– Мы с друзьями едем в деревню. Дедушка и бабушка сейчас гостят у нас, дом свободный. Не возражаешь?
Говорит это таким же противным голоском, как Вика из прихожей.
– Макс, прошу тебя! Не как отец… Не прошу, а советую, как мужчина мужчине. Не связывайся с этой особой! Ни один черт не знает, что у нее в голове.
– Ты о ком?
– Ты знаешь.
– Но ты же с ней связался?
– А ты во всем пытаешься мне подражать?
Отбой. Обиделся… Какие они все нежные!
Два Б
Иду на кухню доедать блинчики с творогом. После скандала в «Пушкине» Вика готовит мне исключительно блинчики с творогом. Словно нарочно напоминает о тех блинчиках с кремом. Издевается? Или наоборот – искупает вину? Знает, что я обожаю блинчики с творогом и со сгущенным молоком. Кстати, в начале записок я забыл сказать, что Иннокентий Иноземцев – господин весьма упитанный, с круглым животиком, небольшой седой бородой и в очках в толстой черной оправе. А по ходу повествования наверняка казалось, что я худой и гладко выбритый, какими обычно бывают желчно-ироничные мужчины. Впрочем, какое это имеет значение?
В гостиной замечаю на журнальном столе Викин ноутбук. Забыла? Или просто оставила? Странно. Вика всегда берет ноутбук с собой. Перед завтраком, пока я принимал душ, Вика что-то писала на нем. Возможно, письмо матери. Бросила писать, как только я вышел из ванной комнаты.
Ноутбук открыт и находится в спящем режиме. Я, разумеется, не буду ничего там смотреть, но надо бы его выключить, чтобы не сел аккумулятор. Если Вика что-то там не дописала, а батарея сядет, текст пропадет. Может, важный текст.
Я отлично понимаю, что уговариваю сам себя, чтобы оправдать неблагородный поступок. Тем не менее подушечкой указательного пальца слегка трогаю одну клавишу. Экран загорается.
Стараюсь не смотреть на текст и думаю, как сохранить его и выйти из системы. Но тотчас понимаю, что делать этого не нужно. Когда Вика вернется и увидит, что я выключил компьютер, это будет автоматически означать, что я прочитал текст. И это будет очень позорно. Так что делать этого нельзя. А экран все горит.
Какой странный логин у адресата письма, которое я, конечно же, читать не буду: dasha_1991. Очень похож на мой: kesha_2005. Но мой-то объясним. В 2005 году я издал свой первый роман и мою почту буквально обрушили журналисты, как и телефон, номер которого они добывали по каким-то своим тайным каналам. Мне пришлось поменять номер телефона и адрес электронной почты. Но в 1991 году электронной почты в России еще не было. Откуда же взялся такой странный адрес?
Проклятый экран все горит. Когда он погаснет, клянусь, я не прикоснусь ни к одной из его клавиш. Но пока экран горит, я просто не могу от него оторваться.
Какой странный логин у отправителя письма: lubovnoe_chtivo. Это значит, что Вика завела почтовый ящик не раньше, чем полгода назад, когда поселилась у меня и устроилась в издательство Игумнова. Кстати! Я никогда не задумывался над тем, почему эти два события буквально совпали.
Горит, проклятый!
Ну, значит, судьба.
Милая Даша, как же я соскучилась!
Нет, я не подлизываюсь, я действительно очень- очень соскучилась! И ты напрасно ругаешь меня и обзываешься разными нехорошими словами.
Пойми, Дашутка, жизнь в Москве дорогая. Я ведь живу с известным писателем, я не могу ходить в обносках. Да, я купила шубку! Да, она дорогая!
Да, это Пингвинчик дал мне деньги. Да, я вынуждена иногда бывать у него… спать с ним, когда его жена ложится в больницу, а он старается отправлять ее туда как можно чаще. Он противный! Он липучий, как жвачка! Но что делать? Брать деньги у Иноземцева я не могу. И объяснить тебе, почему не могу, тоже не могу.
Значит, все-таки Варшавский? Господи, как это просто! Вика устроилась на работу через постель. Зная это, Игумнов тоже захотел отломить себе сладкий кусочек. И наверняка отломил бы, но, видимо, Верунчик помешала, а потом еще и насплетничала Варшавскому. Тот устроил в кабинете Славы скандал, а я попал под раздачу. Потом мы с Игумновым сочинили театральный спектакль для Верочки…
Господи, каким же идиотом я выгляжу в их глазах! Девочка живет со мной, а развлекается с ними. Каким дураком я выгляжу в ее глазах. Самоуверенный индюк!
Да, шубка… Ну и кретин же я! Ведь в «Пушкине», когда Пингвиныч с Викой уходили и он помогал ей одеться, я обратил внимание, как смотрели на ее шубку две сидевшие недалеко от меня дамы – из тех, что ходят в дорогие рестораны выпить чашечку кофе, потому что на что-то серьезное денег не хватает, а посещать иногда дорогие рестораны нужно для повышения самооценки. Как у них вспыхнули глаза от одного вида этой шубки! Но я был уже настолько пьян, что не придал этому значения.
И вообще, Даша, называть свою дочь проституткой!.. Ну давай я назову тебя тряпкой! Потому что ты и есть тряпка. Ты была ей всегда, сколько тебя знаю. Давай напомню тебе, что ты никогда не любила Игоря…
Игорь – это кто?
…а уж как он любил тебя! Не знаю, Даша, что хуже, быть проституткой или женой и матерью, которая всю жизнь лгала в глаза мужу и дочери?
У меня такое чувство, что я читаю любовный роман.
Хотя Игорю ты не лгала. Лгали вы мне, оба. С ним ты поступила еще хуже, ты не скрывала от него правды. И это было жестоко, очень жестоко!
Конечно, роман!
Ты называешь паскудством, что я иногда обслуживаю старого мужика. А жить так, как мы живем после смерти Игоря, – это не паскудство? На твои пятнадцать тыщ корректорских?
Кажется, она говорила мне, что ее мать старший редактор.
Я тогда написала тебе, что женю на себе Иноземцева, и я это сделаю! Он уже разводится со своей женой.
Я ей об этом не говорил… Макс?! Болтун!
И ты перестанешь слепнуть над этими идиотскими текстами. Но мне трудно, очень трудно, Дашенька, милая… Он очень непростой человек. Иногда мне хочется его убить!
Взаимно, Вика, взаимно!
Вот взять молоток и треснуть по его надменной башке! Как часто я представляю себе это.
