– Не прокляну. Знаете, я ведь только недавно осознал смысл этого выражения – чем хуже, тем лучше… Только плохие условия заставляют человека двигать жизнь вперед. Там, где нет борьбы за жизнь, и самой жизни нет, то есть перестаешь ее ценить по-настоящему. Перестаешь видеть то, что нужно видеть, просто необходимо… Вот эту поленницу, этот колодец, эту березу… Перестаешь видеть небо, в конце концов!
– Да… И песню петь перестаешь… – тихо сказала Настя. Так тихо, что он переспросил, наклонив голову:
– Что вы сказали, я не расслышал?
– Да это я так, не обращайте внимания. Это я о своем, о грустном…
И снова он очень внимательно посмотрел на нее. Так внимательно, что она засмущалась, проговорила быстро:
– А вы нам еще хотели печку показать, Александр Викторович! Исключительно замечательную!
– А, ну да… Печку, конечно же… Пойдемте в дом, покажу!
Ступеньки крыльца сердито скрипнули под их ногами, будто не хотели пускать в дом. И ключ никак не хотел проворачиваться в большом амбарном замке, скрежетал строптиво. Наконец замок поддался, дверь отворилась. Александр Викторович умудрился стукнуться лбом о притолоку, тихо помянув черта. Миновали небольшие сенцы, вошли…
И сразу напустился на них, окутал паутиной терпкий травяной дух, и будто голова от него закружилась поначалу, а потом стала легкой, как перышко. И сама обстановка дома показалась уютной – и домотканые дорожки на полу, и старый пузатый буфет в углу, и круглый стол с вязаной скатертью, и оранжевый абажур над столом…
– И правда, здесь хорошо… – тихо сказала Настя, дотрагиваясь пальцами до абажура. – Надо же, чудо какое… Я такой только в старом кино видела…
– А то! Я ж вам говорил, здесь пространство особенное! А печка! Да вы поглядите, какая красавица!
Печка была и в самом деле красавицей, иначе и не назовешь. Манила к себе теплым светом изразцов, переходами от голубого к бледно-зеленому, от охристого-теплого к неожиданно-багряному, от ярко-синего к нежно-сливочному. Казалось бы, небрежное смешение красок должно вызывать недоумение, но ничего такого как раз не случилось, наоборот, сочетание радовало глаз, притягивало к себе. Хотелось подойти, потрогать руками, постоять рядом, задумавшись…
Александр Викторович шагнул к выключателю, зажег свет. Изразцы вспыхнули новыми красками, да и все пространство будто преобразилось, заиграло в оранжевом свечении абажура. Сказка, а не пространство…
– Я вижу, вам понравилось, да? – с тихой улыбкой спросил Александр Викторович, и Настя кивнула медленно, как завороженная.
Потом ее взгляд перетек к окну… Оно было почему-то сиреневым. Неужели уже сумерки на дворе? Как быстро время прошло… Очень быстро.
И здравая мысль будто вырвалась на свободу из плена, завопила сердито: да, сумерки на дворе, моя милая! Вот именно, сумерки! Твой муж домой вернулся, ждет тебя, а ты… Зависла в чужом пространстве, про свое и забыла совсем! Пора выбираться, пора и честь знать!
Глянула на часы – снова удивилась. Восемь уже! И впрямь, куда ж так время быстро утекло?
– Егор, нам пора… – потянула решительно сына к выходу. И, обернувшись к Александру Викторовичу, пояснила торопливо: – Поздно уже, нас потеряли, наверное…
– Мам… Ну давай еще немного здесь побудем! Я бабушке позвоню, скажу, что со мной все в порядке!
Словно в ответ на его просьбу зазвонил телефон у Насти в кармане куртки. Выхватила его торопливо, глянула на дисплей… И даже не успела ничего ответить, сразу окунувшись в реальность. В ту самую реальность, в которой давно жила.
– Ты где? – коротко и сердито бросил Борис.
– Да здесь, недалеко… Я сейчас… Я скоро буду!
– Сколько раз я тебя просил быть дома к моему приходу!
– Извини… Я Олю встретила, заболталась… Я уже бегу, Борис! Извини!
Хотела опрометью ринуться к выходу, увлекая за собой сына, но вдруг остановилась как вкопанная. Отчего-то стыдно стало своей торопливой пугливости. Да еще и Александр Викторович смотрел на нее так же, как в прошлый раз… Будто сочувствовал. Или жалел, может…
– Идемте, я вас до калитки провожу… – произнес он очень тихо и мягко, будто сам же извинялся за свое сочувствие. А может, ей показалось, что извинялся.
– Да, идемте… – ответила так же тихо, не глядя на него.
У калитки они постояли еще немного. Смотрели молча друг на друга. Ничего не хотелось говорить, просто стоять вот так, и все. Даже Егор притих, глядел на них удивленно. Потом Настя улыбнулась, развела руки в стороны, вздохнула тихо – пора…
Когда отошли уже довольно далеко, Егорка обернулся, проговорил с радостным недоумением:
– Мам… Александр Викторович так и стоит у калитки, в дом не уходит… Почему, а?
– Ну, не знаю… – задумчиво ответила она сыну. – Может, ему захотелось воздухом подышать…
– Да нет, мам! Вовсе нет! Я думаю, он в тебя влюбился, вот что!
