Дуня, которая как раз собиралась закончить разговор, снова поднесла мобильный к уху.

– …хотя он живет здесь, в Швеции. Точнее сказать, в Мальме, – продолжил Утес.

– А его случайно не зовут Бенни Виллумсен?

– Да, его так зовут.

– Но почему он на свободе? Вы его так и не арестовали?

– Арестовали, и дело дошло до суда. У нас были свидетели, улики и весь этот джаз. Большой ошибкой было то, что его обвинили еще в одном жестоком убийстве женщины, которую прибило к берегу озера Вен. Не знаю, писали ли об этом в датских газетах.

– Наверняка писали. Но почему это ошибка?

– Дело в том, что у него было железное алиби, и все рассыпалось, как карточный домик. Сам я совсем не считал, что он стоит за тем конкретным убийством. Но в нашем полицейском участке мы разошлись во мнениях, если можно так выразиться. И произошло то, что произошло. Никогда не забуду, как огласили решение суда, и его освободили. Это было словно пощечина.

– Ты занимался этим делом?

– Да, и остальная команда. Это наше самое большое расследование. Вообще-то я хотел сказать: обращайся, если будет нужна моя помощь.

– Если сможешь прислать мне все материалы дела, которые у вас есть, будет превосходно.

– Разумеется. Никаких проблем. Если понадобится что-то еще, только скажи.

– Конечно, спасибо. Огромное спасибо. – Дуня закончила разговор, и, держа в одной руке чашку кофе, откинула спинку кресла, отклонилась назад и положила ноги на письменный стол.

Теперь у нее еще больше сведений, указывающих на то, что за убийством Карен Нойман стоит Бенни Виллумсен. К сожалению, ей не хватает того, чего в свое время не хватило ее шведским коллегам. Технического доказательства, достаточно сильного, чтобы уличить его. Улик, свидетелей и возможного сходства с предыдущими случаями недостаточно.

Только она подняла чашку ко рту, как кто-то схватил ее за плечо.

– Сидишь совсем одна и работаешь?

Она резко села, случайно пролив на джинсы почти весь кофе.

– Опля! Надеюсь, это не моя вина.

– Нет. Я просто не слышала, как ты вошел. – Она повернулась к Киму Слейзнеру, который стоял за ее спиной и улыбался.

– Вчера ты так и не зашла ко мне.

34

– Ты на полном серьезе считаешь, что между убийством министра юстиции и похищением Адама Фишера есть взаимосвязь? – Херман Эдельман добавил в кофе немного сливок.

– Да, – ответила Малин и коротко взглянула на Фабиана – она хотела убедиться, что он с ней согласен. – Я именно так и считаю.

– О’кей, но, Малин. Во-первых…

– А кто обычно говорит о важности свободно высказывать свое мнение и нестандартно мыслить? – перебила его Малин, скрестив руки на выступающем животе.

– Да, но в этом случае я не знаю. Я, может быть, слепой, поскольку, честно говоря, не вижу между этими двумя случаями никакого сходства, хотя бы отдаленного. – Эдельман положил в рот кусок сахара и поднял чашку.

– Если ты позволишь мне договорить, может быть, к тебе вернется зрение и ты увидишь не только взаимосвязь, но и почерк одного и того же преступника.

Эдельман поставил чашку на стол, держа сахар между зубами. Хорошо, что она беременна, подумал Фабиан. Такого тона ни он, ни кто-либо другой себе бы не позволил. Особенно сейчас, когда Эдельман только что провел пресс-конференцию, а после пресс-конференций в девяти случаях из десяти он становился чрезвычайно раздражительным.

– Что скажешь, Фабиан? – Малин повернулась к нему. В ее взгляде читалась просьба о поддержке и одновременно угроза: если он не поможет ей, ему несдобровать.

Фабиан кивнул, хотя на самом деле не знал, что и думать. Действительно, как считала Малин, кое-что указывало на то, что это один и тот же преступник. Но он не мог понять, каким образом, и в каком-то смысле чувствовал себя таким же слепым, как Эдельман. Он пытался связаться с Хиллеви Стуббс, чтобы узнать, нашла ли она какой-нибудь технический след, который мог бы подтвердить их предположение. Но, верная своей привычке, она выключила мобильный, что делала всегда, когда было слишком много работы.

– Вот снимок с камеры наблюдения, который мы получили из гаража на Слюссене, – продолжила Малин и показала снимок, на котором было видно, как похититель в противогазе выезжает из гаража на машине Адама Фишера. – Вероятно, он усыпил Фишера – вот зачем нужен противогаз, – и тот лежит в машине.

– А может быть, он не хочет, чтобы его опознали? – спросил Томас Перссон.

– Э… Да, но… – Малин снова повернулась к Фабиану, и ему ничего не оставалось, как взять слово.

– Конечно, так могло быть, – сказал Фабиан. – Но для этого есть значительно более простые способы, чем противогаз.

– Дело в том, что Юаким Хольмберг, один из охранников в зданиях Риксдага, подвергся тому же в своем собственном доме. – Малин показала снимок охранника и прикрепила его к доске. – В ночь на среду он услышал звук в холле. Он вышел посмотреть, что это, и увидел, что все белое.

– Что значит «белое»? – спросил Ярмо Пяивинен.