О господи, с кем я живу?
Дашечка, бесценная моя, прости меня! И поверь, я знаю, что делаю. Не знаю, почему так вышло, но я в сто раз умнее и практичнее тебя и Игоря.
Кто б сомневался!
Потерпи, дорогая, и не осуждай меня. В конце концов, я могла бы и не говорить тебе про Пингвинчика. Но мы с тобой подруги или кто? Нет, ты скажи мне, подруги или кто? Извини, считать тебя полноценной матерью я не могу. Конечно, не ты в этом виновата, а он, который жестоко поплатится за это! Но сперва нужно женить на себе Иноземцева.
Он выключил душ! Сейчас выйдет. Заканчиваю письмо. Сегодня мне ехать к Липучке.
Вот интересно: когда Варшавский при мне называл ее котенком, о чем думал этот старый кот? Я заметил, как при этом сузились каштановые глаза Вики. Как две щелочки. Ну да, он мечтает о том, чтобы я выгнал девочку. Он снимет ей квартиру… Но почему бы не сообщить мне об этом прямо? Хотя я его понимаю. Викин характер… Он знает или догадывается, что она играет двойную партию на двух досках. Играет рискованно, но она вообще такая. Он боится ее в этом случае потерять. Самое ужасное, что того же боюсь и я.
Сигнал домофона. Но я никого не ждал.
– Кеша, впусти, я забыла ноут и ключи!
Вика…
Сейчас она войдет и увидит включенный ноутбук. И конечно, поймет, что я прочитал письмо. Что ж, может, это и к лучшему. Рубить хвост надо в один прием.
Открываю входную дверь, сажусь перед ноутбуком и жду. Когда Вика, тяжело дыша, влетает в прихожую, экран тут же гаснет, и я быстро захлопываю крышку.
– Не стала ждать лифта, – задыхаясь, говорит Вика, – а дыхалка стала никакая. Это, наверное, от того, что курю.
– Бросай, – говорю, – пока еще не поздно.
– Обещаю, в новом году брошу. Без пяти двенадцать выкурю последнюю сигарету. После боя курантов с тобой будет жить уже некурящая девушка. Ты доволен мной, Кеша?
– Конечно, – говорю я. – Ты все еще едешь на дачу с Максимом? Ты же опоздала на электричку.
– А-а, ерунда! – смеется она. – Они подождут меня на вокзале до следующей. Приятель Максима, который должен был закупить выпивку, не приехал. Так что пока я сюда, они – в магазин. Так, ноут и ключи… Память стала ни к черту.
Бросает в рюкзачок ноут, ключи и бежит в прихожую.
– Ты забыла выключить.
Застывает, поворачивается ко мне.
– Что?
– Ноут.
Возвращается в гостиную, подходит и смотрит на меня в упор.
– Откуда ты знаешь? Ты в него что, смотрел?
Хочется крикнуть: «Смотрел! И читал твое письмо! Пошла вон, сука! И – никогда ко мне не возвращайся!»
Вместо этого почему-то вру.
– Нет! Просто заметил, как мигает сигнальная лампочка. Это раздражает.
– Ну извини, – говорит она, продолжая изучать меня подозрительным взглядом. – Ты правда не открывал?
– Мамой клянусь, – говорю. – Кстати, о слабой памяти. Память ухудшается от когнитивного диссонанса.
– Что это?
– Например, когда человек врет, он говорит одно, а думает другое. Его мозг посылает два противоречивых сигнала, один из которых подавляет другой. От этой борьбы с самим собой мозг теряет свои клеточки. Они отмирают миллионами за несколько секунд вранья. Если очень часто это делать, ухудшается память.
Смеется…
– Приму к сведению. Пока!
– Скажи, а сколько стоит твоя шубка?
Смеется…
– Тебе нравится? На самом деле недорогая. Искусственный мех. Но она мне идет, я знаю.
– Недорогая? В «Пушкине» я заметил, как на нее облизывались две дамочки.
Смеется…
– Они завидовали моей молодости и красоте, Кеша! И тому, что шубку мне подавал немолодой, но элегантный и богатый мужчина. Мечта любой женщины.
– Варшавский богатый?
– Да. Разве ты не знал? Все в издательстве знают, что у него контрольный пакет акций «BE».
Смотрит на меня в упор.
– Не лги мне, Кешенька! Ты прочитал мое письмо. И это мелко с твоей стороны. Это у тебя этот… как его… диссонанс. Поэтому и проблемы с памятью. Я могла бы ничего тебе не объяснять, но объясню, чтобы ты не мучился. Мы с Дашей затеяли написать любовный роман в письмах. Будто бы девушка из провинции мечтает женить на себе известного столичного писателя, но при этом спит с богатым папиком, чтобы хорошо одеваться и пускать пыль в глаза писателю.
– Ты используешь меня в качестве персонажа?
– А ты думаешь, я хочу тебя на себе женить? Нет, Кеша, проехали. Ты опоздал со своим предложением. Но Новый год мы встретим с тобой. Надо же как-то отметить наш несостоявшийся любовный роман. И не смей возражать! Я потратила на тебя полгода.
Со мной происходит что-то странное. Я вдруг начинаю видеть себя со стороны. Вот я сижу, ссутулившись, на диване и улыбаюсь счастливой улыбкой идиота. Вика, так и не снявши шубку, стоит передо мной, как Герда перед Каем, у которого медленно оттаивает сердце. Внутри становится тепло, потом горячо, еще горячее…
– Ты мне веришь? – спрашивает она.
Господи! Верю ли я ей? В данный момент это не имеет никакого значения. Я даже не задаю себе этот вопрос. Значение имеет только то, что я ее пока не теряю.
Слышу, как хлопает дверь.
Подхожу к окну и открываю, чтобы глотнуть морозного воздуха. Идет снег. Высовываюсь наружу и ловлю затылком приятно-холодные снежинки. Примерно в тридцати метрах от моего подъезда стоит черный шестисотый «мерседес». Такой был у отца Нугзара. В машину садится Вика. Бритоголовый шофер-крепыш в костюме держит открытой переднюю дверь.
