Андрей, еще раз полюбовавшись на синее от недостатка кислорода лицо повешенного, на точащего о него когти кошару, пошел в прихожую… И тут раздался звонок в дверь.
Вот и дом замаячил слева от дороги. Машина двигалась медленно, колеса соскальзывали в мокрые колеи и буксовали. Анджело был словно кучер, распустивший поводья, — пусть лошадь, повесив голову, сама бредёт в темноте.
Он миновал дом и поехал дальше. И пока не увидел свет в той хижине, не признавался себе, что вернулся. Нашёл подходящее место, развернулся и с потушенными фарами поехал назад, но, проезжая опять мимо хижины, остановился. Увидел свет в окошке и мерцающий отблеск на мокрой земле. Поискал на сиденье бутылку и, не отрывая глаз от светлого пятнышка на земле, отхлебнул из горлышка.
Так он сидел долго. Несколько раз прикладывался к бутылке. Он видел себя самого как бы со стороны: в машине под дождём одиноко сидит человек и неотрывно глядит на свет в окошке, а девушка что-то делает в своей хижине.
Глава 6
В конце концов он заставил себя завести мотор и медленно двинулся к дому: теперь он знал, что вернётся туда. Подъехав, он даже не потрудился поставить машину в сарай, а просто вылез и пошёл к светящемуся окну кухни. Он укрылся под кедром, где темнота была погуще, и принялся смотреть на женщину в окне. Он увидел, как там, за окном, словно в совсем ином мире, женщина стоит у плиты и держит кастрюлю в бессильно опущенной руке; внезапно он заметил, что пытается угадать её мысли.
НОВОЕ ЗНАКОМСТВО
«Боже ты мой, — думал он, — боже ты мой». Если бы утром она хоть что-нибудь сказала. Хоть бы пошевелилась. Хоть бы ударила его. Ну хоть бы поцарапала. Или закричала. Хоть что-нибудь, что-нибудь…
Андрей остановился, замер. Этого еще только не хватало! Он повернулся, посмотрел на повешенного. Потревоженный кошачьим маникюром, он раскачивался как-то неестественно, как будто еще живой и ему не нравится висеть, но слезать лень, и он покачивается так просто – от нечего делать.
И, стоя под мокрым кедром, глядя на женщину, одетую в старую коричневую куртку, он вспомнил, как утром её неподвижное тело, лежавшее на полу в бессильной, неуклюжей позе, поразило его своей красотой. Но ведь она даже глаз не раскрыла.
Вслед за звонком на дверь посыпались удары.
Будто неживая.
– Откройте! Милиция! Откройте! – кричали из-за двери, но, кажется, им было безразлично, откроют им или нет.
Нет! Он даже поперхнулся от неожиданной догадки: будто это он, он был для неё чем-то неодушевлённым.
Потом он увидел за окном стол под яркой лампочкой, тарелку. Он стоял и ждал, но знал, что рано или поздно войдёт в кухню. И она, она тоже знала с самого начала.
Да и стук не требовал, чтобы им ответили: «Кто там?» Они дубасили плечами, и через несколько секунд дверь поддастся. Андрей понял, что влип в паршивую историю, и единственное, что ему стоит делать, это драпалять со всех ног. Что он и сделал.
Рассветное мерцание разгоралось, превращаясь в день, а он лежал в постели и снова видел все происшедшее — с первой до последней минуты. И говорил себе, что если не вставать, то больше уже ничего не будет. Никогда.
Он вбежал в комнату, попутно по нечаянности толкнув повешенного, но извиняться не стал – не до извинений было сейчас. Открыл замки на окне и рванул на себя раму… С грохотом что-то посыпалось на пол, он вскочил на подоконник и, не глядя, куда и на что прыгает, бросился в окно… Последнее, что он услышал, это крик ворвавшегося в комнату милиционера:
И лежал на спине, и натягивал одеяло до самого носа, и закрывал глаза, чтобы больше никогда больше ничего не происходило.
– Стой! Стой, стрелять буду!! – вслед за чем раздался сухой пистолетный выстрел. Но Андрей был уже на земле. Он упал, но, вскочив на ноги, продираясь сквозь росшие перед окном кусты, бросился наутек.
Но в конце концов он встал.
Он бежал изо всех сил, не оглядываясь… Выскочил на дорогу. Из-за угла дома вывернула милицейская машина и, включив мигалку, поехала за ним…
Надел красный укороченный халат и вышел в коридор, остановился перед дверью на задний двор, прикурил и увидел, что дверь у него за спиной приотворилась и в щели показался глаз.
Он мчался по улице, вкладывая в этот бег все свои силы, но милицейская машина догоняла. От нее было не уйти!
