу…
– Не надо ей ничего рассказывать. Давай мы с тобой лучше так договоримся… Ты родишь, я на внука гляну, подержу его в руках, познакомлюсь, а потом уж и в больницу. Идет?
– Обещаешь, пап?
– Обещаю.
– Ну, ладно тогда… Только ты нитроглицерин всегда с собой носи, хорошо?
– Хорошо, дочка. О, слышишь, снова жаворонок поет… И еще один, и еще… Значит, совсем тепло скоро будет. Весна…
Отец умер в конце апреля, за неделю до рождения внука. Настя сама и нашла его – упал прямо в сарайчике, когда инструменты готовил для работы в саду. Выскочила, позвала маму, но было уже поздно. Смерть наступила мгновенно, не дала времени ни на помощь позвать, ни заветное лекарство из кармана достать. Мама завыла в голос, прибежали соседи, пошла суета да горестная толкотня во дворе…
Настя не помнила, как добралась до своей комнаты, как легла на кровать, поджав ноги и обняв руками большой живот. Он и без того ходил ходуном – ребенку передалось ее состояние, когда вздохнуть полной грудью страшно, когда подумать страшно о том, что произошло…
А потом ее будто не стало. То есть присутствовала на похоронах, у гроба стояла, потом за поминальным столом сидела… Но будто это и не она была, другой кто-то. Даже ни одной слезинки не проронила, будто и слез внутри не было. Сидела как истукан, смотрела прямо перед собой и лишь без конца оглаживала руками свой шевелящийся живот.
– Ишь, беспокойный какой… – покосилась на ее руки соседка тетя Анюта. – Чует, значит, что дедушка его не дождался… Помер дедушка-то, ничего не поделаешь. А ты, Настена, поплачь, поплачь, не сиди сиднем!
– Я не могу, тетя Анюта… У меня пусто внутри, слез нет…
– А это бывает, бывает, что ж. Женский организм, который на сносях, он ведь умный, зараза. Охраняет свое зернышко, ждет, пока созреет. Вот когда созреет, когда народится ребеночек, тогда и наплачешься вволю. А пока что ж, пока терпи. Все правильно…
Схватки начались ночью, и Настя вышла из своей комнаты, крикнула в темноту:
– Мам! Началось, кажется!
Прибежала мама, испуганная, опухшая от ночных слез. Засуетилась, забормотала дрожащим голосом:
– Сейчас, сейчас… Я «Скорую» вызову… Через часок должны приехать… Чего ты рано так, по срокам через неделю только! Я ж хотела тебя завтра в роддом в Каменское отвезти, на сохранение положить… Уж и с заведующей договорилась… А теперь ждать надо, когда приедут! От Каменского до нас – не ближний путь! А может, пока фельдшера позвать, Тамару Филипповну? Вдруг ребенок быстро пойдет?
– Не надо, я «Скорую» подожду… Не надо Тамару Филипповну, ночь же сейчас…
– Да ты откуда знаешь, надо, не надо? Нет уж, я позову…
Тамара Филипповна прибежала через десять минут, запыхавшись. Осмотрела ее, вынесла свой вердикт:
– Не волнуйся, Ирина Иванна, скоро она не родит! Если только к обеду надумает! Так что спокойно жди «Скорую», дорога хорошая, дождя давно не было, быстро приедут! Но я пока побуду рядом на всякий случай, ты не переживай… Вон и без того едва живая ходишь, как Егора-то схоронила…
Настя слушала, как они говорят меж собой. И даже через нарастающие приступы боли испытывала чувство вины перед мамой. Она и впрямь еле живая ходит последние дни, еще и за дочь волноваться надо… Сколько из-за нее хлопот, сколько неприятностей всем! И папа умер… Тоже из-за нее… Очень переживал потому что. Хоть и говорил, что внук – это большое счастье, и что радоваться надо, и не обращать внимания ни на косые взгляды, ни на разговоры досужие. Но ведь одно дело – что говорить, а что – умом да сердцем переживать…
«Скорая» и впрямь быстро приехала, ее увезли в роддом в Каменское. А утром уже родила, и акушерка произнесла довольно, держа перед ней красное тельце ребенка:
– Отличный парнишка! Здоровенький! Молодец, хорошо справилась! И даже ни разу не вскрикнула, когда схватками мучилась! Все бы такие роженицы были, как ты…
Когда Насте первый раз принесли ребенка, она осторожно взяла его на руки, поднесла к груди. И сердце вдруг застучало быстро, и сдавило волнением горло – сынок… И плакать вдруг захотелось. Очень хотелось поплакать! Но ведь нельзя… Что же это она – будет кормить ребенка и тут же заливаться слезами? Нехорошо… Лучше потом поплакать, потом… После…
Мама забирала ее из роддома вместе с дядей Сашей, мужем тети Анюты. Помогли по-соседски, отвезли на дяди-Сашиной машине. Мама всю дорогу держала ребенка на руках, просила тихо:
– Ты потише езжай, Саша, потише… Не торопись… Видишь, дорога вся в колдобинах. Еще ребенка стрясем…
– Не стрясем, Ирина Ивановна, не бойся! Да и пусть привыкает, он же мужик! Как решили назвать-то? Придумали уже?