– В белом дыму, – ответил Фабиан. – По нашей версии, преступник опускает в щель для писем ампулу с каким-то газом. Если посмотреть на снимок из гаража на Слюссене более внимательно, в салоне машины тоже видны следы дыма.

– Последнее, что слышал Хольмберг перед тем, как очнуться в собственной ванне без униформы и пропуска, – это как кто-то идет по коридору и дышит через противогаз, – добавила Малин.

– Не хочу показаться занудой, – сказал Томас Перссон и отодвинул свой протеиновый коктейль, – но если я правильно понял, парень ничего не видел, зато слышал что-то, напоминающее противогаз. Это что-то с тем же успехом могло быть сквозняком из щели для писем, шумом в ушах или чем угодно.

– Конечно, – сказала Малин, – но…

– Подожди, я еще не закончил. То, что в обоих случаях фигурирует противогаз или нечто похожее, не обязательно означает, что это один и тот же преступник. Это вполне может быть случайностью.

Малин вздохнула и закатила глаза, и Фабиан увидел, что ей приходится делать усилие, чтобы сохранять спокойствие.

– Конечно, это может быть несчастливой случайностью, как и многое другое в этой истории. Но давайте выясним, как обстоит дело, а потом будем говорить «гоп».

– Так что вы предлагаете? – Эдельман сделал новую попытку выпить кофе и опустошил чашку.

– Объединить следствия в одно, и мы с Фабианом будем его вести.

– Э, извините, – сказал Томас, подняв руку. – Это что, шутка? Ярмо, ты услышал хоть один аргумент, почему они должны вести наше расследование?

Ярмо Пяивинен покачал головой.

– Похоже, что я шучу?

– Вау, к ней сегодня не подходи, – Томас ухмыльнулся, так что раздутые мускулы у него на груди заходили взад-вперед под слишком тесной футболкой.

– Для твоего же блага сделаю вид, что этих слов не было. Херман, ты ведь всегда говорил о пользе совмещения расследований.

– Естественно. Но тут я должен согласиться с Томасом. Звук, похожий на чье-то дыхание через противогаз, погоды не делает. Есть что-то еще, что объединяет эти случаи? – спросил Эдельман.

– Я пока не знаю, – отозвался Фабиан.

– Но алле, речь ведь идет не об этом. Вопрос в том, что мы теряем, если попробуем? – Малин повернулась к Томасу и Ярмо. – И честно говоря, ваше следствие не мчится вперед.

– Послушай, мы фактически…

– Увидели машину на снимке камеры наблюдения. Томас, я это знаю. Но к чему это привело? Помимо снимка преступника в противогазе? Почему бы не попробовать перетасовать карты и посмотреть, что из этого выйдет? Например, мотив преступника. Может быть, ему совсем не нужны деньги, ведь семья Фишер предложила их? Может быть, он добивается чего-то совсем другого.

– Например? – спросил Ярмо.

– Не знаю. – Малин пожала плечами и взяла печенье. – Ведь Гримоса лишили и обоих глаз, и внутренностей.

– Может быть, преступник просто хотел есть? – смеясь, предположил Томас.

Малин стала вращать глазами и выразительно посмотрела на Фабиана, давая ему понять, что его очередь вести диалог. Но он был полностью занят тем, что пытался понять смысл сказанного Томасом.

Далеко он не продвинулся, поскольку открылась дверь и вошла Хиллеви Стуббс, держа в руке кейс. Волосы она собрала в пучок на макушке и поэтому казалась как минимум на десять сантиметров выше своего роста в 154 сантиметра, как, по слухам, значилось в ее паспорте. К тому же крылья ее носа были напряжены, а это значило, что у нее очень плохое настроение и самое лучшее – держаться как можно дальше от линии огня.

– Вы уж меня извините, но времени у меня в обрез. – Стуббс положила сумку на стол. – И если честно, я не понимаю, чем вы занимаетесь.

Фабиан посмотрел на Малин. Она так же недоумевала, как и он.

– Да, я обращаюсь к вам двоим, – продолжала Стуббс. – Что будет, если мы обнаружим одно место преступления, исследуем его, а потом, возможно, обнаружим еще одно? Почему вы так любите обнаруживать три места преступления практически одновременно? Вы что, думаете, я могу клонироваться?

– Хиллеви, – сказал Эдельман, – я понимаю, что слишком много всего. Но…

– Слишком много – не то слово. Во второй половине дня у меня был единственный шанс купить подарки к Рождеству. Думаете, министр, у которого вынули внутренности, – хорошее оправдание для моих внуков?

– Если хочешь, я узнаю, могут ли нам выделить людей в Стокгольмском…

– Ты имеешь в виду Петрена и его команду? Спасибо, не надо. С этим человеком мы точно не успеем до Рождества.

– O’кей, но у нас тоже не так много времени. Давай перейдем к делу. Для начала, почему ты здесь? Ты что-нибудь нашла? – спросила Малин. Судя по ее виду, для нее не представляло никакой проблемы отвечать ударом на удар.

Фабиан не сомневался, что Стуббс разорвала бы его на куски, если бы он хоть приблизительно говорил таким тоном.

Она посмотрела на Малин. Вид у нее был почти что обескураженный.