То, что это шофер, а не кто-то другой, ясно с первого взгляда. У всех водителей состоятельных людей есть определенная осанка и неторопливое достоинство в движениях, потому что они не только шоферы, но и профессиональные охранники. А то, что Вика садится на переднее сиденье, может означать только одно: больше в машине никого нет. И это все, что я успеваю понять. Затем мой мозг вырубается, словно кто-то щелкнул в моей голове невидимым тумблером, и я опять начинаю наблюдать себя со стороны…
Быстро обуваюсь в прихожей, хватаю кожаный пуховик, забываю про шапку, хлопаю дверью, не закрывая на ключ, бегу к лифту, жму на кнопку – а через секунду несусь вниз по лестнице, одеваясь на ходу. «Мерседес» уже прилично отъехал, но застрял перед маленькой снегоуборочной машиной и громко сигналит. У соседнего подъезда стоит пустое такси. Подбегаю и плюхаюсь на переднее сиденье.
– Едем за тем «мерседесом»!
Парень с простоватым лицом качает головой:
– Не могу. Заказ в аэропорт.
Кладу на торпеду пять пятитысячных купюр.
– Старайся, чтобы тебя не заметили.
– Заказ, – бормочет, жадно глядя на деньги.
– Позвонишь в диспетчерскую и скажешь, что сломался. Сделаешь все как надо, получишь еще столько же.
Парень явно тупит и что-то подсчитывает, шевеля губами.
– Пятьдесят тысяч, – подсказываю я. – Ты очень богатый?
Парень заводит двигатель, но все еще шевелит губами, продолжая подсчитывать.
– Пятьдесят тысяч, – повторяет за мной. – Это сколько же в долларах будет?
Тут я ничем помочь ему не могу. Я не помню, когда последний раз менял рубли на доллары и по какому курсу. Между тем снегоуборочная машина сдала задом на боковую дорожку и пропустила «мерседес». И сейчас она перекроет путь нам.
– Гони, придурок! – рявкаю я.
Парнишка с перепугу жмет на газ так, что я вдавливаюсь затылком в подголовник сиденья.
– Полегче, приятель!
На удивление, водителем он оказался неплохим. Такси ведет ровно, не дергая. Весь как-то расслабился, особенно после того, как положил двадцать пять тысяч в карман. От «мерседеса» отстает на два-три автомобиля. На мою удачу вдруг повалил густой снег и движение в Москве застопорилось. Мы все время тащимся в пробке. В пробке не заметишь преследования.
Проезжаем мимо станций метро «Пушкинская», «Маяковская», «Баррикадная», «Улица 1905 года», «Беговая», «Полежаевская». Выезжаем на проспект Маршала Жукова. Пересекаем МКАД. Сворачиваем на Мякининское шоссе.
Шоссе – одно название. Движение в один ряд. Машин мало, здесь нужно быть осторожным. Но мой водитель и сам неплохо соображает. Отстал от «мерседеса» на приличное расстояние, позволяет себя обгонять, но из виду объект не упускает. Почему- то шофер «мерседеса», вырвавшись из пробок, тоже не разгоняется. Едва ли в таком темпе он возит босса.
Похоже, Вика не слишком торопится к любовнику. Воображаю, как она капризничает в машине. «Нельзя ли помедленнее? Меня укачивает!» Интересно, кто это? Варшавский? Или отец Нугзара? Если Варшавский, просто выгоню ее из дому. Если отец Нугзара, я его убью. Не знаю, как я это сделаю, но одним авторитетом в Москве станет меньше. Я не потерплю еще одного вторжения в мою частную жизнь этой гордой семейки.
Кстати! Поведение Нугзара сильно изменилось в последнее время. Он стал как-то тише, скромнее. Девок продолжает к себе водить, но пьяных дебошей больше не устраивает. Недавно, когда мы возвращались с Викой из ресторана, Нугзар с теми же приятелями стоял возле своего «ягуара». Что-то они опять перетирали. Приятели посмотрели на меня злобно, а Нугзар отвел глаза, делая вид, что нас не заметил. К чему бы это?
Кстати! Визитную карточку отца Нугзара я тогда бросил на журнальный столик и потом к ней не прикасался. Ее, такую красивую, с золотым тиснением (ручаюсь, что натурально с золотым), наверняка заметила Вика. Может, она решила ввести в свой роман еще одного персонажа? Почему нет?
Я – убью ее.
Странно, но я помню эти места. Я здесь бывал. Я даже вспоминаю топографические названия: справа – Липовая роща, слева – Живописная бухта. Но все очень изменилось. Между старыми деревенскими домами выросли роскошные коттеджи. Некоторые еще только строятся, другие уже готовы и стоят за высоченными заборами с автоматическими воротами.
Когда «мерседес» сворачивает на боковую улицу, я понимаю, что необходимо поменять тактику.
– За ним не езжай. Припаркуйся у поворота.
Осторожно заглядываю за угол высокого металлического забора и тотчас отшатываюсь, потому что «мерседес» стоит примерно в пятидесяти метрах от меня. Из него уже вышла Вика с бледным и сердитым лицом. О чем она думала всю дорогу? Или ее действительно укачало? И это все, что я успеваю заметить и подумать.
Подбегаю к такси со стороны шофера.
– Меняемся куртками, быстро! Не бойся, приятель, если я сбегу, ты не в накладе, моя гораздо дороже. И шапку свою давай, только быстро, быстро!
Он подчиняется мне, как робот. Кажется, я порядком заморочил парню мозги. Нахлобучив шапку по самые очки и спрятав подбородок в воротник куртки, я, как заправский шпион, неторопливо бреду по улице, глядя под ноги. Поравнявшись с «мерседесом», поднимаю взгляд. Через открытую в высоком кирпичном заборе дверь вижу удаляющуюся спину Вики. С крыльца в псевдоампирном стиле сбегает Варшавский. Значит, зря я плохо подумал об отце Нугзара.
Варшавского я убивать не буду. Он не вторгался в мою частную жизнь. И он такая же жертва этой маленькой плутовки, как и я. Но! Вика ошибалась во мне! Она думала меня женить? Ха! Она думала, что ее фантазия круче моей? Ха! Она не представляет себе, до какой степени я не фантазер в жизни. До какой степени я рационален. Она никогда не имела дела с такими, как мы, Иноземцевыми. Я думаю, что и с Максимом она просчиталась. Просто мой мальчик еще не вырос. Возможно, он и женится на ней, но пожалеет об этом уже накануне свадьбы, когда они начнут покупать кольца, свадебный костюм и выбирать в прокате платье для невесты. На церемонии он будет смотреть на меня жалкими глазами. Возможно, он даже будет жить с ней, но для нее это будет не жизнь, а мучение. Она не знает, что мы, Иноземцевы, окружены минным полем, на котором подорвется всякий, кто посмеет близко подойти к нам и заглянуть в наши глаза. Всякий!