– Егор, не говори ерунды…
– Да точно, точно! Я же видел, как он на тебя смотрел! Когда Вовка Симонов из нашего класса в Дашку Сидоренко влюбился, он так же на нее смотрел! Меня не обманешь, мам!
– Ну, так уж и не обманешь… Все, беги давай к бабушке. Она тебя давно потеряла, наверное… Давай, давай!
– А ты завтра к нам придешь, мам?
– Приду… Конечно, приду.
– А тебе… Тебе тоже сейчас попадет, да?
– Ничего, сынок, отобьемся. Мы же с тобой вместе – это сила, правда?
– А то… Вот если бы только всегда вместе… Тогда конечно…
– Все, сынок, беги. До завтра, сынок.
– До завтра, мам…
* * *
С того вечера у Насти началась другая жизнь. То есть по форме она была та же самая, а по сути – совсем другая. И сама она казалась себе другой. Среди бела дня вдруг задумывалась и улетала куда-то, и будто сверху смотрела на себя, на свою жизнь… Или вдруг вопросом задавалась, оглядываясь вокруг себя – что она делает в этом доме, рядом с этим человеком, который ей чужой совсем? Зачем бездумно передвигается целый день по одним и тем же адресам – массаж, салон, тренажерный зал, маникюр… Конечно, результат получается красивый, тело ухожено, лицо гладко, волосы как шелк… А на душе-то все равно пусто, душа ничему не радуется, песен не поет. Молчит душа-то. Молчит или плачет тихо…
– Ты не заболела, часом? – однажды спросил Борис, хмуро на нее глядя. – Ходишь последнее время, как вобла вяленая. Сходила бы к врачу, что ли. Не больно-то интересно мужику на больную жену каждый день глядеть. Надоесть может.
– Я не больна. Со мной все в порядке, – ответила односложно и отвернулась, пряча глаза.
– Ну, если все в порядке, так улыбайся мужу, ластись к нему… Глядишь, и он для тебя расстарается… Неужели тебе ничего от жизни больше не хочется?
– Да нет вроде… Не знаю…
– А ты подумай, раскинь мозгами! Женщинам ведь всегда всего мало, я знаю! Неактивная ты какая-то, неохотная! Вот взяла бы да уговорила меня, к примеру, в жаркие страны съездить… Приласкалась бы, ублажила… Неужель тебе никуда неохота?
– Ну давай съездим, если хочешь…
Борис вздохнул, махнул в ее сторону рукой. Потом изобразил кислую гримасу на лице, повторил за ней писклявым голосом:
– Давай съездим, если хочешь… Фу, не баба, а словно кисель овсяный, честное слово! Сама своей выгоды не понимаешь! Да другая бы меня пользовала бы да раскручивала, только бы шум стоял! Я ж мужик щедрый, мне ж ничего не жалко! А ты… Ладно, пойдем спать, мне завтра вставать рано…
Проснувшись утром, она снова почувствовала ту самую тоскливую неустроенность и застонала глухо, уткнувшись в подушку. И правда, что с ней такое? Может, и впрямь заболела? Хотя чего самой-то себе глупые вопросы задавать, и без того все ясно… Не может она больше так жить. Сил нет. Не может каждый день видеть Бориса, не может ложиться с ним в одну постель… Потому что душа давно в другом месте живет. Рвется, тянет за собой, хоть плачь. Туда тянет, где пахнет сухими травами, где старый абажур висит над столом, где печные изразцы играют светом от голубого к бледно-зеленому, от охристого к багряному, от ярко-синего к нежно-сливочному… Наверное, и печка к ночи натоплена, дышит жаром. И хозяин сидит за столом, склонившись над тетрадями в клеточку…
Да, она все время о нем думала последние дни. И все время повторяла его имя. Только не полное, а короткое имя – Саша. Оно ему больше шло. И к глазам шло, серым и внимательным, и ко всему облику, на первый взгляд неказистому. И даже хромота его вписывалась в нежность этого имени – Саша…
В какой-то из дней не утерпела, медленно прошла мимо той самой избушки, заглянула через забор во двор. Никого. Тот же самый амбарный замок висит на двери. И обругала сама себя – зачем сюда притащилась? Он наверняка и думать о ней забыл. Да и ей не мешало бы вспомнить про свое замужнее положение и не мучиться ожиданием… Надо просто взять себя в руки и жить по-прежнему. И быть такой, какой ее видит муж. Куклой безмозглой. Потому что она такая и есть, и нечего себе там что-то придумывать про другую жизнь…
И даже показалось, что получилось взять себя в руки. Показалось, договорилась сама с собой. Пока однажды не пришла в магазин и не увидела Сашу. То есть Александра Викторовича, конечно. И первой мыслью было – зачем она вообще в этот магазин притащилась? Все продукты ж тетя Маруся сама покупает… Зачем?!
Александр Викторович уже направлялся с полным пакетом к двери, когда она вошла. Увидел ее, остановился, моргнул растерянно. И она тоже растерялась, даже вежливое «здравствуйте» выдавить из себя не могла. Так и стояли, как два соляных столба, глядели друг на друга долго. Целую вечность, наверное. Хотя, может, прошла минута всего или того меньше. Она чувствовала, как наливается жаром лицо, как сковало ее изнутри смятение неожиданности – столько думала об этой встрече, и вот… И что теперь, как быть-то? Улыбнуться, кивнуть головой и мимо пройти? Да только где силы взять на эту улыбку…
Он первым пришел в себя. Первым проделал то, что и нужно было. Улыбнулся, кивнул головой, тихо поздоровался и прошел мимо. Она слышала, как за спиной взвизгнула входная дверь, за ним закрываясь.