– Разумеется. – Она расстегнула защелки на сумке, откинула крышку, натянула на руки пару белых перчаток, достала черный матерчатый мешок, поставила его на стол, развязала узел и достала стеклянную банку. – Это стояло в холодильнике в ремонтируемой квартире на улице Эстгетагатен.

– Что еще за ремонтируемая квартира? – спросил Ярмо.

– Та, в которой мобильный Карла-Эрика Гримоса в последний раз подал сигнал, – ответила Малин и показала снимок обернутого в полиэтилен стола. – Как видишь, он, понятно, приготовлен для…

– Лучше вы займитесь этим, когда я закончу, – перебила ее Стуббс с натянутой улыбкой. – Спасибо, очень мило с твоей стороны. Я думала, что это может представить для вас интерес. – Она подняла банку, чтобы все могли видеть.

Фабиан сразу же узнал банку с сине-желтым логотипом фирмы Haywards. И точно как он предполагал с тех пор, как они обнаружили министра, в темной жидкости плавали отнюдь не маринованные луковички, а четыре глазных яблока.

– Это надо как можно быстрее отдать Тострем в судмедэкспертизу. Но, наверное, никто особо не удивится, если окажется, что два из них принадлежат министру, – продолжила Стуббс.

– А остальные два? – спросила Малин.

– Именно. Тут вы и понадобитесь. Ведь вы тоже должны приносить какую-то пользу.

Фабиан задумался, почему Малин задала этот вопрос. Потому что действительно не понимала или из вежливости. Сам он ничуть не сомневался, откуда эти глазные яблоки.

– Можно мне посмотреть? – спросил Томас.

– Смотри, но не трогай, – Стуббс поставила стеклянную банку на стол перед Томасом, который наклонился и внимательно посмотрел на плавающие в банке четыре глазных яблока с оторванными зрительными нервами, напоминающими хвостики. Два были с голубой радужной оболочкой, третий с зеленой и четвертый с карей.

Томас поднял глаза, повернулся к Ярмо с сосредоточенным видом и кивнул.

– Ты уверен? – спросил Ярмо.

Томас опять кивнул.

– Одна зеленая, а другая каряя. Это, должно быть, Фишера.

35

Эта мысль пришла ему в голову, когда Томас Перссон пошутил, что преступник, может быть, просто хотел есть. Наверное, было бы проще подойти к письменному столу и поискать в компьютере. Но Фабиан хотел, чтобы его оставили в покое, пока он не будет знать наверняка. Мысль еще только-только зарождалась, а из-за настроения в группе по причине слияния двух расследований ее могли сразу же отвергнуть. Поэтому он первым поспешил выйти из совещательной комнаты и спустился в бумажный архив в подвале здания полиции. Он принялся искать среди раздвижных стен и дошел до второго квартала 1993 года.

Ему было двадцать семь лет, и он заканчивал последний курс Высшей школы полиции. Лето выдалось ранним, и большинство его однокурсников мечтали о прекрасном отпуске до начала службы. Но не Фабиан. Он мог думать только о расследовании убийства, о котором почти каждый день появлялись новости в газетах. В Стокгольме свирепствовал серийный убийца, явление необычное. Нечто такое, о чем только читаешь в газетах, но чего на самом деле никогда не бывает в жизни. Особенно в такой стране, как Швеция.

Но именно той весной оно случилось, и он до сих пор помнит, как это всколыхнуло чувства всей страны. В первую очередь из-за крайне жестокого насилия и страданий, которым подвергались жертвы, но и из-за последующего решения суда, приговорившего преступника к лечению в психиатрическом стационаре закрытого типа вместо пожизненного заключения.

Фабиан не мог вспомнить имени преступника. Только то, что оно было каким-то необычным. Зато он вспомнил, как нашли семь жертв, которых несколько недель прятали в совершенно разных местах до того, как подвергнуть их…

Он прервал собственные мысли и вытащил первую из пяти пухлых папок. Вот оно. Следствие, над которым он хотел бы работать.

Он открыл дело и, увидев написанное имя, вспомнил все, словно это было вчера. Снимки различных жертв с выколотыми глазами, которые полиция разрешила опубликовать. Страх того, что кто угодно может оказаться следующей жертвой. Заголовки, которые наперегонки оглашали все детали в отношении Оссиана Кремпа – первого в Швеции настоящего каннибала.

– Значит, я считаю так, – сказал Томас, идя по коридору рядом с Малин.

– Никто не видел, куда пошел Фабиан? – спросила Малин. Ярмо пожал плечами. – Его и здесь нет, – заключила она, войдя в их рабочий кабинет.

– Он, может, просто пошел в туалет, – отозвался Ярмо.

– Прости, но я собирался кое-что сказать, – произнес Томас.

– Говори, говори, – Малин поставила сумку на стол и стала в ней рыться.

– Значит, так: мы с Ярмо работали над этим свыше…

– Но пожалуйста… у меня нет больше сил слушать одно и то же. К тому же я очень плохо себя чувствую, и меня скоро вырвет, если я не найду… Кто взял мои… Нет, вот они, – она молниеносно надорвала пачку печенья, запихнула в рот две штуки сразу, прожевала и как можно быстрее проглотила, после чего села на стул и выдохнула. – Черт, чуть было…

– Ты закончила? – спросил Томас и подошел к Малин, которая кивнула и запихнула в рот еще два печенья. – Хорошо. Тогда, может быть, объяснишь мне, что значит «одно и то же». Мы, черт возьми, должны решить, как будем…

– Нет, единственное, что мы должны, – начать работать, – сказала Малин и сглотнула. – А если ты этого не переживешь, тебе лучше уйти и дуться где-то в другом месте.