Обо всем этом я думаю уже в такси, сидя в своей куртке и без дурацкой вязаной шапки на голове. Шофер везет меня домой и светится от радости. Ведь у него в кармане большие деньги: пятьдесят тысяч!
– Женат?
– Угу. А мы за кем следили?
– А за женой и следили.
Он хмурится, что-то вспоминает.
Давай, приятель! Неси деньги милой женушке, погордись перед ней! Но не жди от нее благодарности.
Увидев Варшавского, Вика завизжала, как Лиза, когда я возвращаюсь домой. Прыгнула ему на живот, обхватила руками шею, а ногами бедра. Хотя и то и другое у Варшавского в строгом смысле нельзя назвать шеей и бедрами. У него их нет, как и у настоящего пингвина. Он весь треугольный – от широко расставленных даже при ходьбе ног до макушки с потной тонзурой.
– Пингвинчик! – громко мурлыкала Вика в это подобие шеи. – Как я по тебе соскучилась, милый!
Она была в издательстве три дня назад. Сама рассказывала мне, как они с Варшавским обсуждали новую серию романов о любви женщин и киборгов. Я объяснил ей, что это даже не вчерашний, а позавчерашний день. В 1967 году на экраны вышел советский фильм «Его звали Роберт» с Олегом Стриженовым в главной роли. «Неужели? – удивилась Вика. – Странно, что Пингвиныч этого не помнит». – «Сколько ему лет?» – спросил я. «Точно за шестьдесят». – «Значит, он мог видеть этот фильм подростком. Не говоря уже о том, что есть куча голливудских фильмов на эту тему. Но куда чаще роботом там является женщина, а не мужчина. Помнишь, я говорил тебе, почему популярны резиновые женщины, а не мужчины?»
– Кисонька, котеночек! – противным тенором пел Варшавский. – А уж как я по тебе соскучился!
Да! Я идиот! Понятно, по чему они соскучились! Вряд ли они занимаются этим в его кабинете. Как там говорил Игумнов? Территория бизнеса должна быть стерильной? А моя, по их мнению, нет? На моей территории можно гадить?!
– Баньку нам истопил, – курлыкал Варшавский. – Жарко – как ты любишь! И веничек замочил!
Как говорил Игумнов? В любовных романах не должно быть трех Б.? Бани, блядства и беременности? Баня и блядство уже налицо, вот беременность пока не наблюдается…
Когда я прихожу домой, Лизка визжит и пытается прыгнуть мне на грудь. Я едва успеваю подхватить ее под хвост, чтобы она не шлепнулась больно на пол в прихожей. Она – единственное существо, которое по-настоящему любит меня.
Лавина
Сон… Опять как старая заезженная пластинка, когда игла застряла на одной канавке. Я рвусь на перевал. За мной пять человек: две девочки и три мальчика… Они идут в связке…
Вдруг я слышу за спиной хлопок, похожий на дальний выстрел из ружья. Просыпаюсь. Смотрю в потолок.
Игла сама трогается с места, но не скользит к центру пластинки с противным скрежетом, а уверенно играет знакомую мне мелодию. Мой сон продолжается, но я точно не сплю. И я твердо знаю: все это было на самом деле. В этом я уверен, в отличие от того, что происходило со мной в последнее время. С того дня, как в мою жизнь ворвалась Вика.
Оглядываюсь, но смотрю не на группу, а всматриваюсь в долину. Как будто я что-то могу разглядеть за пять с лишним километров. В горах все кажется преувеличенно близким, в этом их главный оптический обман. Вспомнив это, снимаю рюкзак, чтобы достать цейсовский бинокль, подаренный мне отцом, когда я поступил на геофак. Сам поступил, без протекции отца.
Протекция и отец… Даже смешно!
Отец был профессором на кафедре минералогии. Он не только читал лекции и вел практические занятия, но и каждое лето вывозил студентов в поле. Он был самым авторитетным геологом на факультете и, разумеется, сокрушителем сердец студенток, и не только нашего факультета. Он пользовался этим не стесняясь и не маскируясь. Не один раз его поведение обсуждали на парткоме в его присутствии, но с него все было как с гуся вода. В каждом поле он заводил новую любовницу, как на фронте командиры заводили ППЖ
[10]. После окончания практики отец прекращал эти отношения в один день. Это был его принцип. Все девушки об этом знали, но все равно велись на его обаяние и на что-то надеялись.
Знала об этом и мама. Она тоже работала в университете, секретарем декана нашего факультета. Декан и мой отец были ровесниками и когда-то сокурсниками, как я с Игумновым. Оба были старше моей мамы на двадцать лет. Все на факультете знали, что декан был неравнодушен к маме, но не все знали, в том числе и я, что отец женился на ней, студентке нашего же факультета, только потому, что после поля она забеременела. Впрочем, не думаю, что это было единственным решающим аргументом. Что-то отец разглядел в этой девушке. Может быть, то, что называется словом «покорность». Он почувствовал, что она из тех женщин, которые способны простить все. Измены. Грубость. Равнодушие. Отсутствие интереса к их общему ребенку. Все.
Отец стал обращать на меня внимание только тогда, когда, как он выразился при мне, я стал немного похож на человека. Но лучше бы не обращал.
Мое поступление на геофак он превратил в безобразное шоу. Сначала меня отговаривал. Он говорил, что я мямля и фантазер, что мне нужно идти не в геологи, а в литераторы (это слово он, кстати, произносил с презрением), что из меня, возможно, выйдет плохой писатель (слово «плохой» подчеркивал), но никогда не получится даже плохого геолога. Потом, когда я все-таки поступил, он сказал мне, что это было испытание на осознанность выбора своей судьбы. Потому что геология – это не профессия и даже не призвание. Это судьба. Но я уверен, что он лукавил. Он просто не хотел, чтобы на его факультете учился его сын. Он боялся – и справедливо, – что меня будут сравнивать с ним. Не в мою пользу, конечно. Он меня просто по-отцовски пожалел. Поэтому пришел на собеседование перед вступительными экзаменами, хотя коллеги убеждали его не делать этого, и при всех меня откровенно топил. Он смотрел на меня в упор, а я не мог поднять на него глаз, как Андрий на Тараса в повести Гоголя. Наконец не выдержал декан. «Платон Венедиктович, – сказал он, – вы задаете абитуриенту вопросы, на которые не знает ответы половина приемной комиссии, и я в том числе. То, что абитуриентом является ваш сын, не дает вам на это права. Пожалуйста, покиньте заседание и не мешайте нам работать».