Стояло ясное, светлое утро. Лужи от вчерашнего дождя поблёскивали тонким ледком. Мир был ярок и чист. Глядя на своё окно, Анджело медленно выпускал из ноздрей дым, который тотчас бледнел и исчезал в лучах солнца. Эта сторона дома была в тени, и на серой некрашеной стене блестящим черным прямоугольником темнело его окно.
Обезумевшие от ужаса глаза увидели щель между домами. Андрей бросился туда и побежал вдоль дома, отсчитал третью парадную, вбежал в нее и, перескакивая через несколько ступенек, пустился вверх по лестнице. Пот заливал глаза, он хрипло дышал, сердце уже не билось, а рокотало, вот-вот готовое остановиться. Он добежал до двери на чердак. На ней висел огромный амбарный замок, значит, дальше пути не было. Значит, нужно отсидеться, подождать, пока погоня отдалится, страсти улягутся.
Стой тут полуголый на холоде и жди — чего? — жди, потому что эта идиотка, наверное, там, у него в комнате. В нем закипела злость и вместе с нею ожесточённое упрямство. Пойти на кухню, затопить плиту, усесться там и ждать. Съесть что-нибудь самому. Что угодно, черт с ним, с кофе. И ждать, пока она придёт. Переждать, переупрямить её. Пусть знает!
Даже к окну не подойдёт, не заглянет, там ли она.
Андрей в изнеможении опустился на ступени. Да, сегодня пришлось побегать! Может быть, и еще придется. Грудная клетка болела – давали знать о себе переломы ребер.
Но к окну он подошёл.
Как и в тот раз, она скорчилась на полу возле кровати, в той же старой фланелевой рубашке, и ему даже видно было, что рубашка зачинена. Голова на постели, глаза закрыты.
«Дыхалка ни к черту… Совсем бегать не могу. Не-ет! Курить нужно бросать», – подумал он, держась за грудь.
Ну, он ей покажет. Пойдёт в кухню и будет ждать.
Он бы так и сделал. Если бы она не приподнялась на коленях и не потянулась бы с закрытыми глазами к подушке, на которой была вмятина от его головы.
Через открытое окно Андрей слышал, как мимо проехала милицейская машина – его ищут. И это не вселяло надежду на светлое будущее. И отчего ему так везет, как висельнику? Все невзгоды на него. Как только объявляется покойник, он тут как тут. Давайте, вешайте на меня всех глухарей. Я главный в городе козел отпущения!.. Даже обидно.
Руки нащупали подушку и притянули её. И тогда, все так же стоя на коленях, не открывая глаз, она уткнулась в неё лицом.
Увидев это, он почувствовал новый прилив гнева. И все же даже в эту минуту его душили отчаяние, тоска и желание.
Теперь наверняка в квартире найдут его отпечатки, и помимо Веры еще какой-то повешенным примазался, которого он в глаза-то живым не видел. И будет о нем слава по городу ходить как о лютом, серийном злодее-киллере, которого можно недорого нанять, и он за трешку кого угодно грохнет. Вот весело!
И он бросился к двери. Все случилось так же, как в тот раз. Только, выбегая из комнаты, он унёс с собой не городской костюм, а свою рабочую одежду.
Андрей подпер щеку кулаком и задумался, мысли его были невеселыми. Просидев так минут двадцать, он осторожно на цыпочках спустился до первого этажа, поминутно оглядываясь, направился к дороге, чтобы поймать такси.
Если прежде он хватался за работу, потому что находил в ней убежище от самого себя, то теперь в работе он давал выход ярости. Он был всегда занят, чем именно — ему было всё равно. Он давно уже заменил разбитое стекло в своём окне и теперь принялся за остальные — их набралось немало. В дождливые дни он рыскал по чердаку, выискивая дыры в кровле, и из очередной поездки в Паркертон привёз дранку и залатал все дыры. Он купил краску и покрасил фасад, вернее, ту его часть, которая была защищена от дождя высокой крышей веранды: добравшись до открытых стен, он обнаружил, что во многих местах надо менять обшивку и, кроме того, доски слишком сырые, чтобы их красить. Надо было ждать, чтобы все хорошенько просохло. Однако он ещё раз выкрасил сухую стену, сменил несколько половиц на веранде и выкрасил пол. Потом начал постепенно менять прогнившую обшивку.
Из-за поворота с правой стороны с диким визгом тормозов выскочила милицейская машина и помчалась по улице. Андрей шел неторопливо. Он понимал, что должен выдержать это испытание, он не должен показать, что волнуется. Милицейская машина приближалась. Андрей, не обращая на нее внимания, повернул в другую сторону. Всего несколько метров отделяло его от милицейской машины. Андрей крепко сжал зубы, сердце колотилось… Машина вдруг сделала резкий поворот и остановилась.