Уф… Теперь можно вздохнуть наконец. Оказывается, она не дышала, когда он стоял рядом, смотрел на нее. Можно поднять холодные руки, прикоснуться пальцами к горячим щекам. И вспомнить наконец зачем пришла…
– О, какие люди, какие люди! – приветствовала ее из-за прилавка Любаша, расплываясь в улыбке. – Молодая хозяюшка к нам пожаловала! Чего изволите-то, хозяюшка?
– Да хватит тебе, Любаш… – отмахнулась с улыбкой, подходя к прилавку. – Я и сама не помню, зачем пришла…
– Да видела я, видела, как ты память свою потеряла, как пялилась на этого мужичка… Слушай, а это новый учитель в лесной школе, да? Я правильно поняла? Уж который раз в магазин приходит, а спросить неудобно как-то…
– Да, это новый учитель, Александр Викторович. Математику и физику преподает.
– О, ты даже имя знаешь… И каким боком ты с ним знакома?
– Да случайным… Случайным боком, Любаш. Мой Егорка недавно с велосипеда в овраг упал, так он помог ему до дома дойти… Егорка ногу повредил, вот он и помог.
– И все? – хитро прищурив глаза, удивленно спросила Любаша.
– И все… А что ты еще хочешь услышать?
– Ну, не знаю… Ты так на него смотрела, я ж видела… Аж загорелась вся! Тут, знаешь, можно всяко подумать… Ты что, на него глаз положила, да? Признавайся!
– Да брось… Скажешь тоже!
– Ой, ой… А чего взгляд отвела? Хотя да, там вроде и глаз положить не на что… Больно уж неказистый этот твой учитель… Как бишь его…
– Александр Викторович.
– Ну да, ну да… Борис Иваныч хоть и старше этого, а в сто раз красивше! Ох и повезло тебе, Настька, ох повезло… Такого мужика отхватила… Живешь теперь, как сыр в масле катаешься! И сама стала такая вся, как яйцо пасхальное… Гладкая, нарядная, хотя телом будто жердина вытянутая… Но Борис Иваныч любит таких, я знаю. Чтобы как модель из журнальной картинки… Эх, и почему мне природа такой худобы не дала? Уж я бы все от такого мужика взяла, живой бы не остался…
Любаша вздохнула, потом деловито поправила лямку фартука на мощной груди, спросила хмуро:
– Ну? Вспомнила, чего взять-то хотела?
– Да, я вспомнила! – торопливо произнесла Настя, почему-то оглянувшись на дверь. – Я томатного сока хотела… Так вдруг захотелось томатного сока, просто сил никаких нет!
Любаша хмыкнула, ушла в подсобку, вернулась с упаковкой томатного сока, протянула Насте:
– На… Последняя коробка осталась. Пакет нужен?
– Да, пожалуй…
Любаша бросила коробку в пакет, протянула его Насте:
– Пей на здоровье, хозяюшка. Всегда рады услужить.
– Спасибо… Спасибо, Любаш… – торопливо проговорила Настя, хватая пакет и пятясь к двери. – Спасибо…
Выскочила из магазина, пошла быстро по улице, не разбирая дороги. Назад не оглядывалась, но знала, что Саша идет за ней. И не удивилась, когда услышала за спиной:
– Погодите, Настя… Постойте…
Встала и замерла на месте. Дышать почему-то было трудно, казалось, даже сердце в груди перестало биться.
Саша подошел, и Настя услышала, как он тяжело дышит. Ему ведь трудно идти быстро, а она неслась по улице, будто испуганная лань… И надо бы сказать ему об этом, то есть объяснить, почему она так бежала… Нет, нет, не это объяснить! А что? Как обозначить словами то, что с ней сейчас происходит?
Саша заговорил первым и произнес именно то, что она хотела сказать, но не сумела бы вот так просто, как у него это получилось:
– Настя, послушайте меня… Я должен вам сказать… Может, вы рассердитесь, но я все равно должен. Дело в том, что я все время о вас думаю… Каждую минуту, каждую секунду… Я не знаю, что со мной происходит… Нет, я, конечно, знаю, да. Я люблю вас, Настя. И мне очень нужно, чтобы вы об этом знали. Просто знали, и все. Я понимаю, вы замужем, и я вовсе не хочу вас компрометировать, но… Вы знайте это, Настя…
Она выдохнула так счастливо, будто разом ушло из нее мучительное напряжение последних дней. И улыбнулась, и даже глаза закрыла, пытаясь продлить это счастливое состояние. Господи, как хорошо… Так бы и стояла рядом с ним целую вечность, улыбалась, и не надо ничего больше… Хотя ведь надо что-то ему ответить… Он ждет, наверное… Надо ему сказать, что тоже его любит! Да, именно это сказать…
Она открыла глаза, глянула на Сашу и вместо заготовленных слов вдруг выпалила торопливо:
– Иди домой, Саш… Иди… Я сейчас к тебе приду. Не по улице, а со стороны озера… Там тропинка должна быть… Иди, я приду…
Он молча кивнул, двинулся с места, пошел вперед, не оглядываясь. Настя повернулась, пошла в другой переулок. Сначала медленно шла, потом почти побежала. Странное у нее внутри было ощущение. Будто сделала сейчас что-то ужасное и непристойное, но в то же время это было правильно, и это должно было случиться, и так этому и быть…
Остановилась вдруг, испугавшись, – куда она так быстро бежит? Сашин дом совсем в другой стороне… А дом Бориса вот он, рядом. Да, надо зайти, чтобы успокоиться, чтобы привести мысли в порядок. И дать себе время. Может, разум победит, и глупое сердце его послушает…
Забежала в дом, сразу понеслась наверх, в спальню. Тетя Маруся выглянула из кухни, удивленно посмотрела ей вслед. Потом подняла голову, спросила громко:
– С тобой все в порядке, Настенька?