Томас собирался ответить, но под взглядом Ярмо успокоился и стиснул зубы.

– Ладно. Тогда какого черта вы ждете?

– Хорошо! Как приятно! Все будет очень хорошо, вот увидишь. – Малин встала. – Предлагаю начать с того, что мы посмотрим, есть ли что-то общее у Карла-Эрика Гримоса и Адама Фишера. Ведь все равно мотив надо искать в этой взаимосвязи.

Ярмо кивнул. Томас упрямо и сосредоточенно молчал.

– О министре юстиции мы знаем довольно много, – продолжила Малин. – Но что мы знаем об Адаме Фишере? И почему мне кажется, что я видела его в бульварной прессе?

– Адаму Фишеру тридцать три года, он сын дипломата, и, похоже, его цель в жизни – никогда не стать взрослым, – сказал Ярмо. – Ему нравится тратить папины деньги, разъезжать в дорогих автомобилях и ходить на вечеринки и премьерные показы. А больше ничего и не надо, чтобы мелькать в бульварной прессе.

– А его отец? Его кто-то знает?

– Да, во всяком случае, я и Ярмо, – сказал Томас. – Его звали Рафаэль Фишер, и он был израильским послом здесь, в Стокгольме, почти все девяностые.

– Израильским послом? – переспросила Малин.

Томас кивнул.

– Вот он, – сказал Ярмо и показал на черно-белый снимок на доске.

Снимок, похоже, был сделан во время какого-то торжества. Седой как лунь пожилой мужчина в темном костюме сидит за празднично накрытым столом вместе с двумя другими мужчинами.

– А этот молодой слева? Это Адам? – спросила Малин.

– Да. Снимок, скорее всего, сделан на свадьбе его сестры. Когда это было? – Ярмо повернулся к Томасу.

– В августе 98-го, – ответил Томас. – Через три месяца старик умер.

– Но почему не он, а Адам держит трость? – спросила Малин. – И почему он немного бледный и худой?

Ярмо снял снимок с доски, чтобы рассмотреть получше. Действительно, на снимке бледный молодой Адам сидит, держа в одной руке трость.

– Да, действительно, ты права. Мы думали, он просто взял трость отца.

– Дай посмотреть, – Томас взял фото и стал вглядываться.

– А кто это с другой стороны? – Малин показала на мужчину, сидящего с правой стороны. Он наклонился к старому послу, будто только что сказал нечто доверительное.

– Хороший вопрос, – откликнулся Ярмо. – Мы пытались это выяснить, но безуспешно.

– Вот он снова, но уже с нынешним послом, – Томас показал на цветное фото того же человека спустя десять лет. На фото он выходил из машины вместе с нынешним послом и еще одним мужчиной.

– А кто этот третий? – спросила Малин.

– Посол Израиля в Копенгагене, – ответил Ярмо.

– Понятно, он знает всех. А вы обращались в посольство?

Ярмо и Томас покачали головами.

– Тогда, я считаю, мы начнем с… Вот ты где. Где ты был? – воскликнула Малин при виде Фабиана, который входил в комнату в обнимку с архивными папками.

– В архиве. Я нашел подозреваемого. – Фабиан обрушил гору папок на свой письменный стол.

Томас схватил одну из папок и открыл ее.

– Оссиан Кремп? Кто это такой, черт возьми?

– Забавно, что ты об этом спрашиваешь. Именно ты навел меня на мысль о нем.

– Это не тот каннибал? – спросил Ярмо. Фабиан кивнул.

– Я тогда еще не работал в Государственной криминальной полиции, но патрулировал город в машине с радиосвязью и слышал об этом массу разговоров.

– Кто-нибудь может рассказать, о чем идет речь? – попросила Малин.

– Вот. – Томас показал разворот со снимками изувеченных жертв с выколотыми глазами.

– Мило, – сказала Малин. – А почему именно глаза?

– Насколько я помню, – ответил Фабиан, – преступник утверждал, что только слушал голоса, которые приказывали ему собирать различные «избранные души».

– О нет, только не клиника. А теперь его выписали или как?

– Три года и четыре месяца назад.

– Значит, его посчитали здоровым, – сказала Малин и покачала головой. – Как будто немного лекарств и терапия могут помочь тому, кто способен на такое.

– А то, – отозвался Томас. – Что касается других болезней, то тут врачам приходится признавать, что парализованный низ тела навсегда таким и останется. Но в психологии по-другому. Здесь все могут выздороветь с помощью небольшого лечения, независимо от того, до какой степени они ограничены в движениях.

Малин посмотрела на Томаса удивленным взглядом.

– Ты это сам придумал или первый раз прочел газету?

Томас улыбнулся ей в ответ и потянулся за пачкой печенья.

– Угощайся. У меня все равно пропал аппетит, – сказала Малин, листая дальше материалы старого расследования. – Между жертвами была какая-то взаимосвязь или их выбирали наугад?