Эту работу он прервал, чтобы заняться ванной комнатой. Однажды утром, стоя высоко на приставной лестнице и пришивая доску к стене, он вспомнил про ванную, которую обнаружил в ту ночь, когда вернулся и бродил в темноте по дому. Повинуясь внезапному порыву, он тотчас же слез с лестницы, сел в машину, поехал в Корнерс, где была ближайшая лавка, купил там карманный фонарь. Вернувшись, он разыскал в грубо сложенном каменном фундаменте забитый досками вход и залез под дом.
– Стой! – истошно закричал кто-то.
Андрей понял, что это его. Он резко бросился в сторону и побежал.
Целый день у него ушёл на то, чтобы разобраться, какие трубы подают воду в ванную. Во-первых, потому, что вначале он потерял время, проверяя водопровод, который, как оказалось, шёл на второй этаж. Во-вторых, потому, что работать в тесном подполье было чертовски неудобно. В иных местах балки лежали так низко, что ему приходилось ползти под ними на животе; он отталкивался локтями и пальцами ног, а лицо его облепляла древняя паутина, мерцавшая в прыгающем луче фонарика.
Несколько раз он переворачивался на спину, чтобы дать отдохнуть затёкшим мышцам. В одну из таких передышек, лёжа в темноте, дыша сухим и холодным воздухом, полным пыли, столько лет пролежавшей в темноте, он вдруг почувствовал, будто что-то поднимается к нему из земных глубин, и им овладевает апатия, и ему хочется остаться тут навсегда. Как сладко было бы лежать здесь вечно!
Машина рванула за ним, кто-то бежал сзади, но Андрей не чувствовал, не ощущал и не понимал ничего. Он бежал так, как не бегал никогда в своей жизни.
Мелькнули в памяти ощущения далёкой прежней жизни: обжигающая струя виски в горле, шорох женского платья, рёв мотора, когда машина летит в темноту, пронзая её лучами фар, возбуждение драки, отражение в зеркале, когда проводишь расчёской по блестящим черным волосам, кружение цветных огней в танцзале под нескончаемую музыку. Таким мельканием огней была вся его жизнь.
Как вихрь он ворвался в парадную и стремительно помчался вверх по лестнице, он не знал, бежит ли за ним кто-нибудь или ему удалось оторваться от преследователей, он бежал, зная, что от его скорости зависит его жизнь, и он выкладывал все свои силы.
Ведь правда, — жизнь его сводилась к пёстрой круговерти, к погоне неизвестно за чем, к суете и каким-то поискам, которых он и сам-то не понимал. А в действительности все так просто. Лежи себе во тьме, без желаний, ни в чём не нуждаясь.
На чердачной двери масляной краской был начертан крест. Андрей рванул дверь…
Должно быть, он задремал. Потому что внезапно очнулся в темноте, не помня, где он, потом вспомнил, спохватился, что фонарь куда-то исчез, и ему показалось, что нависшая над им громада дома медленно опускается на него.
На чердаке горел свет, он мчался по деревянному настилу, не сознавая, что создает этим слишком много шума. Наконец, выбившись из сил, остановился, прислушался. Было тихо. Только под потолком шебаршили голуби. Андрей обнаружил в своей руке пистолет. Он даже не заметил, когда выхватил его, и даже не помнил, стрелял ли он. Привалившись к одной из деревянных подпорок, перевел дыхание. Так он простоял, наверное, несколько минут, потом спустился с настила на песок.
Он в панике ощупал землю, нашёл и зажёг фонарь и увидел неподвижные балки, землю, испещрённую тенями, лежавшими в самых неожиданных местах, оттого что фонарь был так близко к земле; и повсюду, куда доставал луч света, свисали с балок кружева паутины.
Паниковать было глупо.
И тут в дальнем темном углу чердака что-то зашевелилось.
«Я починю трубу, — сказал он себе. — Анджело починит трубу».
Андрей резко повернулся, направил туда пистолет.
Если не думать ни о чём другом, все будет в порядке.
– Руки вверх! Не двигаться! – закричал он дико и сам не узнал и испугался своего голоса. – Пристрелю!
Для починки водопровода ему пришлось дважды ездить в Паркертон: сначала, чтобы купить трубы и взять напрокат ножовку и инструмент для резьбы, потом чтобы отвезти инструменты обратно. На время работы нужно было перекрыть подачу воды в дом. Он нашёл основную линию, по которой вода самотёком спускалась к дому из выложенного камнем бассейна в лесу на склоне холма. Там был вентиль, погнутый и поржавевший, но действующий. Когда он велел женщине запасти воды, он ей ничего не объяснил.
Он вообще старался объяснять как можно меньше. Так он охранял свою независимость. Своё право быть самим собой.
В темноте что-то зашевелилось.
– Кто там, выходи! – приказал Андрей, все так же держа его на мушке. В любую секунду палец готов был спустить курок. – Выходи! Ну!