– Да, теть Марусь, все в порядке…
– Обедать будешь?
– Нет, нет…
– Может, чаю тебе принести?
– Ничего не надо, теть Марусь! Я… Я сейчас посижу немного и снова из дому уйду… Да, я уйду, теть Марусь…
Села на кровать, попыталась успокоиться. Ну вот, решение и принято, кажется. Сама его словами обозначила – из дому уйду… И тут же обожгла другая мысль, осторожно-испуганная – а вдруг Борис узнает? Это же ужас будет, если он узнает… Да он просто убьет ее, и все! И Сашу убьет… Значит, все это не нужно, нехорошо все это, неправильно…
В сумке заверещал мобильник, и она автоматически вытащила его дрожащими пальцами, глянула на дисплей. Мама. Как подтверждение той мысли, что все это ужасно неправильно. И голос у мамы был такой, словно она хотела ей сказать – неправильно, неправильно!
– Ты где, Насть? Ты дома? С тобой все в порядке?
– Да, мам, я дома. И со мной все в порядке.
– А ты мне не врешь? Что-то вдруг сердце так захолонуло тревогой… Будто с тобой случилось что…
– Ничего не случилось, мам. С чего ты взяла?
Странно, как легко у нее получалось врать. И голос откуда-то взялся нежно-воркующий. И вопрос этот наивно возмущенный – с чего ты взяла?
– С чего взяла, с того и взяла, – сердито ответила мама. – Я ж все-таки не чужая тебе, я же мать! Я сердцем чувствую, когда с тобой что-то не так происходит! Может, у тебя с Борисом какие нелады пошли? Так ты скажи, я тебе посоветую, как себя вести да как подход к нему найти…
– Мам, да все хорошо! И с Борисом тоже все в порядке!
– А ты мне точно не врешь?
– Точно, мам.
– Ну, ладно тогда… Пойду Егорке обед разогревать, он сейчас из школы придет… Давай, пока!
– Пока, мам…
Потом она еще долго сидела, глядя в одну точку, и теребила телефон. А может, и недолго совсем. Может, пару минут. Время тянулось странно, как мед из ложки, и все никак не получалось принять решение – то ли сорваться и бежать бегом, то ли сидеть и ждать, когда время-мед вытечет без остатка…
Наконец поднялась с кровати, пошла в ванную. Захотелось почему-то в зеркало на себя взглянуть – может, там увидит чего.
Зеркало отобразило совсем незнакомое лицо. Счастливое. Другое. Живое. И глаза блестят счастьем так, будто это и не ее глаза вовсе… А еще глаза сказали – иди. Не смей передумать. Иди. То, что сейчас видишь в зеркале, – это ты есть на самом деле. Иди…
И с той секунды больше ни о чем не думала. Вышла из ванной, спустилась вниз, пошла к выходу. Тетя Маруся что-то спросила – она не расслышала. И остановиться не могла, чтобы переспросить.
К дому Саши пробиралась тайком, по тропинке от озера, меж заборов чужих усадеб. А вот и Сашин дом, кажется… И в заборе лазейка есть, можно огородом во двор пройти.
Он сидел на крыльце, опустив голову и сцепив пальцы в замок. Увидел ее, вскочил на ноги, шагнул навстречу, произнес тихо и хрипло:
– Настя… Я думал, ты не придешь… Я так измучился, Настя…
Он обнял ее так сильно, что голова закружилась. Еще пытался что-то сказать, но она проговорила быстро, почти задыхаясь:
– Молчи, Саш, молчи… И держи меня крепче, пожалуйста… Иначе я упаду…
* * *
– …Ты где была? – тихо, но яростно спросил Борис, когда она заявилась домой поздним вечером.
– У Оли была… Она только на один день приехала, и мы засиделись как-то… Заболтались… Я и не заметила, как время прошло!
И опять она врала так легко, будто всю жизнь только это и делала. Казалось, вранье было летучим и невесомым, и неслось из нее на одном дыхании. Даже Борис поверил, только хмыкнул и пробурчал недовольно:
– В следующий раз на часы-то смотри… Сколько уж тебе повторяю – чтобы к моему приходу дома была, чтобы встречала с улыбкой! А тут не только улыбки, а и самой тебя нет… Смотри, я ведь и рассердиться могу. Ты меня еще злым не видела, куколка. Накажу, мало не покажется. Поняла?
– Да, поняла… – ответила тихо, проскальзывая мимо него наверх.
Но проскользнуть все же не удалось. Голос Бориса раздался у нее за спиной:
– А ну, вернись! Я еще не все сказал!
Вернулась, присела на краешек дивана, не осмеливаясь поднять глаза. Потому что он обязательно увидел бы в ее глазах то, что не должен был видеть. Приготовилась слушать смиренно. Да она хоть что бы сейчас сделала, только бы глаза на него не поднимать! Пусть хоть что говорит, пусть хоть что делает с ней… Все равно уже. Лишь бы о самом главном не догадался.