– Нет еще… Не придумали… – виновато произнесла мама. – Не до того было как-то, сам понимаешь…
– Что ж, понимаю… Хороший мужик был твой Егор, Ирина Иванна. Настоящий. Умный, спокойный. Рассудительный был… Жалко, что внука не дождался, ага.
– Мам… – тихо позвала Настя. – А давай его Егором назовем? В честь папы…
– А что, хорошая мысль! – полуобернулся назад дядя Саша, объезжая очередную колдобину. – Егор Егорыч, отлично звучит! И Егору там, на небесах, приятно будет, поди…
Мама ничего не ответила, заплакала тихо, глядя в окно. Потом повернулась к Насте, проговорила сквозь слезы:
– Да… Егором назовем, да… Егорушкой… Пусть будет в честь папы… Завтра так и объявим всем – Егорушкой назвали. Завтра ведь девять дней, люди придут поминать…
Поминки получились и не поминками вовсе, а знакомством с Егорушкой. Каждый хотел на него взглянуть, умилиться и улыбнуться, и слезу пустить не горестную, а романтически сентиментальную. Вот, мол, один Егор ушел, а новый Егор пришел… Лежит себе в кроватке, спит безмятежно. Наверное, отцу понравились бы такие поминки, если бы оттуда мог видеть… И день выдался солнечный, яркий. И небо было голубое, и жаворонки пели в саду.
Потом, когда гости ушли, мама устало опустилась на стул перед детской кроваткой, проговорила грустно:
– Так и не успел отец познакомиться с внуком… Знаешь, он ведь переживал за тебя очень, хотя и виду не подавал. Он вообще такой был – снаружи оптимист, а внутри… Все переживания носил внутри, это его и подкосило. Что же ты наделала, Настя, что же ты наделала… Как мне теперь эту жизнь тянуть без мужа… И тебя в люди не вывела, а теперь еще и о внуке думать надо… Не знаю, выдюжу ли… Что же ты наделала, Настя, что же ты наделала!
Настя хотела что-то ответить, но не смогла. Горло перехватило. Да и что можно на это ответить? Мама права. Это она виновата в том, что папа умер. Только она…
Подумала так – и будто теплым сквозняком по лицу повеяло. И захотелось вдохнуть глубоко и вместе с выдохом отпустить виноватые мысли. Наверное, это папа так хочет, да… Наверное, это папина душа прилетела, приказ дала. Не смей, мол, так думать, ты не виновата ни в чем! Если я не могу за тебя заступиться, сама теперь держись, не бери на себя чувство вины! И маму за это прости – она не со зла… Она просто не думает о том, что плохо тебе своими словами делает… Прости, слышишь?
– Да, пап… Я поняла… – произнесла она едва слышно. – Я буду стараться, пап… —
Мама глянула на нее удивленно, ничего не сказала, тут же повернулась к Егорушке, который зашевелился, закряхтел в своей кроватке. И вот уже кряхтение начало перерастать в требовательный крик…
– Ну-ну, мой маленький, не надо… – ласково склонилась над ним мама, беря на руки. – Не надо плакать, я слышу… Егорушка мой любимый… Сейчас Настя тебя накормит, все у нас с тобой будет хорошо…
Настя слегка удивилась этому «у нас с тобой» – как будто она и не мать вовсе, – но ничего не ответила. Не придала большого значения маминой оговорке. Молча взяла Егорушку на руки, села в кресло, расстегнула пуговички на блузке. Мама стояла рядом, смотрела, как она кормит. И тихо приговаривала себе под нос:
– Егорушка мой… На деда-то как похож… Счастье мое, Егорушка…
Так они и начали жить втроем, без отца. Мама по утрам уходила на работу, Настя оставалась на хозяйстве. Мама возвращалась вечером, первым делом бросалась к Егорушке, жадно возилась с ним, сидела у кроватки, пока он спал. Или выходила во двор с ним на руках, садилась на скамью, разговаривала тихо:
– Вот смотри, Егорушка, это наш двор… Там яблоня растет, там слива, а вот на том дереве вишенки летом будут расти, красные, спелые. А там вон, смотри, Настя, лопатой землю копает… Из этой земли потом цветочки вырастут, красиво будет… А огород копать нынче некому, придется нанимать кого-то. Настя ведь не пойдет огород копать, не оставит тебя одного в доме, правда? Ничего-ничего, мы соседа попросим, дядю Сашу, он нам огород вскопает… И дедушкин друг, Николай Михалыч, тоже придет огород копать… Огурчики там вырастут, помидорчики, лучок… Ух, какой горький лучок вырастет! Ух, горький!