Вот только Миха стал чего-то подозревать. Степан запаниковал. Но тут фортуна повернулась к нему лицом и напарника перевели в столицу. А у Степана появился новый помощник, молодой совсем. Степан сразу назвал его про себя «желторотиком» и надеялся, что лейтенантик нескоро поймет, чем занимается его опытный коллега.
Закончив завтрак и поставив на стол пустую чашку, он тотчас отодвигал стул и, ещё чувствуя, как последний глоток горячего кофе проходит по пищеводу, выходил во двор, и только там, оказавшись на свободе, закуривал. В дождливое утро он стоял на заднем крыльце, посасывая сигарету и ожидая, чтобы дождь хоть на время перестал и можно было взяться за дело. Если просвета в тучах не было, он надевал старый макинтош, который нашёл в кладовке, и, перебежав через двор в сарай, копошился там в сырости, притворяясь, что разбирает хлам, скопившийся в сарае за многие годы.
Из темноты угла на свет медленно вышел мальчик в длинном взрослом пальто. Он держал руки вытянутыми высоко вверх, его огромные заспанные глаза смотрели на Андрея с ужасом и изумлением.
– Не стреляйте, дяденька, – вдруг сказал мальчик, и две большие слезинки показались у него на глазах.
Притворяясь, потому что все необходимое он уже сделал. Притворяясь не для того, чтобы обмануть эту женщину. Ему не было нужды обманывать её; обманывать приходилось собственные руки, внушая им, что движения, которые они совершают, имеют смысл. Не обманешь руки, и сам не будешь обманут, и придётся сидеть в холодном сумеречном сарае и думать обо всём, что было и ушло, и никогда не вернётся, потому что теперь ему суждена лишь жизнь, которую он ведёт здесь.
К тому времени личная жизнь его уже пару лет как наладилась: получая деньги от Степана, Лиза, что называется, «уволилась» со своей работы.
Пальто достигало ему щиколоток, и маленький человек выглядел нелепо в этом наряде. Андрей не сразу сообразил, что перед ним безобидный мальчуган, готовый вот-вот расплакаться.
Иногда днём, независимо от того, шёл дождь или нет, сидел он без дела в сарае или работал, он решал не идти в дом обедать. Не потому что пришлось бы видеть её, нет, она к этому времени куда-то исчезала, даже если с утра и была во дворе — вешала бельё, например. Она всегда оставляла ему что-нибудь холодное на столе и кофе на ещё горячей плите. И все же иногда он предпочитал работать или, если шёл дождь, сидеть в сарае и следить за размеренными движениями своих рук, притворявшихся, что они работают.
– Да ты что, не буду я стрелять, – сказал он. – Ты руки-то опусти.
Но наставало время, и всё-таки приходилось идти в дом. Теперь, когда в ванной работали краны, можно было не ходить в кухню за водой. Он шёл в ванную, раздевался до пояса и мылся, потом доставал бритву, надеясь, что в змеевике, вделанном в кухонную плиту, осталась тёплая вода. Побрившись, он причёсывался, потом наклонялся к зеркалу, разглядывая своё отражение; у него была смуглая кожа, чёрные глаза и овальное лицо с правильными чертами, вот только губы слишком пухлые.
И Степан был вполне счастлив. Он даже снова стал подумывать о женитьбе на Лизе. А что, девка образумилась. Одно только мучило его: здоровыми ли у них родятся дети? Он накопил достаточно денег, чтобы отвезти Лизу в элитную клинику, где ее могли бы полностью обследовать и вынести вердикт. Степан как раз собирался поговорить об этом с Лизой, как объявилась Фея. И не просто одна из фей, про которых Степан читал в детстве сказки, а самая настоящая! Во плоти! И с топором на плече.
Андрей убрал пистолет за пояс, но мальчик так и продолжал стоять против него, не опуская руки, да и страх не ушел из его глаз.
Потом он отхлёбывал хороший глоток виски, которое теперь всегда держал у себя в комнате, надевал городскую рубашку и шёл в кухню. Стол был накрыт для него одного. Женщина всегда стояла у плиты.
– Да ты руки-то опусти.
Но однажды, хлебнув больше обычного, он подошёл прямо к ней, схватил её за плечи и с силой прижался губами к её губам.
Сначала он даже подумал, что ему она померещилась. Он даже испугаться не успел, как почувствовал разряд шокером и потерял сознание.
Андрей подошел к мальчугану и опустил его руки. Мальчик был чумазый, волосы на его когда-то обритой наголо голове успели отрасти и были одинаковой длины.
Потом отпустил и посмотрел ей в лицо.
– Ты чего здесь прячешься, что ли, от кого? Мальчик молчал и все так же испуганно глядел на Андрея.
В себя он пришел от ужасной боли. Степан лежал на земле, истекая кровью, поодаль лежала его отрубленная рука.
— Святая мадонна! — закричал он. — Ты почему молчишь?