Отец и ухом не повел. Остался сидеть. Молчал. Но молчал так, что лучше бы говорил.
Снимая рюкзак, вдруг чувствую, как же я смертельно устал. Ноги дрожат – это плохой признак.
Господи, но если я так устал, то что же ребята? Я вдруг понимаю, что гнал их вперед и вверх без единого привала. И если с кем-то случится сердечный приступ или полное бессилие от переутомления, это будет очень серьезной проблемой. И виноват в ней буду только я. Хальтер был прав. Мне не место в туризме.
Пытаюсь отыскать глазами группу – и не вижу. Что за черт, куда они могли подеваться?! И почему пейзаж вокруг так изменился? Снега подо мной стало как будто меньше, зато он лежит как огромный сугроб в ста метрах от меня у больших камней, которые туристы еще называют чемоданами.
Поворачиваю взгляд на скалу-жандарм
[11], которая перекрывала нам путь на перевал. На ней скопился опасный снежный карниз. Я обходил ее строго вертикально, стараясь не подрезать снежный наст, чтобы не вызвать лавину. Смотрю на скалу, но не вижу больше карниза. И понимаю, что это был за хлопок.
Когда сильно устаешь на подъеме, то смотришь только себе под ноги, но и под ногами порой ничего не видишь, потому что глаза заливает пот. Ребята сбились с моих следов и уперлись в скалу. Карниз обрушился и вызвал небольшой, на мое счастье, оползень из мокрого, этой ночью выпавшего снега. Если бы снег был сухой, лавина летела бы до самой долины. Но и того, что сошло, было достаточно, чтобы утрамбовать пятерых людей в снежной могиле. Забить рты и носы так, чтобы они не смогли дышать.
Все эти мысли проносятся в моей голове примерно с такой же скоростью, с какой я, так и не сняв рюкзак, не бегу, а лечу по вырубленным мной в снегу ступеням вниз. Слышу, как бешено стучит сердце в такт непрерывно звучащей в голове фразе: «Ты убил пятерых детей. Ты убил пятерых детей. Ты убил пятерых».
Да, отец меня пожалел. Он понимал, что я пошел в геологи, подражая ему, и что ничего путного из этого не выйдет. Но в одном он ошибался. Из меня получился, смею думать, хороший писатель. Отец об этом узнать не успел. В девяностые годы, когда все сыпалось и профессора получали нищенские зарплаты, которые еще и задерживали месяцами, он без особых раздумий ушел в коммерцию, а потом в бизнес, то есть сделал то, на что не решился я под давлением Игумнова. Отец возглавил фирму по бурению скважин для дачников и зарабатывал очень приличные деньги. Стал ездить за границу, просто посмотреть мир. Маму никогда с собой не брал.
К тому времени я бросил геофак на пятом курсе, три года поработал простым рабочим на стройке, поступил в Литературный институт и переехал в Москву. У меня были свои проблемы, и в отношения родителей я особенно не вникал. Иногда, когда я приезжал на каникулы (я тоже из С., как и Вика, но из другого С.), мама тихо жаловалась мне на отца. Но чем я мог ей помочь? Все-таки однажды я попытался поговорить с ним по-мужски. Сказал, что нельзя обращаться так с женщиной, с которой прожил больше тридцати лет. Что он, в сущности, уже старик, а она еще сравнительно молода и по-своему привлекательна, и не боится ли он… Я нарочно говорил о маме только как о женщине, ни разу не напомнив, что она моя мать и мне больно за нее. Мне казалось, что такой чисто мужской разговор будет самым правильным в этой ситуации.
Он выслушал меня и засмеялся. «Никогда не жалей женщин, Кеша, – сказал он. – Никогда не вникай в их бабские проблемы. Поступай как нужно тебе, как хочется тебе».
На следующий день я улетел в Москву, а еще через день отца зарубили топором перед лифтом в нашем подъезде. Помню, меня это поразило: почему – топором, что за варварство?! Самое удивительное, что после того, как убийца раскроил ему череп и убежал, отец сумел встать, вызвать лифт, доехать до девятого этажа, нажать кнопку звонка и, когда мама открыла дверь, рухнул в прихожей, заливая пол кровью. Но «скорой» он уже не дождался.
После похорон на его счету в банке обнаружилась большая сумма. Значит, он не транжирил все деньги на поездки, для чего-то копил. Мама уверяла, что копил для нас. Не знаю. Но эти деньги помогли нам выжить в девяностые, помогли!
Мама после смерти отца стала ходить в церковь. Была абсолютной атеисткой и вдруг стала глубоко верующей. Однажды сказала мне: «Прости меня, Кешенька. Наверное, я была плохой матерью. Больше думала об отце, а не о тебе». Я улыбнулся: «Но это же хорошо, мам! Психологи говорят, если отец больше любит дочь, чем жену, а жена больше любит сына, чем мужа, это в будущем создает проблемы и для дочери, и для сына. Они начинают во всех мужчинах и женщинах искать подобие своих отцов и матерей. Они продолжают зависеть от них». Мама покачала головой, не соглашаясь со мной. И вдруг сказала: «В одном я могу перед тобой похвастаться, сыночек, – в том, что я родила тебя на Покров. Теперь Богородица хранит тебя». Я снова улыбнулся. «Вот и славно, – сказал я. – Не переживай!»
Не знаю, кто хранил меня и моих ребят в тот день, но когда я подбегаю к огромному сугробу возле камней, то сразу вижу часть рюкзака, торчащую из-под снега. От страха во мне просыпается исполинская сила. Выдергиваю первого участника группы, как пробку из бутылки. Я не понимаю, кто это, мальчик или девочка, потому что его или ее лицо облеплено снегом. Наотмашь бью его или ее по щекам, чтобы привести в чувство и заодно выбить изо рта и носа снег, мешающий нормально дышать. На мое счастье, это оказывается парень, и он быстро приходит в себя. В течение часа мы, двигаясь по альпинистской веревке, откапываем еще троих. Я успеваю подумать, что это была неплохая идея – заставить группу идти в связке. Впрочем, если бы я и сам пошел в связке с ними, они не попали бы под снежный карниз.
Я работаю саперной лопаткой, парень – котелком, который, опять же на счастье, оказался в его рюкзаке. Мне приходится копать осторожно, чтобы не нанести кому-нибудь рану, а парень орудует котелком, как стремительный экскаватор. Все трое живы и по очереди включаются в работу. Пятого мы не находим. Только обрывок веревки.