Настя слышала мамино сюсюканье над Егорушкой, удивлялась тихо. Вроде никогда мама не была такой умильно-сентиментальной… И с ней особо не сюсюкала, когда она маленькая была. Видимо, что-то проснулось в ней к возрасту, особый какой-то инстинкт. Наверное, не зря говорят, что внуков больше чем детей любят. А может, это было другое что-то… Кто знает? А впрочем, и углубляться в эти мысли особо некогда, дел полно. В делах да заботах время бежит – не заметишь…
Не успела опомниться, как май пролетел, за ним июнь да июль. Егорушка хорошо ел, поправлялся, ночами спал спокойно. Не ребенок, а настоящий ангел, как говорила мама.
В начале августа к ней зашла Оля. Настя как раз уложила Егорушку спать, вышла во двор, чтобы развесить на веревке выстиранные ползунки с распашонками. Когда скрипнула калитка, обернулась… И страшно обрадовалась, увидев Олю. Соскучилась! Бросилась к ней, обняла…
– Олька! Какая ты молодец, что зашла! Дай хоть посмотрю на тебя, Олька…
– Ой, да чего на меня смотреть! – засмеялась Оля, отстраняясь. – Лучше накорми чем-нибудь вкусненьким, я ведь домой только на минуту заскочила, и сразу к тебе! Я только что с электрички, Настька! Я в институт поступила, сама свою фамилию в списках видела!
– А куда ты поступала? В медицинский?
– Конечно! Куда ж еще? Помнишь, как мы мечтали? То есть… Я хотела сказать… Да ты тоже поступишь, Настька… На следующий год и поступишь…
– Конечно, я поступлю. Хотя и не знаю теперь… С кем я Егорушку оставлю? Маме работать надо…
– Ладно, не заморачивайся пока, Настька. Там видно будет, как и что.
– Да, там видно будет… И я поздравляю тебя, Оль! Ты молодец! Пойдем, чай будем пить…
– Пойдем! А колбаса копченая есть?
– Ой, нету… Суп есть, грибной, очень вкусный.
– Ну, супа я и дома поем…
– Конфеты есть, Оль. Шоколадные. Целая коробка. Кто-то маме принес, я не помню… Мама конфеты не любит, а мне нельзя, Егорушке вредно, вдруг диатез будет? Хочешь конфеты к чаю, Олька?
– Давай! А где Егорушка-то? Покажи хоть!
– Да потом… Он спит, я только-только его уложила.
– Ну, потом так потом. Ладно…
Оля пила чай, с удовольствием поедая конфеты, а Настя сидела рядом, слушала ее рассказы. О том, как хорошо Оля сдала школьные выпускные экзамены. Как поехала в город, подала документы в медицинский. Как ей на время экзаменов дали место в студенческом общежитии. Как некогда ей было в город выйти – целыми днями и ночами сидела за учебниками, готовилась.
– Ой, да все бы ничего, Настька, но ведь мне еще одна забота на плечи легла, представляешь? Мама Сережки Филиппова очень просила меня присмотреть за ним там, в городе… Чтобы ерундой не занимался, а чтобы тоже сидел да к экзаменам готовился! Меня в общежитии на первый этаж поселили, а его на шестой! Вот я разрывалась пополам, бегала между этажами, как сорокапятка! Туда-сюда, туда-сюда… Представляешь?
– Представляю, что ж… А Сережка тоже в медицинский поступал, значит?
– Поступал, Настька! И поступил! Я ему и на экзаменах помогла, мы рядом в аудитории сидели! Теперь вместе учиться будем… Мало того, мне еще и все годы учебы приглядывать за ним придется, как его мать просила…
– И что? Будешь приглядывать?
– Буду. Конечно, буду. Прилеплюсь, как банный лист, куда он, туда и я. Честно говорю тебе, Настька, уж не взыщи.
– Да я и не думаю вовсе, чего ты…
– Думаешь, думаешь. Я знаю. Я ведь потому к тебе и пришла, чтобы сказать это самое. Да, вот так получилось, Насть, и я ни в чем перед тобой не виновата… Каждому свое, как говорится… Кому что в руки упало…
– Оль… Я правда за тебя рада, не говори так. И если у тебя с Сережкой все получится, я тоже буду рада.