– Ты меня услышала, надеюсь?
– Да, Борис, я услышала.
– Учти, я ведь могу в любую минуту спонсорство свое прикрыть… Тебя содержать буду, поскольку ты моя законная жена, а твои родственники пусть сами кормятся, как хотят. А то ишь, благодетеля нашла… Да разве я о многом тебя прошу? Что, так трудно мужа вечером дома встретить да ублажить? Или мне твоей мамаше пожаловаться, чтобы воспитательную беседу с тобой провела? Уж она-то стружку с тебя снимет, расстарается… Она-то в жизни больше понимает, чем ты… Ну, чего молчишь, глаза опустила?
– Прости, Борис… Я все поняла, да…
– Ну, то-то же. Ладно, иди…
Потом, стоя под душем, она дала себе выдохнуть наконец. И вспомнить все, до мельчайших подробностей. Еще раз пережить свое счастье, пусть и ограниченное временным пространством – от того момента, как переступила порог Сашиного дома и до того, как ушла от него уже в сумерках. Пока бежала домой, совсем стемнело…
Да, это было счастье. Несколько часов украденного у жизни счастья – это очень много, наверное. Ей надолго хватит. И Сашиной нежности надолго хватит. И слов торопливых, и жадных губ, и гулкого биения сердца – одного на двоих… И она совсем не поняла, что вместе они уже несколько часов! Казалось, это не часы, а минуты…
Счастье, счастье. Казалось, она вся заполнена счастьем. И завтра будет новый день, будет новое счастье. Когда уходила, Саша все не мог ее отпустить… Стояли в темных сенцах, вжавшись друг в друга, и страшно было оторваться от него и шагнуть к входной двери.
– Завтра придешь?
– Приду… Конечно, приду…
– У меня завтра всего четыре урока, я рано буду дома… В двенадцать часов…
– Я тоже рано приду, Саш…
– Я тебя встречу у озера?
– Нет, увидят… Я сама… По той же тропинке… Ну все, мне надо идти!
– Погоди… Погоди еще минутку…
– Все, до завтра… До завтра, Саш!
Да, в ее счастье присутствует это спасительное «завтра», и потому ей ничего не страшно! И что дальше будет, и вдруг Борис узнает – не страшно. И что мама рассердится и будет стыдить – не страшно. Пусть…
– Эй, ты не умерла там, случайно? – услышала она голос Бориса за дверью. – Полчаса уже плещешься! Давай выходи, спать пора! Мне завтра вставать рано!
Настя содрогнулась слегка: как все-таки ужасно это звучит у Бориса – спать пора. То есть пора ей выходить из ванной и отдавать супружеский долг, быть послушной куклой в его руках. Он рьяно сделает свое мужское дело, отвернется и заснет, довольный. Возьмет то, что ему положено. А она будет лежать полночи и смотреть, как темные тени гуляют по потолку, и чувствовать себя куклой. Пластиковой игрушкой, внутри у которой ничего нет, одна пустота.
Да, раньше была пустота. А теперь – нет! Теперь у нее внутри счастье поселилось. И что же теперь делать с этим счастьем? Как быть? Как совместить его с исполнением супружеского долга? Разве это возможно вообще?
А может, выйти сейчас из ванной и выпалить ему прямо в лицо: не люблю, мол, тебя и никогда не любила! И не хочу никакой долг отдавать, хоть убей! Он удивится, наверное, или хмыкнет насмешливо, и скажет что-нибудь такое, в своем духе… Вроде того: зачем мне твоя любовь, куколка, вовсе она мне не нужна. От тебя мне другое надобно, сама знаешь. Чтобы ты мне послушной была. Чтобы ухоженной была, улыбчивой, сытой жизнью довольной. Чтобы другие смотрели да мне завидовали…
Выключила воду, тряхнула волосами, вздохнула тяжко. Ничего она такого Борису не скажет, конечно же. Испугается. И долг свой отдаст, как и положено. Потому что она ему жена. Сама замуж за него пошла, на веревке никто не тянул. Не маму же обвинять, что уговорила тогда…
Зато завтра она снова увидит Сашу. И надо об этом думать сейчас, этим жить. С этим счастьем внутри все, что угодно, пережить можно. И даже пресловутый супружеский долг.
И утром проснулась – счастливая! Поднялась с постели, глянула в окно, а там первый снег выпал. Глянула на часы – девять всего. До полудня еще далеко… И надо бы осторожнее тайными тропками бегать – на первом снегу следы останутся. И одеться неприметнее надо – из каждого окошка любопытные глаза смотрят… А впрочем, к черту осторожность, пусть будет как будет! Наверное, счастье не признает никакой осторожности, а может, и обижается даже! Надо будет подумать потом над этим…
А сейчас думать не получается. Сейчас очень хочется, чтобы время быстрее прошло. Быстрее, быстрее…
Еще не было двенадцати, а она уже умчалась из дома. Путь был прежний – пройти две улицы, свернуть в переулок, спуститься к озеру… А от озера тропкой меж огородов, меж заборов – к Сашиному дому. Вот и она, заветная лазейка… Доска отодвинута чуть-чуть, и если ее пошевелить, совсем отойдет, и можно проскользнуть змейкой. Еще несколько шагов, и она во дворе… А Саша уже входит в калитку и торопится к ней, и лицо у него такое… Видно по нему сразу, что тоже часы и минуты до встречи считал. И можно не спрашивать, так это или не так, и можно вообще ничего не говорить, а только стоять, обнявшись крепко.