– Насколько я помню, жертвами были и мужчины, и женщины. По-моему, среди них даже была какая-то знаменитость, – заметил Ярмо.

– Ты имеешь в виду того радиоведущего, который зачитывал морские сводки? – спросил Фабиан.

– Точно. То же самое относится и к Фишеру, и к Гримосу. Они ведь тоже знаменитости в своем роде.

– Может быть, он выбирает тех, кто его раздражает? – предположил Томас.

– Во всяком случае, вот объяснение, почему его раздражал один из них, – сказала Малин, подняв глаза от папки. – Знаете, кто отвечал за расследование?

Ее коллеги покачали головами.

– Карл-Эрик Гримос.

36

Дуня Хоугор сидела на стуле для посетителей в кабинете Кима Слейзнера и пыталась вжаться в сиденье, хотя на самом деле ей бы следовало загордиться, вытянуться и сесть, расставив ноги, как бы наверняка сделал Ян Хеск на ее месте. Ведь ей, несмотря ни на что и вопреки всему, удалось вычислить главного подозреваемого меньше чем за сутки. А если все сложится, три старых расследования будут доведены до конца. Четыре, считая шведское.

Но от одной только мысли, что она находится наедине со Слейзнером, ей хотелось встать и убежать. Приказав себе спокойно дышать, она опустила глаза и увидела на джинсах кофейное пятно. Хотя пятно высохло, оно все равно выглядело так, будто она описалась.

Было настолько тихо, что Дуня слышала дыхание Кима по другую сторону письменного стола. Воздух входил и выходил через его простуженные ноздри, пока он просматривал старые дела и составленный ею черновик рапорта. «Сколько времени это займет», – подумала она. Может быть, он специально тянет время, чтобы она еще больше помучилась? И только услышав, как закрылась папка с документами, она подняла глаза и увидела, что он улыбается.

– Я ведь знал, что ты подходишь для этой работы. – Он снял очки для чтения. – И чтоб ты знала: я почувствовал это еще во время нашей первой встречи.

Дуня не знала, что ей сказать, и смогла только рассмеяться деланым смехом.

– Ничего смешного. На сегодняшний день это правда. Так что наслаждайся пока. Завтра все может закончиться. Нет, я просто пошутил. Говоря серьезно, – он поднял папку, – это совершенно потрясающе. Не понимаю, как у тебя это получилось. Но какая на фиг разница. Главное, что этому Бенни Виллумсену дадут пожизненный срок. Потом, всегда приятно дать по рукам этим чертовым шведам. К тому же на их территории. Ой, ой, ой, Дуня… За счет этого я проживу долго.

Дуня выдавила из себя улыбку и кивнула.

– В первую очередь нам предстоит провести пресс-конференцию, и я хочу, чтобы ты тоже на ней присутствовала и заслуженно искупалась в лучах прожекторов.

– Пресс-конференция? Когда ты собираешься ее созвать? Разве мы не должны задержать…

– Спокойно. Ясно, что сначала его надо задержать, а потом уже что-то обнародовать. Но как ты знаешь, я люблю быть первым у раздачи и хочу, чтобы ты была уверена в том, что я не позволю кому-то другому присвоить себе твои заслуги. Ты меня понимаешь?

Дуня кивнула.

Слейзнер вздохнул.

– Но все равно ты выглядишь, как будто у тебя кто-то умер. И я в этом виноват.

– Нет, просто я чувствую, что еще рано говорить «гоп». Как и у наших шведских коллег, у нас недостаточно доказательств, чтобы осудить его. Поэтому я считаю, что нам надо как можно быстрее эвакуировать машину из Хельсингера.

– Разумеется, ты совершенно права. Но все надо делать в правильном порядке. И, конечно, перво-наперво его надо схватить, пока еще несколько человек не стали жертвами его изобретательности. Если нам немного повезет, мы найдем достаточно технических доказательств в его квартире, а это значит, что эвакуация машины не обременит именно наш бюджет. Ты должна понимать, что это далеко не дешевое мероприятие, особенно зимой.

– O’кей, но я не знаю, успел ли ты просмотреть все материалы шведского расследования. Дело в том, что они не нашли ничего ценного в его…

Слейзнер прервал ее смехом и покачал головой.

– Я прочел довольно много, чтобы понять. У меня больше опыта в таких делах, чем у тебя. Дуня, все образуется. Если в квартире ничего нет, мы, конечно, заберем машину. – Он поднялся, обошел стол и встал за ее спиной. – Надеюсь, ты понимаешь, какой это рывок для твоей будущей карьеры. Уверяю тебя: ты и глазом не успеешь моргнуть, как сядешь в мое кресло.

Мысль появилась, словно из ниоткуда, молнией пронеслась мимо и так же быстро исчезла. Вот, значит, что испытывают при изнасиловании. Тело как будто протыкают холодным шампуром. Во всяком случае, таковы были ее ощущения в ту минуту, когда он положил руки ей на плечи.