– Не бойся, не обижу тебя. – Андрей провел рукой по его голове. – От кого прячешься-то?
Фея стояла рядом. Она сказала:
Никакого ответа.
– Я здесь живу, – вдруг сказал мальчик тоненьким голоском.
— Святая мадонна! — кричал он, слыша, как эхо обращает его голос в отдалённый вой. — Кто ты, скажи? Кто ты есть?
– Как здесь?
– За что я отрубила тебе руку, объяснять тебе не нужно, сам знаешь. Но ты не беспокойся. Ты не умрешь. Скорую я уже вызвала.
И в этот момент раздалось хрипение из той комнаты. Если бы он не оставил дверь открытой, они бы не услышали.
Андрей осмотрел стены чердака, ворочающихся под потолком голубей.
Степан второй раз потерял сознание. Теперь уже от боли.
— Кто это? — решительно спросил он, схватив её за плечи и встряхнув. — Думаешь, Анджело будет жить тут и не знать?
– Тут кто-нибудь еще, кроме тебя, живет? – спросил он, посмотрев в темный угол.
В себя он пришел в больнице. Провалялся он там почти месяц.
Потом оттолкнул её и сказал:
– Я один.
Лиза приходила к нему, но он не велел пускать ее в палату. И вскоре она ходить под окна больницы перестала.
— Пойду и увижу.
– А родители твои где? – поинтересовался Андрей, минуту помолчав.
Тут еще и расследование началось. Всплыли все его мелкие грешки и большие грехи. Родители, узнав о причине несчастья, приключившегося с сыном, отвернулись от него. Так что навещала Степана только сердобольная соседка тетя Маша. Она носила ему передачи: супчик из курицы, купленной на рынке на ее скромную пенсию, котлетки из фарша фермерского магазина, тушенную тыкву с яблоками и собственноручно сваренное летом варенье.
И двинулся к двери. В дверях остановился и оглянулся на неё.
Мальчик не ответил.
Степану было совестно глядеть ей в глаза, но он все-таки смотрел сквозь слезы на свою благодетельницу и ел все, что она ему приносила.
— Пойду посмотреть! — снова заявил он,
– Не хочешь, не говори.
Потом началось следствие, и он не сомневался, что его посадят. Но пока оставили под домашним арестом. Пожалели калеку…
Если бы она ему запретила или даже позволила, он бы действительно пошёл. Но она ничего не сказала. Тогда, взбешённый и униженный, он закрыл дверь и сел за стол.
Попутно искали и ту, что совершила над ним самосуд.
Что-то еще помимо страха вдруг появилось в глазах мальчика.
После ужина он всегда сразу шёл к себе. Ложился и при свете старой настольной лампы без абажура, которую откопал в сарае, читал один из своих журналов. Он нашёл их в шкафу, в той комнате наверху, где стояла кровать с балдахином. Там были «Верный сыщик», «Шкип», «Чёрная маска», «Искренние признания», «Страна гангстеров» и множество других — десятки наименований, сотни номеров, некоторые тридцатипятилетней давности, самые свежие — за сорок пятый год. Все эти журналы с пожелтевшими, ломкими страницами, выцветшими обложками, непривычными фасонами женских платьев и устаревшими автомобилями он перетаскал к себе в комнату, составил стопками вдоль стены у кровати и вечерами читал их. Прочтя журнал от корки до корки, включая объявления и рекламу, он швырял его в угол.
«Только разве можно найти Фею, – с горькой иронией думал Степан, – даже ту, что расхаживает по городу с топором?»
– А у вас пистолет настоящий? – спросил он, кивнув на торчавшую из-за пояса у Андрея рукоятку пистолета.
Когда к нему явилась девушка, представившаяся частным детективом, Степан только рассмеялся.
Он не сумел бы вспомнить рассказ, прочитанный неделю назад или даже накануне, не сумел бы сказать, чем один рассказ отличается от другого. Но он чувствовал, что именно такое однообразие ему и нужно. Волнение, рождённое прочитанным сегодня скабрёзным детективом, назавтра передавалось ему, едва он раскрывал рассказ, столь же бессмысленный, как и все остальные, полный порохового дыма и запаха обнажённых тел и снова ведущий по тому же кругу привычных переживаний.
– Настоящий, – сказал Андрей. Мальчик посмотрел на него с восхищением:
«И эти туда же», – подумал он, хотя и сам не знал, кого он обозначил словом «эти».
– Здорово.
Все это был призрачный сон, такой же сон, каким теперь представлялось его прошлое, и когда воображение его соединяло оба призрачных мира в один, он казался себе сильным, он снова жил настоящей жизнью: мужчины падали, подкошенные ударом его кулака или выстрелом из пистолета, и белые руки тянулись к нему, и алые губы, искажённые страстью, жалобно шептали его имя: «Анджело, Анджело…»
Девушка же на его смех не обиделась, спокойно прошла на кухню, куда он ее пригласил, не отказалась от чая, хоть он и предупредил ее, что у него только в пакетиках.