– И что же, тебе прям нисколечко не обидно, да? Вот нигде прям не гложет, что все так получилось? Ну, если уж совсем честно, Насть?
Настя помолчала какое-то время, потом вздохнула, опустив глаза в землю, и тихо произнесла:
– Нет, института жалко, конечно… Но что делать, если так получилось…
– А я ведь тебе говорила тогда, говорила, помнишь? Говорила, что пожалеешь! Сейчас бы вместе поступили, вместе учились бы…
– Ладно, Оль… Зачем говорить о том, чего не случилось?
– А могло бы, Насть. Мне ведь тоже обидно за тебя, знаешь… Ты ведь гораздо способнее меня и училась лучше меня… А теперь получается, что у меня все будет, а у тебя ничего не будет! Ни-че-го! Надо было послушать меня тогда, Насть!
– Оль… Да как это – у меня ничего не будет? А Егорушка? Да если бы я тебя послушала тогда… Сказала бы маме, и она меня заставила бы аборт сделать… У меня бы теперь Егорушки не было, да? Получается, я бы убила его, что ли? Да как же это… Даже представить страшно… Нет, нет, Оль, все, ничего больше говорить не надо! Закрыли тему, все! Я счастлива, у меня Егорушка есть…
Оля тоже вздохнула, тоже опустила глаза в землю. Долго молчала, потом покачала головой, произнесла грустно:
– Вот вся ты в этом и есть, Настька, да… Земли под ногами не чуешь, подпрыгиваешь не знамо куда да по ветру несешься… А на земле-то надежнее стоять, Настька, поверь мне. Надо жить правильно, без лишних эмоций. И все к тебе само приплывет, прямо в руки.
– Ну что ж… Будем считать, Оль, что мое ко мне уже приплыло. Вон оно, в доме, в кроватке спит.
– Хм… Так и у меня тоже такое счастье будет, дай время! Всему свое время, Насть, вот о чем я! Только это время надо рассчитать правильно. А ты…
– Ну все, Оль, хватит! Поговорили, и хватит! Сколько можно об одном и том же? Все, Оль!
Она вдруг сама себе удивилась – услышала, как проскочили в голосе отцовские нотки. Он так же мог осадить, рубануть сердито с плеча. Вон как Оля на нее глядит удивленно и не знает, то ли ей обижаться, то ли и впрямь больше не возвращаться к этой теме…
Наверное, все-таки решила обидеться. Отодвинула от себя коробку конфет, поджала губы, поднялась с места.
– Ладно, пойду я, Насть… Я ведь еще ни мамку, ни братьев не видела, сразу к тебе побежала. А ты давай, что ж… Ты радуйся своему Егорушке, никто ведь не возражает, что ты. Каждому в этой жизни свое, Насть…
* * *
Осень наступила быстро, будто и лета не было. В конце октября мама пришла с работы грустной, взяла Егорушку на руки, села на кухне, глядела, как дочь накрывает на стол.
– Я сегодня рыбу запекла, мам… – осторожно проговорила Настя, чувствуя мамино грустное настроение. – Николай Михайлович утром свежей рыбы принес…
– Да, он молодец, Михалыч-то. Не забывает нас с тобой папин друг. Как хоть он живет, ничего не рассказывал?
– Да нормально вроде… Говорит, суставы к дождю болят…
– Знаю, знаю. Недавно Маруся, его жена, приходила ко мне за лекарством. И чего вдруг болеть вздумал? Ни заботы, ни горя у него нет… И переживать не о ком… Вон сын у него как хорошо в городе устроился. Институт окончил, женился… Молодец, что ж. Все по порядку, как у людей. Ничем родителей не огорчил.
Настя слушала, втянув голову в плечи, матери ни словом не возражала. Помнила, как говорил покойный отец – это она не со зла, дочка… Просто ей необходимо выплеснуть эмоции, и это надо перетерпеть… Понять и перетерпеть… Человек такой, ничего не поделаешь.
Наверное, мамин «выплеск» на этом и закончился, и в следующую секунду она уже запела-заворковала весело, подбрасывая Егорушку на коленях:
– По кочкам, по кочкам, по маленьким дорожкам, в ямку бух… Раздавили сорок мух!
Егорушке залился счастливым смехом, сжав кулачки, начал подпрыгивать у бабушки в руках – еще, еще!
– Мам, осторожнее… – испуганно проговорила Настя. – Он только-только сидеть начал…
– Ой, Егорушка, смотри, мамка твоя испугалась! Пугливая мамка, да? А ты ей скажи – нравится мне «в ямку бух»… Скажи – я уже крепенький, как грибок-боровичок… Да, Егорушка, да?