– Но Дуня… так нельзя. Прямо как гранит, – он начал массировать ее спокойными мягкими движениями. – Теперь попытайся расслабиться. Не хочу хвастаться, но если у меня что и получается, так это массаж. – Он взял ее за плечи и потянул их назад, так что грудь выдвинулась вперед. – Ты должна заботиться о своей осанке. Знаешь, нельзя сидеть на подиуме сгорбившись, как мешок с картошкой, и если у тебя еще не болит шея, то это вопрос времени. – Он приподнял ее волосы и начал разминать ей затылок. – Для меня это стало как «отче наш», как только я пришел сюда на работу. И если бы Хенрик Хаммерстен не настоял на том, чтобы я сходил к его массажисту, сейчас бы я сидел в инвалидном кресле. С тех пор я хожу на массаж два раза в неделю, и у меня даже намека нет на проблему. – Его пальцы стали подниматься все выше, и он начал массировать ее за ушами и у корней волос.

– Да, кстати, забыл рассказать. Мне удалось посадить тебя за стол начальства на рождественском вечере. Стол обслуживают официанты, и не надо ходить за едой, толкаться и пачкаться вместе с остальными. К тому же спиртное наливают без ограничений. Приятно, правда? Так что у нас будет шанс немного лучше узнать друг друга.

Дуня больше не слышала, что он говорит. Биение ее пульса заглушало все остальное. Больше всего ей хотелось встать, повернуться и изо всех сил залепить ему пощечину. Но тело отказывалось ее слушать, словно его парализовало. Она даже не могла заставить себя попросить его убрать от нее руки. Она могла только сидеть на месте, чувствуя, как каждый мускул ее тела все больше напрягается.

37

Фабиан Риск шарил одной рукой по стене, слушая в наушниках гудки мобильного. Было очень темно, и он ничего не видел, пока ему не удалось найти выключатель и зажечь свет. Телефон продолжали гудеть, как эхолот в бездонном море, а свет энергосберегающей лампочки разгорался все сильнее. Он думал, что ему делать, если она не ответит. Если она вообще больше никогда не ответит.

Может быть, так будет лучше всего.

Гудки прекратились, когда энергосберегающая лампочка достигла пика своего холодноватого накала.

– А я уже стала думать, куда ты подевался. – Как всегда, Нива своей интонацией намекала, что все это понарошку. – Может, дома тебе устроили нагоняй, и ты опять зарыл голову в песок.

– У тебя есть время?

– Смотря для чего.

– Ты не могла бы мне помочь узнать адрес некоего Оссиана Кремпа?

– Я же сказала, смотря для чего.

– Дело в том, что он не живет там, где зарегистрирован, а, похоже, снимает у кого-то. – Фабиан ждал реакции, но она не последовала. – Нива? Ты здесь? – продолжил он, притворившись, будто не слышит ее дыхания.

На самом деле он прекрасно понимал, в чем дело, и не мог не признать ее правоту. Он же действительно обещал и должен довести дело до конца. Как бы там ни было, это может быть просто приятная встреча с бывшей коллегой.

– O’кей, тебе подходит завтрашний вечер?

Последовала тишина, такая длительная, что он успел пожалеть о своих словах.

– Увидимся в девять в гостинице «Людмар». У тебя есть номер его удостоверения личности?

Фабиан прочитал из своих записей: 540613-5532 – и сразу же услышал, как ее пальцы застучали по клавишам.

– Во всяком случае, он зарегистрирован в районе Норсборг.

– Да, но, как мы поняли, он сдает свое жилье, а сам живет где-то в другом месте.

– Ясно, давай посмотрим, какой у него банк… «Нордеа», обычная платежная карта, привязанная к его личному счету.

– Он работает или деньги поступают туда из других источников?

– Нет, не работает. Его доходы – различные пособия и, возможно, деньги от сдачи квартиры в Норсборге.

– А у него есть другие счета?

– Наверняка. Но с помощью этой платежной карты осуществляется достаточно много операций, так что она должна работать. – Опять послышалось, как ее пальцы стучат по клавишам.

Фабиан сел на крышку унитаза и стал думать, что он скажет Соне. Хотя может быть, она вообще не ждет, что он придет домой, и думает, что ему придется работать всю ночь. Она, конечно, слышала о том, что произошло, в новостях, и поняла, что он будет поздно возвращаться. Она поэтому никак не отреагировала на его попытки объясниться?

– Итак, он регулярно пользуется тремя банкоматами. Один в торговом центре «Ринген» у Сканстуля, один рядом с универсамом «Консум» на улице Готландсгатан, и один у офиса «Нордеа» на улице Бундегатан. Думаю, что он живет где-то между улицами Рингвеген и Бундегатан рядом с Гетгатан.

– В этом районе несколько тысяч квартир. К тому же, если он снимает у кого-то или через посредника, не факт, что на двери висит табличка с его именем.

– Я думаю о том времени, когда он сидел за решеткой. Он не мог никого там встретить? – спросила Нива, и Фабиан услышал, как она опять начала новый поиск.

– Но он был приговорен к лечению в психбольнице закрытого типа. Так что вопрос, сколько…

– Я знаю, но в 1996 году его сочли достаточно здоровым, чтобы перевести в тюрьму в Кумле, где он отсидел оставшиеся десять лет на лекарствах и регулярной терапии.

– Да, и теперь, похоже, он здоров как бык, – сказал Фабиан, который, как и его коллеги, не понимал, как можно назвать здоровым того, кто увечит и пытает своих жертв и выкалывает им глаза. – Ну как? Нашла кого-то подходящего среди заключенных?