– Тебя как зовут?
Он, бывало, лежал на спине и думал, что вот когда-то жил на свете человек по имени Анджело, и это имя можно было услышать наяву.
На ее вопросы он отвечал, ничего не скрывая. Да и чего ему теперь было скрывать.
– Руслан.
Теперь это случалось только во сне.
Мирослава, как звали девушку, больше всего интересовалась Феей. Расспрашивала, какая у нее внешность, нет ли каких-либо примет, какой у нее голос.
Мальчуган, высвободив руку из длинного рукава, совсем по-взрослому протянул ее Андрею. Андрей пожал ее.
Наставал момент, иной раз в середине рассказа, и он ронял журнал на грудь и тянулся к подержанному приёмнику, который купил в Паркертоне. Приподнявшись на локте, держа во рту сигарету, он крутил ручку, и когда находил музыку, которая была ему нужна, уменьшал звук до призрачного бормотания, до шёпота, и мысленно переселялся в мир, откуда доносилась эта музыка.
– А меня – дядя Андрей.
– Девушка, милая, – ответил ей Степан, усмехаясь, – когда бы я, по-вашему, успел рассмотреть ее? Она сначала долбанула меня шокером, потом, когда я был в отключке, отрубила руку.
Он лежал с закрытыми глазами и старался вспомнить какое-нибудь событие из своей прежней жизни, любое. Формы, жесты, звуки наполняли его воображаемый полуосвещённый театр, но краски, краски не являлись на сцену. Он помнил, что краски были, но все они выцвели, и мир, который когда-то был настоящим, пёстрым и ярким, представлялся ему теперь монотонно-серым.
– Вы ведь приходили в себя, – напомнила Мирослава.
А то ещё, глядя, как по сцене мелькают серые тени, он старался вспомнить, что он чувствовал, когда и сам жил в этом умершем мире. Но чувства, как и краски, были утрачены памятью, сохранившей лишь позы и жесты. И однажды ночью, слушая музыку, он понял, что не знает даже своих нынешних чувств.
«Господи! Какая же у него ручонка малюсенькая, как игрушечная».
Но и тут ему не пришло в голову, что он сам старается оградить себя от эмоций. День за днём он работал как одержимый, глядел себе на руки и старался ничего не чувствовать. Даже ел, стараясь не замечать вкуса.
– Хочешь пистолет посмотреть?
– Приходил на пару минут, а то, может, и меньше. Перед моим мутным взором возникло видение! Женщина в свободном одеянии, высокая. На плече топор.
Если всё, что тебе остаётся от прежней жизни, — это воспоминания, лишённые чувств и красок, так, может, и нынешняя жизнь — это тоже всего лишь череда бессмысленных поступков, тотчас превращающихся в бесцветные воспоминания?
– А можно? – выпалил Руслан, его большие глаза стали еще больше.
– Какие у нее были волосы?
Он помнил, как следил в детстве за вечно движущимися руками матери. И руками отца. И клялся, что никогда не станет таким. Прежде он и не был таким, но теперь — теперь стал.
Андрей вынул обойму и протянул пистолет ребенку. Рассмотрев его как следует и даже прицелившись в голубей, Руслан вернул пистолет.
– Не помню, – устало ответил Степан, – честное слово, не помню.
– Хороший, – сказал он.
Мирослава поджала губы, окинула Степана оценивающим взглядом и спросила:
Он помнил, как его отец, старик, расстающийся с жизнью, сидел в кресле на кухне, и его опухшие руки неподвижно лежали на коленях. Но нога, правая нога с большим пальцем, торчащим из проношенного войлочного шлёпанца, равномерно подёргивалась в судороге. Старик сидел, уставившись в пол, потому что вся его жизнь сводилась к ожиданию этой судороги, и вот наступал безжалостный момент, когда она приходила, и, глядя на это, хотелось вскочить и заорать, и выскочить на улицу, и бежать через поле, в горы, куда глаза глядят.
– Да, ничего. – Андрей поставил на место обойму и сунул пистолет за пояс. – А ты что же, тут так и живешь? – спросил он, но вдруг насторожился, прислушался. Ему показалось, что где-то хлопнула дверь… Да нет, пожалуй, не показалось – вдалеке по деревянным настилам чердака загрохотали сапоги. Это за ним, погоня!
– А Владлена Москвина вы помните?
И теперь не одну ночь подряд, вспоминая отца и его дёргающуюся ногу, он вставал с кровати и уходил из комнаты. Шёл наверх, бродил по дому, и под конец выключал фонарик в большой спальне, где была кровать с балдахином, подходил в темноте к окну и глядел в сторону развалившегося коровника.
Андрей выхватил пистолет и осмотрелся по сторонам. Бежать было некуда.