– Ешь, мам… – придвинула к ней тарелку с едой Настя. – Давай я его подержу.
– Давай… Я ж сегодня даже не перекусила толком, народ все идет и идет… Тамара Филипповна говорит, эпидемия гриппа уже начинается. Как бы мне эту заразу Егорушке не принести! Не дай бог!
– Ты оттого такая грустная, что сильно устала, да? – осторожно спросила Настя, забирая Егорушку на руки.
– Да нет, не оттого… Плохие я новости сегодня узнала, Насть. Очень плохие.
– Да что случилось, мам?
– Директрису вашу школьную, Светлану Петровну, инсультом разбило… Да и то, следовало ожидать, чего уж! Она ведь женщина в солидном возрасте, а все на работу таскалась! Всех денег не заработаешь, надо и меру знать! Теперь вот и думай, что дальше делать… Она ведь нам обещала, что с Нового года тебя обратно в школу возьмет, что аттестат летом получишь… А теперь что будет? Одному богу известно…
– Так может, она поправится еще, мам?
– После инсульта? В ее возрасте? Глупости-то не говори! Даже если чудо случится, и она поправится, кто ж ее обратно в школу возьмет? Нет, это уж дело решенное, говорят… Уж нового директора вроде как утвердили… Вострякову Аллу Михайловну, которая у вас математику вела.
– Аллу Михайловну? Так она ж только-только в школу пришла! Она только недавно после института!
– Да в том-то и дело, что недавно… Видела я эту вертихвостку, такая без мыла везде пролезет. И гордая такая, главное… Придет в аптеку, не здоровается даже. А лекарства просит таким тоном, будто мне одолжение делает! Будто она тут хозяйка, а я так, обслуживающий персонал! И чего ее к нам в поселок понесло, устраивалась бы где-нибудь в городе, при ее-то претензиях… Что теперь будет, Насть, не знаю! Нам ведь к ней придется на поклон идти, чтобы тебя в школу взяли… Сейчас уж конец октября, два месяца пройдет, не заметишь!
– Да все будет хорошо, мам…
– Дай бог, дай бог. А с нянечкой для Егорушки я уж договорилась, мне Маруся подсказала, жена Николая Михалыча. Это соседка их, бабушка Тая. Да ты ее знаешь, наверное, шустрая такая старушка! Она в силе еще и потому с удовольствием возьмется. И недорого возьмет…
Настя улыбнулась, инстинктивно прижав Егорушку к себе. Не хотелось бы, конечно, няньке его отдавать… И мама тоже заметила ее неуверенную улыбку, проговорила решительно:
– Ничего, ничего! Она хорошая, добрая старушка, я знаю! Да и что делать, если другого выхода нет! Мне с работы нельзя уйти – на что мы жить тогда будем? И тебе надо в школу ходить… Так что это прекрасный выход, я думаю. Ничего, ничего… Ты лучше на днях пойди к этой бабушке Тае вместе с Егорушкой, гостинца какого-нибудь унеси. Пусть он там у нее побудет, оглядится, к рукам ее немного привыкнет. Конечно, он маленький еще, жалко… Такой стресс для ребенка… Но что делать, коли выхода нет? Был бы жив папа, я бы с работы ушла, конечно… Сидела бы… Но что поделаешь, если…
Мама замолчала, сдерживая непрошеную слезу. Но быстро взяла себя в руки, продолжила вполне оптимистически:
– А к новой директрисе в начале декабря пойдем! Уже и времени-то всего ничего осталось…
Время и впрямь пролетело очень быстро, и морозным декабрьским днем, оставив Егорушку на попечение добрейшей бабушки Таи, Настя с мамой пришли в школу. Секретарша в директорской приемной тоже была новенькая, оглядела их с головы до ног, проговорила слегка надменно:
– Вы по какому вопросу к директору? Алла Михайловна сейчас очень занята.
– Ничего, мы подождем… – Мама села на мягкий диванчик, потянув за собой и Настю. – Сколько надо, столько и подождем…
– Ладно, я сейчас доложу… – встала из-за своего стола секретарша. – Ждите пока тут…
Докладывала она довольно долго, и Настя занервничала слегка. А мама проговорила тихо, наклонившись к ее уху:
– Они про тебя сплетничают, наверное… Прекрасно ведь знают, кто мы такие и зачем пришли… Ну ничего, пусть посплетничают, помоют нам кости. У этой Аллы Михайловны своих деток-то нет, отчего ж не потешиться над твоей ситуацией… Ладно, перетерпим. Ничего.