– Ты замерзла, да? Дрожишь вся…
– Я не замерзла, это я от счастья дрожу.
– Люблю тебя, люблю… Я вчера говорил, что люблю тебя?
– Нет…
– Не может быть! По-моему, сто раз повторил вчера…
– Наверное, я не слышала, Саш. Я рядом с тобой становлюсь глухой, слепой, бездумной и ужасно счастливой. Просто до неприличия счастливой. Ты мне еще раз повтори, что любишь, ладно? Сто раз повтори…
– Пойдем в дом, замерзнешь, счастливая ты моя. Надо печку затопить, там холодно.
– Пойдем…
Никакую печку они не затопили, конечно же. Не смогли оторваться друг от друга – какая там печка… Саша затопил печку потом, когда стало совсем холодно. И чайник вскипятил. И принес ей чаю, проговорил чуть насмешливо:
– Полагается кофе, конечно, но у меня кофе нет. Потому я буду оригинальным, принесу любимой чаю в постель.
Она села, укутавшись в одеяло, взяла в руки кружку с чаем, проговорила тихо:
– Спасибо… Мне никто никогда не приносил кофе в постель… И чай тоже…
– Да ну! Не может быть.
– Почему?
– Но ты такая… Такая красивая… Я даже не думал, что… Ты со мной… Не рассчитывал на взаимность…
– Да я самая обыкновенная, Саш. Просто мой муж хочет, чтобы я такая была… А на самом деле… Ты же ничего не знаешь обо мне, Саш!
– Так расскажи…
– Все-все рассказать? Всю правду?
– У тебя глаза такие сейчас, Насть… Она что, такая ужасная, эта правда?
– Да. Наверное. Но какая есть, такая есть. Правда в том, что я вышла замуж по расчету. Что я мужа своего не люблю. Что сына своего маме отдала… Вернее, променяла его на материальное вознаграждение.
– Не понял… Как это – променяла на вознаграждение?
– Да очень просто, Саш. Мой муж не захотел видеть в своем доме моего ребенка. За то, чтобы его не видеть, он платит моей маме деньги. Правда, это называется очень прилично… Это называется участием в его воспитании. То есть мама воспитывает моего ребенка на деньги моего мужа… Ужасно это слышать, да? Но в этом и есть правда…
– А зачем… Зачем ты это сделала, Насть? Ведь ты любишь Егорку, правда? Я же видел, что ты его любишь!
– Да. Очень люблю. А зачем я это сделала… Я не знаю, как ответить на этот вопрос, Саш. Наверное, духу не хватило тогда на своем настоять. Маме уступила. Мама очень хотела, чтобы я вышла замуж за Бориса, чтобы красиво устроила свою жизнь… И мама очень любит Егорку. Ей просто не хотелось его делить со мной. Вот и все. Я ведь очень рано его родила, я даже последнего школьного класса не окончила! Вот мама и решила, что она ему больше мать, чем я…
– Ну, мало ли, что мама решила!
– Понимаешь, не все так просто… Мой папа очень переживал всю эту ситуацию… Ну, когда я забеременела в шестнадцать лет… Нет, он меня очень поддерживал, но все равно переживал! Он умер за неделю до рождения Егорки…
– А, ну да! Я теперь понял! Мама обвинила тебя в смерти отца, правильно?
– Ну, не совсем обвинила… Но чувство вины во мне есть, да.
– И мама в нужный момент вытащила его наружу и очень удачно манипулировала, да? Я знаю, как это просто – держать человека на чувстве вины… Самый изысканный способ манипуляции, между прочим.
– Да, все так, наверное… Знаешь, я впервые говорю об этом вот так, легко и открыто. Очень трудно носить все в себе. Это как тяжкий груз, который не можешь сбросить… А с тобой все получается так легко… Будто ты – это и есть я… И я знаю, что ты меня слышишь и понимаешь…
– Понимаю, Насть. Конечно же, понимаю. Я ведь и сам…
Саша замолчал, вздохнул едва слышно. Настя подождала, когда он продолжит, потом спросила тихо:
– Что – сам? Ты сказал – я ведь и сам…
– Да, у меня с мамой тоже не просто складываются отношения. Очень не просто. Она не хотела, чтобы я сюда уезжал… То есть от нее уезжал. Так не хотела, что мы рассорились, и она мне не звонит. И мои звонки сбрасывает. Ни разу не разговаривали с тех пор, как я сюда приехал.
– Это что же, с августа месяца?!
– Ну да… Она у меня такая, непоколебимая. Властная очень. Хотя я знаю, что очень любит меня. И понимаю, как много она для меня сделала. Все мое детство носилась с моей болезнью, про личную жизнь забыла. А я уехал… Получается, я плохой для нее сын. Неблагодарный.
– А почему ты уехал?
– А иначе никак нельзя было, Насть. Надо было как-то оторваться от маминого чувства собственности, самого себя в этой жизни определить. Я же мужчина, я должен сам жить… А любовь к маме я не отменяю, я очень люблю ее и буду любить всегда. Но жить должен – сам… Без чувства вины и без манипуляций, только сам…
– Да, ты молодец! А я вот не смогла… Я сдалась, уступила. Теперь не своей жизнью живу, а кукольной… Я ведь всего лишь кукла для моего мужа, Саш. Красиво одетая, причесанная, ухоженная. Он даже гостям своим демонстрирует меня, как дорогую куклу, как домашнюю достопримечательность…
– Но ведь это ужасно, Насть… Жить в этом – ужасно.