Пятого нет. Он – исчез. Испарился. Или его утрамбовало так глубоко, что нам до него не добраться. Когда начинает смеркаться, я понимаю, что дальнейшие поиски бессмысленны. Надо спасать от переохлаждения тех, кто остался в живых. Мы спускаемся в долину уже в темноте в гробовом молчании. Я понимаю, что, скорее всего, сяду в тюрьму. Еще вспоминаю родителей этого парнишки, который шел в связке последним. Они провожали его на вокзале. Он был единственным из группы, кого провожали родители. Его мать подошла ко мне и спросила, не опасен ли этот поход. «Ну что вы! – ответил я. – Это всего лишь “единичка”. Первая категория сложности, самая легкая. Не волнуйтесь, мамаша, все с вашим сыном будет в порядке…»
Пятый сидит на рюкзаке перед входом в пастушью избушку, неподвижный, как статуя. Он в шоке и даже уже не дрожит, настолько замерз. Но, главное, он живой! Мертвые на рюкзаках не сидят.
Я готов его обнимать и целовать от радости, а вот другие участники группы думают иначе. Парень просто сбежал. Когда веревка обрезалась об камень или кусок льда, он сумел выбраться на поверхность самостоятельно. И – сбежал от страха. Но я этому рад, а парни хотят его бить.
– Стоять! – ору я. – Живо все в балаган!
Неохотно они все же выполняют приказ, а я достаю из рюкзака НЗ
[12] – банку со сгущенным молоком. Мне немного стыдно перед ребятами, но я делаю это, как Винни Пух. Ножом протыкаю две дырки и высасываю все содержимое разом. Банка сгущенки – энергетическая бомба. А мне сейчас очень нужна сила.
Пока ребята сидят на нарах, тупо глядя перед собой, развожу огонь в буржуйке. В печке уже лежат сухие дрова и хворост для розжига. Запас дров сложен рядом. Конечно, это не дрова, а ветки можжевельника и других кустарников. Но буржуйка на то и буржуйка, что раскаляется почти мгновенно, нагревая небольшое помещение. Становится жарко, как в сауне.
– Группа моя, слушай меня! Встали! Мальчики отворачиваются от девочек, и все быстро раздеваются до трусов!
Мальчики ухмыляются, им это даже по кайфу. Через три минуты они стоят в одних семейных трусах, отвернувшись к стене. Девочки стесняются:
– Вы тоже отвернитесь!
– Ага, щас! – говорю я, доставая из рюкзака литровую фляжку со спиртом. – Может, мне вообще выйти?
– А лифчики можно не снимать?
– Нельзя!
Растираю всех пятерых спиртом сзади и спереди, как заправский массажист. Первыми растираю девочек. Они попискивают и закрывают груди ладонями.
– На хрена мне ваши сиськи, – говорю я. – Можно подумать, я этого добра никогда не видел.
Парни ржут. Один пытается оглянуться, и я даю ему коленом под зад.
Запах спирта наполняет тесную избушку, и, пока я растираю парней, девчонки, похоже, пьянеют и тоже начинают хихикать.
– Отставить смехуёчки! – говорю я. – Достать сухие свитера и переодеться!
– У меня нет сухого свитера, – говорит та, что меньше ростом, а вся спина в родинках. – Только тот, что был на мне…
– Ну, ептыть! – ворчу я, хотя это мой прокол: не проверил ее снаряжение. – Ты в горы на прогулку собралась?
Достаю из рюкзака свой свитер и швыряю ей. На секунду она отрывает ладони от груди, и я замечаю, что соски у нее совсем черные и торчат в разные стороны.
– Он же мне велик… – неуверенно говорит она.
– Да что ты! Разве? Может, мне тебе его ушить?
Надевает свитер.
– Группа моя, слушай меня! Достаем из рюкзаков общие спальники и ложимся в них на нары! Девочки – отдельно, мальчики – отдельно! Не перепутать тела!
Общие спальники – изобретение советской эпохи. Удивительное изобретение. Сейчас в специальных магазинах или по интернету можно купить любой спортивный инвентарь, в том числе и туристский. Прочный, удобный, легкий. А в то время одиночные спальники были ватными, занимали полрюкзака и весили не меньше пяти килограммов. Поэтому спортивные туристы сами шили общие спальники, набивая птичьим пухом. Не помню, откуда мы доставали пух, не сами же птичек ощипывали?
Общий спальник – отдельная песня. В них не было разделения на М и Ж. Напротив, считалось правильным, чтобы девочки, а они в группах обычно составляли меньшинство, ложились спать между мальчиками. И это было разумно. Девочкам не поддувало с боков, они не тыкались носом в ледяные стенки палатки. С другой стороны, сами оказывались чем-то вроде печек.
Возникали ли при этом… хм-м… посторонние мысли? Конечно, и не только мысли. Но до греха дело не доходило. Во всяком случае, в своих походах я такого не помню. Зато отлично помню туристские свадьбы. В лесу, у костра, с шипучим вином «Салют», которое стоило в два раза дешевле «Советского шампанского». С пением под гитару Окуджавы. «Мне надо на кого-нибудь молиться. Подумайте, простому муравью вдруг захотелось в ноженьки валиться, поверить в очарованность свою!..» С возрастом я понял, почему в туризм идут, как правило, некрасивые девчонки.
Когда дети укладываются в спальники, я исполняю роль Айболита. Достаю из походной аптечки аспирин, развожу в кружке спирт напополам с водой и заставляю всех проглотить по таблетке, запивая самопальной водкой. Меня этому не учили, я действую интуитивно. Но наутро никто из группы не чихает, не кашляет и не сопливит.
Я сижу у печки, подкладываю в нее ветки и допиваю спирт прямо из горлышка, не разбавляя водой. Но я не чувствую его крепости, спирт сам пьется как вода. Кто-то похрапывает, а кто-то стонет во сне. Что им снится? Я вспоминаю, что сам не переоделся в сухое. От ветровки и свитера идет густой пар. Вдруг я резко встаю и выхожу из балагана. Небо такое звездное, что дух захватывает! В горах звезды и ярче, и крупнее, чем внизу. Их значительно больше. На небе нет живого места от звезд, никаких созвездий нельзя различить. Звезды играют, подмигивают мне, а вот черные очертания гор суровы и равнодушны. Нет в этом мире ничего равнодушнее гор.