Наконец секретарша вышла из кабинета директрисы, слегка придержала дверь, проговорила холодно:
– Проходите. Алла Михайловна ждет.
У Насти почему-то обмерло все внутри. Что-то услышала в этом холодном и равнодушном голосе, отчего легкий морозец пробежал по спине.
Лицо у Аллы Михайловны тоже было холодным. И надменным слегка. Мама, по всему чувствовалось, тоже растерялась от такого холодного приема, заговорила низким просительным голосом, заглядывая в холодные глаза директрисы:
– Это моя дочь, Настя Жаворонкова, вы ее помните, наверное… Вы у нее математику вели…
– Да, я прекрасно помню вашу дочь. А еще я прекрасно помню, почему она перестала ходить в школу с прошлого года, да. Но я думаю, сейчас у нее все в порядке? Сейчас она воспитывает своего ребенка, правильно я понимаю?
– Да, но… Она ведь не закончила выпускной класс… И нам хотелось бы… Светлана Петровна нам обещала, что с этого нового года обратно возьмет…
– Ну, как видите, в этом кабинете сидит не Светлана Петровна. И я не знаю, что такое она вам обещала, извините. Я лично вам ничего не обещала.
– Но Алла Михайловна, как же так… Ведь ей же все равно надо школу закончить… Вы что, не дадите ей этого сделать, Алла Михайловна?
– Что значит – дам или не дам? По-моему, ваша дочь уже выбрала свой путь, она родила и воспитывает ребенка! Что вы от меня хотите, не понимаю?
– Значит, вы нам отказываете, я правильно поняла?
– Да, вы все прекрасно поняли, уважаемая. И прошу извинить, у меня очень мало свободного времени…
– Да как же так, что вы такое говорите! – не сдавалась мама, нервно теребя золотую цепочку на груди. – Да я жаловаться на вас буду, права не имеете ее обратно не взять!
– Ну, свои права я хорошо знаю, можете так не волноваться. Если хотите жаловаться – пожалуйста, никто вам не запрещает.
– Значит, не возьмете, да?
– Нет. Не возьму.
– Но как же так… Вы же… Вы же сейчас моей дочери судьбу ломаете, как же так-то… Да неужели вы сами этого не понимаете, Алла Михайловна…
– Да какую судьбу, бог с вами! Пусть в колледж идет на базе девяти классов! Там пройдет программу десятого и одиннадцатого классов! По-моему, прекрасный выход из положения, если уж вам так надо дочь обучить!
– Да как? Как она пойдет в колледж? Это же в городе жить надо! А у нее ребенок грудной!
– А как она в таком случае собирается в школе учиться, с грудным ребенком? За партой с ним сидеть будет, на переменах грудью кормить?
– Нет! Нет… Почему же… С ребенком няня будет сидеть… Ну, пока уроки будут идти…
– Ну вот послушайте себя, что вы сейчас такое говорите! Ну как могут между собой сочетаться такие выражения, как грудное вскармливание и школьные уроки? Вы себя слышите вообще, уважаемая мамаша? Лучше бы вы дочь в строгости воспитали, чем… Чем сейчас ходить и клянчить неизвестно о чем…
Директриса замолчала, сердито перебирая бумаги на столе. Мама тоже молчала, сидела как каменная. Потом вздохнула трудно, будто ей воздуха не хватало, проговорила тихо:
– Ладно… Пойдем отсюда, Настя… Понятно, что ж…
Настя встала со стула, пошла к двери. Если бы сейчас была у нее возможность провалиться сквозь землю, с удовольствием бы ей воспользовалась. Но проваливаться сквозь землю было никак нельзя, потому что дома Егорушка ждал. Ей даже казалось, будто слышит, как он плачет…
Всю дорогу до дома они молчали. Шли быстро, снег хрустел под ногами. Когда открыли дверь, из кухни вышла бабушка Тая, прижимая палец к губам:
– Тсс, тихо, спит еще…
– Плакал? – тихо спросила Настя.
– Ну, поплакал маненько, не без этого, да… – деловито развела руки в стороны бабушка Тая. – Рано ему ишшо без мамки-то, чего уж…
– Да, рано… – вдруг покладисто кивнула головой мама. – На этом пока и решим, что рано, пусть будет так. Пусть, пусть… Все, что ни делается, все к лучшему. И папа бы так сказал, наверное, правда, Насть?
– Да, мам… – тихо откликнулась Настя, снимая куртку.