– Да, ужасно. Но что делать? Он не даст мне уйти, слишком много в меня вложено, как он сам говорит. Он меня сломает, как куклу, или… Или убьет…
– И все равно, ты должна от него уйти, Настя. Только не спрашивай – куда! Ты должна уйти ко мне, это понятно?
– Что, вот так взять и уйти? Но мы же…
– Хочешь сказать, мало знаем друг друга? Ну так давай узнавать больше, я не против… Иди сюда… Какие руки у тебя теплые стали, согрелись… Как же я люблю тебя, за что мне такое счастье, и сам не понимаю… Настя…
Она успела мельком глянуть в окно – его уже начало заволакивать сумерками. Надо бы на время посмотреть… Не опоздать бы домой, к приходу Бориса… Но теперь уже точно опоздает, наверное. Потому что нет сил встать и уйти… И ее самой нет, и ничего нет! Ничего, кроме омута счастья, в котором она опять тонет. И пусть…
Хорошо, что Бориса не было дома. Тетя Маруся сразу сообщила ей об этом, выглянув из кухни:
– А хозяина нет… Он тебе звонил?
– Нет… Не знаю. Может, и звонил, но я не слышала.
– Ой, ну как же ты так… Опять ведь рассердится на тебя… И у меня спрашивал, дома ли ты да почему на звонки не отвечаешь… Я сказала, что ты к маме, наверное, пошла. Ты ведь у мамы была, да?
– Нет, не у мамы…
– А где? Вроде все закрыто уже…
– Что он сказал, теть Марусь? Когда вернется?
– Да говорит, в городе по делам до ночи задержится. Но ты все же держала бы телефон-то рядом с собой… Зачем дразнишь мужика? Знаешь ведь, какой у него нрав…
– Знаю, тетя Маруся. Прекрасно знаю. Мне ли не знать?
Видимо, последняя фраза получилась у нее непривычно нахальной, потому что тетя Маруся глянула как-то странно, пожала плечом и пробурчала себе под нос недовольно:
– Странная ты какая-то сегодня, Настена… Блаженная будто. Или хмельная, может? Где-то с подружками посидела, винца выпила?
– Нет. Ни капельки.
– Так может, случилось что? Ты скажи…
– Нет, ничего не случилось. Все у меня хорошо, отлично просто.
– А мне показалось…
– Вам показалось, теть Марусь.
– Ну ладно, что ж… Не хочешь говорить, не надо… Да и кто я такая, чтобы со мной откровенничать? Ты хозяйка, а я всего лишь прислуга…
Настя сунулась было возразить относительно «прислуги», произнесенной затаенно-обиженным голосом, но тетя Маруся опередила ее, быстро вскинув глаза:
– Ужинать будешь?
– Нет, не хочу. Спасибо.
– Тогда я домой пошла. Проголодаешься – сама разогреешь.
– Да, тетя Маруся. До свидания. До завтра.
– До завтра, дорогая хозяюшка, до завтра…
И опять Насте послышалось что-то затаенное в певучем голосе тети Маруси. Что-то вроде того – вот погоди, муж-то вернется из города, будет тебе ужо… Но отвлекаться на это «затаенное» вовсе не хотелось – мешает. Мешает думать о Саше, мешает вспоминать его руки, его голос, его глаза – серые, внимательные и очень добрые. Так хорошо глядеть, глядеть в эти глаза, не отрываясь, и чувствовать себя любимой! Просто любимой, и все. Просто женщиной. Человеком. Не куколкой. Какое счастье… И завтра будет счастье, потому что будет новый день, и будет новая встреча…
Так и продолжалось до середины зимы, и она все бежала и бежала по той тропинке от озера. Тропинку заносило снегом – новую вытаптывала. Удивительно, что ни разу никого на той тропинке не встретила, не вызвала досужих подозрений. Хотя чего тут удивительного – кто ж зимой огородными задами бегает? Желающих не найдется. Вот если летом, то да…
Но была зима, снежная, холодная, вьюжная. Маленький домик пыхтел трубой, печка исправно топилась. Стало быть, не только изразцами была примечательна. Дрова потрескивали сухо, уютно, и не хотелось ни о чем думать, и домой идти не хотелось… Почему-то в тот день особенно домой идти не хотелось. Она так и прошептала, прижавшись к Сашиному плечу:
– Не хочу уходить, не хочу…
– Так не уходи. Оставайся. Давно пора решиться, Насть. Вот прямо сегодня и останься!
– Нет, что ты… Я боюсь, Саш. Да и неправильно это как-то… Надо же поговорить с Борисом, объяснить ему…
– Это все отговорки, Насть. Ты их сама себе придумываешь. Не бывает так, чтобы всем в сложившейся ситуации было хорошо, понимаешь? Кому-то обязательно должно быть плохо. И вынужденное лицедейство того, кому хорошо, только оскорбляет того, кому собираются сделать плохо.
– Лицедейство?