– Нет, не похоже. Во всяком случае, среди тех, с кем он провел полгода или больше, таких нет. Один зарегистрирован на улице Линдвальсгатан рядом с Хорнстулем, а другой – на улице Тантогатан, но именно в нашем квартале никто.

– А среди тех, с кем он сидел три месяца?

– Как скажешь… Но таких очень много.

– Послушай, попробуй его врача, – предложил Фабиан.

– Врача?

– Да, ведь он должен был видеть его более или менее ежедневно.

Фабиан опять услышал, как Нива ищет в компьютере.

– К сожалению, он живет в районе Гамла Эншеде. Фактически на одной улице с твоей коллегой Малин Ренберг. Она, может быть, даже знает его и время от времени заходит к нему в кроксах занять сахара, обсудить уровень шума и новых лежачих полицейских.

– Не знаю, ходит ли она в такой обуви, – сказал Фабиан и почувствовал, как из телефона густой желтой жижей буквально выливается горечь Нивы по поводу того, что она по-прежнему одна.

– Я слышала, Малин беременна.

– К тому же близнецами.

– Как это мило.

– Она так не считает. Сейчас, похоже, она готова продать их по реально выгодной цене.

– Дочь…

– Не уверен, что это уже известно… Нет, подожди, думаю, что это два мальчика.

– Не дочь Малин, а дочь врача.

Фабиан ничего не понимал.

– Его дочь. Она зарегистрирована в квартире по адресу: улица Блекингегатан, 67В, но учится в Лунде. В принципе мы уповаем на божью милость, но попытка не пытка.

– Разумеется. Потрясающе. Не знаю, как тебя благодарить.

– Конечно, знаешь. Увидимся завтра вечером.

В трубке щелкнуло. Фабиан встал с крышки унитаза и сунул мобильный в карман. Он не знал, нарушил ли врач закон, позволив своей дочери сдать квартиру одному из своих пациентов. Может быть, он даже не пошел против собственных правил. Но какую-то этическую грань он, несомненно, переступил.



– Фабиан, чем ты там занимаешься? – Малин подошла прямо к нему, как только он отпер и открыл дверь туалета.

Вопрос был чисто риторическим. Она наверняка уже точно вычислила, о чем идет речь. Она всегда видела его насквозь. «Такой же предсказуемый, как Дональд Дак в сочельник», – обычно говорила она, и пока что ему ни разу не удалось ничего от нее скрыть. И все же он стал оправдываться, как упрямый осел.

– Что такое, уже и в туалет нельзя сходить?

Она фыркнула и сунула голову в туалет.

– С каких это пор ты стал опускать после себя крышку унитаза? Ты даже не удосужился намочить раковину. Это Нива?

Фабиан кивнул и собрался было признаться, но ему не дали и слова сказать.

– Фабиан, я прекрасно понимаю, о чем ты думаешь. Но уверяю тебя: эта женщина приносит несчастье. Нива Экеньельм – живая катастрофа на двух стройных ногах, которая впивается зубами во всех, кому недодают дома.

Фабиан сделал усилие, чтобы придать своему лицу как можно более недоумевающее выражение.

– И не стой здесь, как дурак. Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю.

– Нет, не знаю, – Фабиан мысленно выругался – до чего же жалко звучали его слова. К счастью, ему не надо было дальше унижаться, поскольку к ним присоединились Томас и Ярмо.

– Вот вы где. Пойдете с нами? – спросил Томас, на нем был бронежилет.

– А куда? – поинтересовалась Малин.

– Кибер-Войтан не нашел никакого другого адреса, и мы решили поехать на квартиру в Норсборге, – сказал Ярмо, натягивая кожаную куртку. – Если повезет, мы что-то найдем, от чего можно будет оттолкнуться.

– Лучше поедем сюда, – Фабиан показал свой раскрытый блокнот. – Я больше верю в этот адрес.

– Дай-ка посмотреть, – Малин взяла блокнот. – Как ты его раздобыл? В смысле, как его раздобыла Нива?

– Какая Нива? – Томас повернулся к Фабиану. – Экеньельм?

– Это только догадка. Но многое указывает на то, что он снимает квартиру у дочери своего врача, который, кстати, живет в Эншеде на одной улице с тобой, – сказал Фабиан и почувствовал, что снова выводит судно на верный курс.

Но Малин не слышала, что он сказал. Она стояла, пристально глядя на адрес.

– Улица Блекингегатан, 67В… Я могу ошибаться, но это не… – Она подняла глаза и посмотрела на своих коллег. – Разве это не в том самом квартале, где находится ремонтируемая квартира на улице Эстгетагатан?

38

Именно об этом ее предупреждал отец, думала Катя Сков, которая не знала, ни где она находится, ни как она сюда попала. Поэтому он вложил так много миллионов в различные системы безопасности и требовал, чтобы она ни при каких обстоятельствах не выходила из дома в Снеккерстене, заранее не согласовав это с телохранителями. Последние годы он почти постоянно говорил о том, что изощренные преступления получают все большее распространение, поскольку классические кражи стало труднее осуществлять.

Но теперь он стал фактом, самый страшный кошмар ее отца.