– Пусть Егорушка нормально растет, ладно. При матери, при родной бабке. А там видно будет, как дальше жить. Пусть…
* * *
– …Вот, Егорушка, посмотри… Тут дедушка твой… Сейчас мы ему цветочки положим, поговорим, ему и хорошо будет…
Мама нежно огладила фотографию на памятнике, потом продолжила свою тихую беседу с мужем:
– Посмотри, какой у тебя внучок большой вырос… Через неделю три года будем отмечать! Время быстро идет, Егор, ой, как быстро… Трудно нам без тебя приходится, но ничего, справляемся как-то. Правда, Настя так школу и не окончила, не получилось у нас… Дома с Егорушкой сидит. Зато он здоровенький растет, крепенький, не болеет почти. Жалко его нянькам-то отдавать… Ты прости меня, Егор, что так получилось с Настеной, не виноватая я… Сделала все, что могла…
Мама заплакала тихо, и личико Егорушки тоже скуксилось – вот-вот зарыдает вслед за бабушкой. Настя взяла его на руки, прижала к себе, проговорила быстро:
– Не надо, мам… Он же не понимает еще ничего, зачем ты его пугаешь!
– Но ведь надо и мне поплакать, сегодня же годовщина смерти все-таки. И ты поплачь. И Егорушка если поплачет – ничего страшного. Это хорошие слезы, чистые, от них вреда не будет.
Настя промолчала, вздохнула только. В последнее время она вообще с мамой не спорила. Видела, как она устает. А еще мама в последнее время часто заводила разговоры о том, как ей одной тяжело тянуть на своих плечах всю семью, и становилось ужасно неуютно от таких разговоров. Будто она неблагодарная нахлебница какая, села на мамины плечи и сидит, ножками дрыгает. Да разве у нее нарочно так получается? Мама же прекрасно знает, что не нарочно…
– Ладно, пойдем домой. Погостевали у дедушки, и хватит. К вечеру люди придут поминать, надо же стол накрыть… А у меня, как назло, голова с утра прямо раскалывается…
– Так я все сделаю, мам! Сейчас придем с кладбища, я Егорушку спать уложу, и ты тоже ложись, поспи вместе с ним. Я сама стол накрою, не переживай!
– Справишься?
– Конечно, справлюсь! Оля обещала прийти, она мне поможет!
– А Оля здесь, что ли?
– Да, на выходные приехала.
– И что, как у нее дела?
– Да нормально… Учится, третий курс оканчивает…
– Да, молодец у тебя подружка. Без высшего образования не останется. А я как подумаю, Насть… Ведь и ты бы сейчас могла третий курс оканчивать… И тоже бы приехала домой на выходной… И папа был бы жив, да… Как подумаю…
Настя в очередной раз почувствовала, как болезненно отозвались мамины слова. И в очередной раз подумалось – ну вот зачем она так… Неужели не понимает, как ей больно? Был бы жив папа, он бы за нее обязательно заступился. Да и сейчас надо просто повторять про себя его слова – маму понять надо, она не со зла… И чувство вины в ней взращивает не со зла… И обижаться на нее не надо…
Да она и не обижалась, чего уж там. Понимала, жалела и не обижалась. И впрямь она не со зла. Она же мама.
Пока мама с Егорушкой отдыхали, они с Олей накрыли на стол. Да и чего там накрывать – Настя успела приготовить поминальное угощение заранее, осталось только салаты заправить да мясо с картошкой в духовке запечь. Оля глянула вдруг умоляюще, положив руку на живот, сдвинула брови домиком:
– Настьк… Давай съедим чего-нибудь, а? Пока гости не пришли… Я такая голодная…
– Господи, да поешь, конечно! Вон сколько всего! – улыбнувшись, развела руки в стороны Настя.
– А ты?
– Да я не хочу…
– Конечно, ты с детства закормленная, а я… Я из голодного детства сразу перепрыгнула в голодную студенческую юность, мне иногда за целый день не удается что-нибудь перекусить! Я ж еще в больнице по ночам дежурю, стипендии ни на что не хватает…
– А Сережа? Он тоже по ночам с тобой дежурит?
– Нет… Нет, конечно… А почему ты про Сережку спросила?
– Да так…
– Ну, если уж спросила… Тогда я тебе все как есть скажу, Настька. Правда, не хотела раньше времени, ну да ладно! В общем, мы заявление в загс подали, скоро свадьбу будем играть. Сережка сегодня своим родителям должен объявить… Не знаю, как они такие новости воспримут… Ой, я так волнуюсь, Настька, если б ты знала! Прямо дрожит все внутри! Оттого на меня и жор напал, наверное!
– Да ты ешь, Оль, ешь… Вот сервелат возьми, ты же любишь…
– А ты что, Насть, не рада за меня, да?
– Почему же? Рада.
– А я по голосу слышу, что не рада!
– Да ну… Не сочиняй давай. Вечно ты ко мне придираешься.