– Москвина помню, – кивнул Степан. – Кстати, его мать такая же высокая, как и Фея с топором.
В первую такую ночь он, вернувшись к себе и услышав шорохи невыключенной музыки, схватил приёмник и размахнулся, готовый бросить его об пол. Но потом опустил руки, выключил приёмник и в тишине долго смотрел на него.
– Это за вами гонятся? – спросил мальчик, глядя на него пристально.
– Вы что же, подозреваете, что это Елена Павловна Москвина вам руку отрубила? – заинтересованно спросила Мирослава.
Если впоследствии ему случалось оставить приёмник включённым, он уже спокойно брал его со стула, выключал, ставил на место, торопливо раздевался и ложился в постель.
– За мной, за мной. А нет ли здесь другого выхода?..
Степан подумал, потом покачал головой:
А уж сон-то был ему верен в этом средоточии однообразия, где ничего не происходило и ничего не произойдёт: полежав какое-то время, он засыпал. Потому что теперь тот кошмар, от которого прежде он просыпался весь в поту, испуганный, подавленный своей виной, был ему уже не страшен. Возможно, он притаился где-нибудь в темноте и ждал только случая, чтобы присниться. Но пока что Анджело спал спокойно.
– Нет, думаю, что это была не она.
Просто теперь он жил в другом сне, и это было платой за избавление от прежнего кошмара.
– Пойдемте, я покажу, – сказал Руслан, привычно подхватил полы длинного пальто и побежал к лестнице, ведущей на крышу. – Я тут знаю все, – ловко карабкаясь вверх к слуховому оконцу, говорил он.
– Скажите, Степан Филаретович, вам не было жалко Владлена и других таких же ни в чем не виноватых мальчишек?
Ещё осенью, разбирая старьё в сарае, он нашёл охотничье ружьё. Оно было старое и ржавое, но он его разобрал, отмочил в керосине, вычистил металлической стружкой и смазал. Когда в январе установилась ясная морозная погода, он стал днём уходить из дому и охотиться на кроликов. Ему было не по себе оттого, что он нарушал привычный ритуал трудового дня, но в небе сияло солнце и самый вид дома был ему невыносим. Когда в сумерках он приносил на кухню пару кроликов, уже ободранных и выпотрошенных, он чувствовал, что этим искупает нарушение привычного распорядка дня.
Грохот шагов и голоса приближались. Мальчик юркнул в оконце и исчез. Андрей торопливо поднялся по ступенькам и уже у самого окна оглянулся. Луч фонаря прорезал темноту под крышей, вспугнув голубей, и они недовольно забили крыльями и закурлычили, отгоняя непрошеных гостей.
– Я тогда не думал о жалости, – признался майор Горбыль.
В первый день он охотился в лесу и в поле на востоке от дома, но, возвращаясь, каждый день все больше забирал к юго-западу, все ближе к другому лесу и к просеке. На пятый день, вернувшись задолго до темноты, он спрятался в буреломе возле поляны, где стоял старый коровник.
– Вот он!! Стой! Стой, стрелять буду!.. – раздалось сзади Андрея. И он, не разбирая и не вглядываясь, что там, сам, не ожидая от себя такой ловкости, вперед руками нырнул в оконце.
– Совсем? – усомнилась Мирослава. – Ведь по вашей милости они могли надолго попасть в тюрьму. Их жизнь была бы бесповоротно сломана.
Где-то вдалеке трещала белка. Позже, высоко над кустами, где он скрывался, показалась одинокая ворона, упорно и размеренно махавшая крыльями. Там, наверху, где она летела, пересекая видимый ему участок неба, ещё было солнце, и чёрные вороньи перья поблёскивали. Когда ворона исчезла, он опустил глаза и заметил, как потемнело в лесу.
Андрей выпрыгнул на крышу настолько стремительно, что уткнулся прямо в заграждение, отделявшее крышу от улицы, и не будь этого заграждения, Андрей сиганул бы с пятого этажа вниз ласточкой.
– Ну да, – сказал он, – кругом я виноват! И теперь меня самого никому не жаль. Даже собственным родителям. А люди одобряют самосуд Феи. Ну как же, отрубила руку не борцу с наркотиками, а оборотню в погонах.
Он поднялся и вышел на просеку, которая вела к дому.
Мать честная! Черное небо было полно звезд. Здесь на крыше, куда не достигал свет улиц, небо казалось бездонным, бесконечным… Здесь человеческая жизнь представлялась ничтожной и незначительной. Пожалуй, сейчас так оно и было, ведь сзади за Андреем гнались люди с пистолетами.
– Вы с этим не согласны? – спросила Мирослава. – Обижены на весь белый свет? Вам же если на кого и обижаться, то только на своих коллег.