Смотрю на перевал. Вернее, на то место, где он должен находиться. Я видел его во сне, но он обманул меня. Очень жестоко. И я ему этого не прощу. Проглотив остатки спирта, принимаю решение, которое могло стоить мне жизни. Если бы не она…
Унижение
Утром, гуляя с Лизой в парке, пытаюсь осмыслить, что было вчера. Кретин! Как я мог быть таким доверчивым? Как я мог не видеть того, что было так очевидно? Ни один серьезный редактор не возьмет на такую ответственную работу девчонку без опыта и диплома. Ни один начальник не будет говорить о своей подчиненной, что у нее запредельное IQ. Если только не спит с ней.
Как ловко устроился Варшавский! Девочка живет со мной, а трахается с ним. Комар носу не подточит. Если она вдруг забеременеет, он разведет руками: голуба, вы, если я не ошибаюсь, с господином Иноземцевым живете? Какие ко мне претензии?
Странно, но я совсем не чувствую ревности к Варшавскому. Я просто не могу представить себе Вику в постели с ним, а ревность – это всегда возбужденная фантазия. Это – картинки.
Какое лицо у Варшавского, когда он с Викой занимается этим? Такое же, как у дедушек на порносайтах в категории «старые с молодыми»? Какое лицо у Вики, когда она лежит, расплющенная этой жирной тушей, изображая удовольствие и страсть? Не вижу… Какие звуки они издают при этом? Он сопит, хрюкает? Поет арии? Она кричит? Стонет? Глубоко дышит? Ничего не слышу.
Это настолько мерзко, что моя фантазия не работает. Ты чистоплюй, Иноземцев! Игумнов был прав, тебе не стоит возвращаться в реальный мир. Этот мир не для таких, как ты.
Нет, я не чувствую ревности. Единственное чувство, которое терзает меня, доставляя даже не душевную, а физическую боль, – унижение. Словно кто-то ковыряется в моем сердце тупым кончиком швейцарского ножа, вместо того чтобы полоснуть по нему и разом прекратить мои мучения. Кстати, Иноземцев, ты ведь знаешь, что после сорока с мужчинами часто случаются инфаркты?
Да, унижение! Пойми, наконец, Иноземцев, что все смеются над тобой. Тамара с Сергеем Петровичем. Игумнов с Ингой. Варшавский с Викой. Сто пудов Тамара отсудит у меня половину доходов от моих книг, еще и заявит претензию на мой дом на Кипре. В результате сделает меня бомжом с пропиской в ее квартире, которая мне уже не принадлежит. При этом скажет: ты сам виноват! Не надо было бросать меня и сына. Что мне было делать? Я должна была подумать о себе, о сыне и о новом ребенке. А Инга наверняка рассказала Игумнову, как соблазняла меня на ночные гонки с оральным сексом и как я задумался и не сразу отказал ей. А Игумнов рассказал Верочке, какой спектакль я придумал для нее. И с обеими у него был незабываемый секс. Не исключаю, что Вика с Варшавским сейчас говорят обо мне. «Что ты от него хочешь, котенок? Он же думает только о своих романах». – «Ничего подобного, папик! Я подсадила его на любовное чтиво. Ты бы видел его, когда он читает мне это вслух! По-моему, он кончает при этом».
Тварь! Я все-таки не откажу себе в маленьком удовольствии. Когда она вернется, ничего не подозревая, я в ту же минуту вышвырну ее из дому с маминым чемоданчиком, ноутбуком и всей этой перепиской с чокнутой мамашей, которая позволяет своей дочери спать с одним мужчиной, жить с другим, еще и на всякий случай соблазняя его сына. Интересно, что в голове у этой Даши? Если бы это была моя дочь, я бы ее убил! Или сам бы повесился. Неужели они все сегодня такие? Слава богу, что у меня нет дочери!
Я не откажу себе в удовольствии представить лицо Варшавского, когда эта шлюха появится с маминым чемоданчиком на дорожке, ведущей к его вилле в псевдоампирном стиле. Вот это я вижу! И ее лицо, и его. Как она будет размазывать сопли. «Папик, он просто выгнал меня! Я в шоке! Где мне жить?» – «Котенок, но ты же знаешь, я завтра забираю жену из больницы. Я не могу оставить ее там на Новый год». – «Что же мне делать?!» – «Не знаю, не знаю!»
Черт, я забыл о Максиме! Эта тварь подготовила себе запасной путь. Я должен предупредить сына!
Лиза тянет меня за поводок. Она проголодалась и просится домой. На обратном пути звоню Максу.
– Как ты?
– Нормально, – говорит он недовольным голосом.
– Как ребята?
– Отлично.
– Как Вика? – зачем-то спрашиваю я, понимая, какой будет ответ.
– С ней все в порядке, не волнуйся, – говорит.
На секунду я замираю на месте. Кажется, в Библии это называется «превратиться в соляной столп».
– Ты же не хочешь сказать, что Вика сейчас с вами?
– А с кем же еще? – говорит Макс, и я слышу, как голос его нервно дрожит.
– А ты не передашь ей трубочку?
– Зачем?
– Позвонили из редакции, ее срочно разыскивают, – вру я и чувствую, что мой голос тоже дрожит.
– Она сейчас в доме, – врет Максим.
– А ты?
– Я иду в магазин за продуктами. Позвони ей сам.
– Видишь ли, сынок, – вкрадчивым голосом говорю я, – у меня из контактов исчез номер ее телефона.
Это ложь, у меня никогда не было номера Вики. В этом не было необходимости. Если мы с ней утром договаривались где-нибудь встретиться, например сходить в ресторан, она приходила на встречу минута в минуту, как и в первый раз, когда явилась ко мне на интервью. Вика – такая же перфекционистка, как и я. Единственное, с чем она обращается небрежно, – это любовные романы, которые кучей лежат возле дивана, на диване, на журнальном столе и даже возле унитаза. Но не могу же я сказать, что, прожив с ней полгода, не знаю номера ее телефона?
Как мне надоело наше бесконечное вранье! С этим надо кончать раз и навсегда…
– Максим, зачем ты врешь? Зачем я вру? Я знаю и ты знаешь, что Вика сейчас не с тобой. Она у начальника. Она его любовница. Ты в курсе этого?
– Да, – отвечает. – В курсе. Она просила, чтобы я говорил тебе, что она здесь.
Слышу, как сын всхлипывает.
– Максим, дорогой! Нам нужно выбросить эту Вику из нашей жизни! Выбросить, вычеркнуть, забыть, как дурной сон! Мы оба запутались. Хочешь, я вернусь к вам с мамой?
Он продолжает всхлипывать.