– Ну да… А как еще назвать твое состояние? Ведь ты двумя жизнями живешь, согласись? В одной жизни ты любишь и любима, в другой лицедействуешь, притворяясь любящей и любимой… Не надоело тебе еще? Так ведь долго не протянешь, с ума сойдешь. Так что давай решайся, Насть…
– Да, Саш. Ты во всем прав, конечно же. Я очень, очень хочу жить своей жизнью. Счастливой. Рядом с тобой.
– Рядом со мной в этом доме? Я ведь ничего другого предложить тебе не смогу.
– И не надо мне ничего предлагать… Да я и в шалаше жить согласна, только рядом с тобой! Помнишь, как в пословице говорится?
– Там говорится про рай в шалаше.
– Да, все именно так. Именно рай.
– И ты готова принять такой рай?
– Саш, ну о чем ты говоришь… И что значит – готова? Да я счастлива его принять… Просто мне смелости не хватает с Борисом поговорить, вот и все. Я его боюсь…
– Тогда я сам с ним поговорю, хочешь?
– Ой, нет… Он же убьет тебя, что ты…
– Не убьет. Никого он не убьет. Не бойся. Надо решаться, Настенька.
– Да, я скажу ему… Сегодня же и скажу…
– Кстати, я тебе не говорил… Ко мне тут наследник приходил, предложил у него купить этот дом. Он даже на долговременную рассрочку согласен. Что ты на этот счет думаешь?
– А что, хороший дом… Я думаю, надо соглашаться!
– Да, дом хороший, если его подремонтировать немного. Места мало, но я летом пристройку сделаю. Я тут с одним рукастым мужичком познакомился, в доме напротив живет, и он обещал помочь… Тогда у Егорки будет своя комната, представляешь?
Настя подняла голову, глянула ему в глаза благодарно. И переспросила тихо:
– У Егорки?..
– Ну да… – подтвердил Саша, будто очень удивился ее вопросу. – Он же с нами жить будет, а как иначе? Я ему буду хорошим отцом. Буду очень стараться, по крайней мере.
– Спасибо, Саш… Спасибо тебе…
– Да за что ты меня благодаришь, не понимаю? Разве может быть иначе, что ты? Ведь если любишь женщину, то всю ее прошлую жизнь любишь, и детей ее любишь… Это же так очевидно, Насть… Ну так что, покупаем этот дом у наследника? Как думаешь, вытянем такую нагрузку? И рассрочку, и пристрой летом?
– Вытянем! Я работать пойду, конечно же. Вместе мы все вытянем, Саш! Легко! Счастливым ведь все по плечу!
– Нам будет трудно, Насть… Материально трудно. Не боишься? Ты ведь привыкла жить по-другому…
– Нет, не боюсь. Я сама жить хочу, своей жизнью. Пусть трудной, я трудностей не боюсь. И вообще… Любовь всегда дороже денег, как ни банально это звучит. Я сегодня же поговорю с Борисом, Саш… Не буду больше бояться…
Однако никакого разговора не получилось. Пришла домой, застала Бориса больным. Лежал в спальне, дышал тяжело, держась за сердце. Тетя Маруся взмахнула заполошно руками:
– Ну где ты ходишь опять, а? Он уже с обеда дома, плохо ему… Звоню тебе – телефон не отвечает!
– Так надо «Скорую» вызывать, быстрее!
– Да я вызвала уж… Пока они приедут… Тридцать километров по зимней дороге…
– Я сейчас маме позвоню! Она знает, что в таких случаях делать!
Мама тут же ответила на ее вызов, дала четкие указания, что предпринять. Да и «Скорая» уже подоспела, сигналила у ворот. Тетя Маруся помчалась открывать, вернулась с доктором – пожилой женщиной сурового вида. Пока она обследовала Бориса, они с тетей Марусей стояли с другой стороны кровати, замерев. Наконец суровая доктор сняла стетоскоп, проговорила устало:
– Инфаркта нет, просто сердечный приступ… Сейчас медсестра укол сделает, я рецепты выпишу. Больному необходим абсолютный покой, постельный режим и диетическое питание. И никаких стрессов извне, и телефонные переговоры желательно исключить… Вы жена, да? – обратилась она к тете Марусе, немало ее смутив.
– Нет, что вы… Я помощница по хозяйству… Вот его жена… – указала она рукой на Настю.
– Что ж, понятно… – многозначительно хмыкнула докторша. – Тогда еще раз повторяю – никаких стрессов, больному нужен полный покой… Вы меня поняли, надеюсь?
Докторша говорила так, будто стыдила ее за что-то. Будто она была виновата в том, что у Бориса случился сердечный приступ. Или… В самом деле виновата? Вдруг он давно уже обо всем догадался и болезненно переживает ее измену? Хотя о чем это она… Если бы он догадался, молча сносить бы не стал…
Тетя Маруся ушла провожать докторшу, а она присела на краешек постели, спросила тихо:
– Ну как ты? Лучше тебе, да?
– После укола вроде лучше стало… А то хоть с жизнью прощайся, так сильно приперло… Видать, и впрямь отдохнуть пора, много работать вредно. На тот свет все заработанное с собой не возьмешь, все здесь останется. У тебя же и останется, ага? – подмигнул он ей то ли сердито, то ли насмешливо. – Хочешь, поди, молодой обеспеченной вдовой остаться? Говори как на духу, ну?
– Перестань, Борис… Что ты…
– Да ладно, шучу. Все равно завещание на маму оформлено. Хотя и тебе кое-то перепадет, если заслужишь… Да и помирать я не собираюсь, не дождешься. Лучше посплю немного, что-то сморило меня…