Ее похитили. Схватили и увезли, как в плохом фильме с заранее известным счастливым концом. Но это был не фильм.

Она попыталась вычислить, как долго лежит здесь, но сдалась. Учитывая, сколько она вчера приняла на грудь, на ее представления о времени едва ли можно положиться. К тому же было темно. Так темно, что она ничего не видела перед собой на расстоянии в несколько сантиметров, хотя глаза давно должны были привыкнуть.

И здесь так тесно. Она попыталась вытянуть руку, чтобы почесать нос, но у нее ничего не получилось. Ее завернули во что-то твердое, наверное, ковер, который, судя по запаху и шуршанию, был обернут в полиэтилен. Конечно, ей следовало бы испугаться, но у нее не было сил придавать этому значение. Все наверняка образуется.

Она закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на том, что произошло. Но вскоре все завертелось, и ощущение, что закон тяготения рано или поздно перестанет на нее распространяться, становилось все сильнее. Она все еще была под кайфом, и если так пойдет, она скоро не сможет сказать, где верх, а где низ.

Они, конечно, хотели напугать ее. Ее должна охватить паника, и она должна стучать и кричать что есть мочи. Но она не собирается доставлять им такое удовольствие. Нет, она намерена вести себя очень тихо и спокойно, чтобы в конечном итоге беспокоиться начали они. А когда они наконец откроют ее и вынесут на свет, она притворится мертвой, как следует поступать, если случайно упал в медвежью берлогу.

И только для того, чтобы услышать их реакцию, – ведь теперь то, что должно было принести им миллионы, не представляет никакой ценности.

Она стала вспоминать вечеринку. То, что поначалу было задумано как довольно спокойное мероприятие, переросло в самую жуткую оргию, где гости практически опустошили все ее запасы и совокуплялись в каждом углу. Но так было почти всегда. Спонтанные вечеринки оказывались самыми веселыми и удачными.

А когда Нильс предложил поехать в Хельсингер и покататься на пароме, как настоящие шведы… Нет, кстати, предложил не Нильс, а та девушка, которую кто-то привел с собой. Как бы там ни было, она не смогла отказаться. От возможности просто смыться без ведома отца или кого-либо из охранников она прыгала от счастья.

С ней были ее ближайшие друзья и еще несколько человек, имен которых она не знала. Они выбрались из дома через окно ванной комнаты, и им удалось перелезть через стену с помощью торчащей ветки дерева.

Такси уже ждали их чуть поодаль на улице Страндвей, и не успела она и глазом моргнуть, как они уже сидели на шведском пароме по дороге в Хельсингборг.

Все единодушно решили продолжать праздновать и на шаг опережать скучные серые будни. Сама она примерно так и жила последние десять лет.

Ее отец делал все, что было в его власти, чтобы она успокоилась и начала заботиться о своем здоровье. И, бог свидетель, она испробовала все – от работы на одной из его фирм до терапии, физической активности и лекарств. Но ничего не смогло избавить ее от чувства, что ей нечего терять. Что в любую секунду все может прекратиться. Ведь как ни крути, она живет взаймы, и почему бы тогда не жить на полную катушку. Высасывать все соки из каждого дня, будто он последний. В общем, как там, в переводе с латыни: «лови чертов момент».

Ясно, что ее отец представлял все совсем не так, когда ей поставили диагноз, и он начал дергать за все нити. Нет, будь его воля, она бы делала самую крутую карьеру и работала как минимум шестьдесят часов в неделю. Но ради чего? Денег у них и так столько, сколько им никогда не истратить.

Дело не в том, что она не могла понять его разочарования. Особенно в первые годы. Но сейчас уже прошло десять лет, а оно никуда не делось и пронизывало их отношения. По большей части он пытался его скрыть, даже если оно все чаще мелькало в его глазах, а между строк в его репликах сквозила такая глубокая горечь, что, казалось, он сожалеет о том, что вообще помог ей.

Раздалась вибрация, и она услышала, как заработал двигатель. От этого или от осознания того, что она находится в багажнике автомобиля, но она испугалась. По-настоящему испугалась. Или нет, ее охватил ужас. Словно только сейчас до нее дошло, что это не понарошку. Что это не просто дурацкий розыгрыш, который скоро закончится. Ужас окатил волной, словно ее ударило сильным током. Каждый мускул напрягся до судороги, и она услышала, как изо всех сил закричала.

Но ковер так эффективно глушил звук, что скоро она оставила попытки и замолчала, одновременно почувствовав, что они медленно двинулись вперед. Несколько раз подпрыгнув, они выехали на более ровную поверхность. Они съехали с парома, ничего другого это значить не может, подумала она. Но в какой стране она находится, она не знала. Как не знала и того, что ее ждет.

Первый раз за многие годы она осознала, что ей есть что терять.

39

Фабиан не мог понять, как другие производят впечатление таких уверенных в своем деле людей, когда звонят в дверь квартиры, стоя наготове с оружием. Как будто точно знают, что их ждет. Или выставляют вперед пистолеты, чтобы скрыть, что испытывают такую же неуверенность, как и он сам. Он действительно понятия не имел, что его ждет, когда они войдут. Может быть, их сразу окутает белый дым, их усыпят, и Оссиан Кремп выколет им глаза.

Если он вообще дома.

Если он вообще здесь живет.