– Куда, пап? Мы с мамой живем в квартире Сергея Петровича. Этот козел устроил в нашей квартире погром. Нанял каких-то тупых молдаван и целыми днями орет на них так, что соседи уже дважды вызывали участкового. Участковый приходит, он сует ему в нос инвалидное удостоверение и решает проблему. Я ненавижу его, и мама, по-моему, тоже.
– Я думал, она его любит.
– Она любит тебя! Но у них с этим козлом будет ребенок. Ты в этом виноват!
Опять – я.
– Запомни, Макс! Пока сын валит вину на отца, он сам еще ребенок. Взрослей уже наконец. Почему ты не стал поступать в вуз в этом году?
– Я же говорил тебе: весной пойду в армию. Я так решил.
– Ладно, пусть. Что потом?
– Потом буду поступать в Литературный институт.
– Максим! – ору я в трубку так, что на меня оборачиваются люди в парке. – Умоляю тебя, не делай этого! Не повторяй ошибок моей юности! Не подражай отцу!
Ко мне подходит мужчина с овчаркой.
– Уважаемый, не кричите так, пожалуйста! Вы пугаете собачек.
Овчарка тыкается мне мордой в пах и скалит зубы. К счастью – в наморднике. Лиза бросается на нее.
– Пошли вы к черту! – зло говорю я. – Пошли вы к черту вместе с вашими собачками!
– Вы тоже с собакой, – невозмутимо напоминает хозяин овчарки. – Смотрите, она дрожит от страха.
Лиза и правда вся дрожит. Она смотрит на меня, как мне кажется, с ужасом. Даже культя ее трясется.
Спокойно, Иноземцев, спокойно.
– Перезвоню, – буркаю я в трубку Максиму. – А ты подумай пока о том, что я тебе сказал.
– Уже подумал, – говорит Максим. – Не надо мне больше звонить. Я не изменю решения. Весной пойду в армию. Если Вика меня дождется, я женюсь на ней.
– И поступишь в Литинститут?
– И – поступлю в Литинститут.
– Тогда я слагаю с себя всякую ответственность за твою судьбу, – говорю я.
Слышу его смех сквозь слезы.
– Какая ответственность, пап? Ты за себя-то самого отвечаешь? Ты помнишь, когда в последний раз разговаривал со мной всерьез?
Сын бьет меня в самое больное место. Конечно, не помню. Кстати, почему мы с Тамарой не рассказали ему о моей амнезии? Кажется, не хотели его травмировать до совершеннолетия. Родители совершают большую глупость, не рассказывая детям о себе самого главного. Впрочем, не все можно рассказать. Можно ли, например, рассказать Максиму, что наш брак с Тамарой был не по любви? Тамара любила другого, и это был Игумнов. Половина студенток была в него влюблена. На последних курсах ему, как круглому отличнику, дали в общежитии отдельную комнату, и Слава пользовался этим на полную катушку. Тамара тоже побывала там, и я знал об этом. Но когда со мной произошел несчастный случай и я очнулся в больнице, возле моей кровати сидели две женщины – мама и Тамара. Тамару я узнал, маму – нет. Я попросил Тамару нагнуться ко мне и шепотом спросил: «Кто это?» У нее сделались круглыми глаза. «Это твоя мать!» – шепотом сказала она.
Жениться на Тамаре меня уговорила мама. «Хорошая девушка, – сказала она. – Мы с ней так подружились!»
Шафером и тамадой на нашей свадьбе был Игумнов. Я тогда напрочь забыл, что первым мужчиной моей жены был он. Но Тамара сама рассказала мне об этом в первую брачную ночь. Она считала, что так будет честно. Это было жестоко, но, возможно, Тамара была права. Лучше знать, чем выглядеть дураком в глазах людей. Проблема была в другом. Тамара сказала, что пришла в больницу по просьбе Игумнова. Он отправил ее ко мне в качестве сиделки. Это был как бы дружеский подарок с его стороны.
На похоронах отца был декан нашего факультета. Когда все бросили на гроб по горсти земли и могильщики стали широкими лопатами засыпать могилу, он подошел ко мне и положил руку мне на голову. Отец никогда не клал мне руку на голову, как и я Максиму. Странно, но для любого отца это почти невозможный жест – положить руку на голову взрослого сына. Декану это было сделать нетрудно. Он положил мне руку на голову и сказал: «Держись, сынок!» Так и сказал – «сынок». Потом я узнал, что одной из главных причин, по которой отец женился на маме, был вызов в деканат. Мама хотела сделать аборт, как делала это не одна студентка, но на этот раз декан сказал отцу, что если тот не женится на маме, то будет уволен из университета за аморальное поведение. Что он, декан, лично напишет на него донос в обком. Отец не был членом партии, но партия тогда решала все. И отец впервые дрогнул. В то время он еще не представлял себе жизни без кафедры, без поля. Так что своим рождением я больше обязан не отцу, а декану. Об этом мне рассказал сам отец, когда я разговаривал с ним по-мужски, уговаривая не обижать маму.
И еще он сказал: «Запомни на всю жизнь, Кеша! Женщины – это внеразумные существа. В глубинной сути они темные и жестокие твари. Они боготворят тех, кто их унижает, и унижают тех, кто их боготворит. Не дай тебе бог когда-нибудь всерьез полюбить женщину! Она просто посмеется над тобой».
На похороны отца пришли пять студенток. Мама пригласила их на поминки, хотя я был против. За столом они выпили водки и устроили безобразный скандал. Я впервые видел, как пять девушек ревновали мертвого мужчину друг к другу. Они чуть ли не подрались между собой.
Однажды я спросил маму, за что она любила отца. За что его вообще любили женщины? Она сказала: за то, что он любил себя. И улыбнулась. Я так ничего и не понял.
Вернувшись домой, кормлю Лизу и ложусь на диван, смахнув на пол несколько любовных романов, так что они разлетаются по всей гостиной. Во всем, что было вчера, есть одна хорошая новость: я больше никогда не буду читать эту гадость. Я соберусь с силами, напрягу свою память и напишу новый роман.
И это будет роман о горах… О перевале… Мне бы только вспомнить окончательно, что было тогда…
Встаю, иду в спальню, устраиваюсь поудобнее и пытаюсь заснуть. Я уже понял, что память моя пробуждается во время сна. И наоборот – все, что происходит со мной сейчас в реальности, – страшный сон. От него мне и нужно пробудиться.
Заснуть не получается. Жаль.
Беру с тумбочки телефон и звоню Тамаре.
– Здравствуй.
– Здравствуй.
– Как ты?