– Да я не придираюсь… Просто ты априори не должна радоваться. Ты даже не спросила, почему мы уже на третьем курсе пожениться решили.
– И почему же? Ой… Неужели, Оль?.. Неужели ты…
– Нет, я не беременная, и не надейся. Еще чего не хватало! Что я, с дуба рухнула, что ли? Нет, это все потом, после… Когда ординатуру пройдем, когда на хорошие места устроимся… А сейчас пока только свадьба! И ничего больше, Настька, ничего больше! Мы просто хотим жить вместе, вот и все! Засыпать вместе, просыпаться вместе! Мне надоело девчонок упрашивать, чтобы в кино сходили и комнату освободили хоть ненадолго, понятно? Потому что я знаю, что у Сережки таких, как я, может быть вагон и маленькая тележка! И пока он хочет просыпаться со мной, мне надо закрепить его на этом состоянии, чтобы оно не состоянием стало, а законным фактом! Что, я рассуждаю как глупая курица, да? Ты это хочешь сказать?
– Да ничего такого я не хочу сказать, Оль… Успокойся, все у тебя будет хорошо.
– Да, хорошо… А вдруг мама Сережкина в позу встанет? Скажет, рано вам еще жениться?
– Ну, ты же ей всегда нравилась…
– Нет, это ты ей нравилась, Настька. Ты же у нас девушка из хорошей благополучной семьи, а я так, голь перекатная. Меня Сережкина мама всего лишь просила присмотреть за Сережкой, вот и все. Вот я и присмотрела. Вот и пусть получает результат. Нет, я даже знаю, что она ему скажет… Она скажет – живите пока так, снимайте комнату… И даже денег на эту съемную комнату пообещает… Но я не хочу так, Настька, не хочу! Мне надо все сразу и целиком, без оговорок! Я вообще сначала думала, что никому ничего говорить не надо, сходить в загс да расписаться втихомолку…
– Да не переживай, Оль. Все у тебя будет нормально. Если Сережкина мама знает, как успешно ты за ним приглядываешь, чего она будет сопротивляться?
– Ты думаешь?
– Ну да… Не переживай, Оль.
Оля кивнула, молча дожевала бутерброд с колбасой. Глянув в окно, проговорила быстро:
– Ой, Настьк… Там уже гости на поминки идут. Иди быстрей, маму буди. А я пока мясо в духовке проверю…
Через неделю после поминок мама пришла домой сама не своя. Долго сидела в кресле, на Настины вопросы не отвечала, только раскачивалась в кресле да тоскливо глядела в окно.
– Мам, ну не пугай меня, пожалуйста… Что случилось, мам? Тебе плохо? Ты заболела? Ну, скажи, мам…
– Если б заболела, не страшно. Выздоровела бы. А так… Теперь и не знаю, что дальше делать, как жить…
– Ну скажи мне, мам…
– Да нечего говорить, Настя. Сегодня бумагу прислали – аптеку со следующего месяца закрывают. Нерентабельной оказалась аптека, видите ли. Всего одна аптека на весь поселок – и нерентабельная… Так что я скоро безработной буду, стало быть, и без зарплаты останусь. Как жить будем, Настя? Не знаю… Просто ума не приложу… До пенсии еще о-го-го сколько…
– Мама, ну что ты… Проживем как-нибудь!
– Как, Настя? Как? На твое пособие матери-одиночки? Да нам даже на хлеб не хватит…
– Давай я работать пойду, мам… Устроюсь куда-нибудь…
– Куда?
– Не знаю.
– А если не знаешь, зачем говоришь? Тоже, нашлась работница… Ладно, я пойду спать лягу. Голова совсем ничего не соображает, весь день сегодня белугой ревела. Давай завтра обо все поговорим, завтра выходной… Утро вечера мудренее…
Мама ушла спать, а Настя осталась наедине со своими мыслями. Егорушка играл, возил по полу машинку. Вот машинка въехала носом в ее ступню, Егорушка поднял голову, улыбнулся…
Она вдруг увидела, что улыбка у него папина. Да, он становится все больше и больше на деда похож… Не на своего биологического отца, а на деда. Надо же, как природа распорядилась, даже Егорушка ей не напоминает о Никите. Да и был ли в ее жизни Никита? Может, никакого Никиты и не было? И любви никакой не было? Ей показалось? И как же грустно это осознавать, и больно…
Потом проплакала всю ночь в подушку. Всех было жалко. И папу жалко, и маму жалко, и себя жалко. И Егорушку…
– Ты чего бледная такая? Не заболела? И глаза опухшие… Плакала, что ли? – встретила ее утром мама вопросами.
– Да все в порядке, мам… Ничего…