У крыльца он увидел большую белую открытую машину. Он видел её уже в четвёртый раз. Машина появлялась каждый месяц. Наблюдая из-за сарая, он дождался, пока человек в сером костюме и сером пальто вышел из дома и сел в машину.
– Дядя Андрей. Сюда!
– Это еще почему? – вскинулся Степан.
Внезапно она мощно рванулась и исчезла, и он уже не был уверен, что она и вправду была здесь. Он даже подумал, что если бы не ушёл днём из дома или хотя бы не ходил в тот лес, к коровнику, то и машина бы не приехала.
Андрей повернул голову направо и увидел на фоне звездного неба бегущего по покатой крыше Руслана. Нельзя было терять ни секунды. Андрей, скользя по цинку крыши, бросился за ним.
– Потому что, если бы они прислушались к словам Москвиной, вы бы остались с двумя руками. Мать парня и сам парень с самого начала утверждали, что наркотики сыну подбросили.
Но он знал, что это вздор.
– Скорее, дядя Андрей! – крикнул Руслан, подбежав к печной трубе.
Машина приезжала каждый месяц.
– Я уже сказал вам, – сухо проговорил Степан, – что вину свою признаю, но тогда я не думал об этом! Мне нужны были деньги! О них я и думал. Что тут непонятного? – повысил он голос.
– Угу, – проговорила детектив, – действительно, чего же здесь непонятного?
Она встала и пошла в прихожую.
- Ну, я жду. - Неугомонный Борода бесцеремонно прервал мои ура-патриотические американские фантазии.
– Вы считаете меня монстром? – крикнул он ей вдогонку.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
- Да я же вам сказала, вы меня с кем-то путаете, - заканючила я тоном профессиональной попрошайки, собирающей на десятую по счету сгоревшую хату. - Не знаю я никакого Юриса, первый раз от вас про него слышу.
– Главное то, кем вы сами себя считаете, – ответила она, стягивая бахилы с кроссовок.
В тот вечер, прежде чем идти на кухню ужинать, Анджело дважды приложился к бутылке. Из-за машины. Потому что она приезжала из того мира, откуда каждую ночь до него доносился шёпот музыки и где цветные огни пронизывали полумрак танцевального зала, из того мира, где, танцуя, ты чувствуешь, как пахнут волосы твоей девушки, — из того мира, куда ему никогда не вернуться.
- Ну, я вижу, ты чего-то не понимаешь, - с усталой задумчивостью констатировал Борода и бросил Лонгу отрывистую команду:
– Сволочью я себя считаю! Сволочью последней! – прохрипел он, выйдя следом за ней в прихожую, и спросил: – Вам легче?
Зачем приезжала эта проклятая машина, эта macchina maledetta, из-за которой он теперь стоит посреди комнаты и дрожит с головы до ног, сам не зная почему?
- Давай сюда свидетеля номер один.
– Мне – нет, – ответила она, поворачиваясь лицом к двери, – главное, чтобы вам было легче.
Тогда-то он и приложился к бутылке во второй раз, потом пошёл на кухню, и, пока он ел, женщина пялилась на него ещё безжалостнее, и глаза у неё блестели как-то особенно.
- Будет сделано, - отрапортовал Лонг и хлопнул входной дверью.
– Ну спасибо, – он поклонился ей в пояс. Но она уже выходила на площадку и ничего не видела.
Он ушёл, не доев, лёг на кровать, включил приёмник, взял журнал и принялся с остервенением читать его, шевеля губами, чтобы придать словам форму, но слова сегодня были пусты и бессмысленны; и в глубине души он яснее обычного ощущал, как тягостен обряд чтения, как тщетна надежда, ради которой он его совершал, — надежда, что если прочесть все слова на всей пожелтевшей бумаге, что сложена вдоль стены, то, может быть, кончится сон и мир снова станет живым, полным красок и звуков.
Честно говоря, я растерялась. Свидетель номер один - это как? Впрочем, все скоро прояснилось. Как только в комнату с виноватым видом просительницы протиснулась Кипарисовна. Стала у стенки и уставилась в пол, чтобы не смотреть на меня.
– Кто за вами ухаживает? – спросила она, так и не обернувшись.
- Этого видела? - Борода достал из нагрудного кармана фотографию Юриса, на которой тот был запечатлен белокурым плейбоем в джинсе с ног до головы.
Но читать он не мог. Выключил радио. Тишина была невыносима. Он встал, пошёл наверх и, как всегда, бродил по комнатам, пока не попал в большую спальню, он заранее знал, что придёт сюда. Стал посреди комнаты, включил фонарь, закрыл глаза и, слушая в темноте своё дыхание, запрещал себе идти к окну, хотя знал, что непременно подойдёт к нему.
– Соседка, тетя Маша, – ответил он глухо.
Кипарисовна утвердительно мотнула головой, по-прежнему избегая моего взгляда.
– Святая женщина, – искренне вырвалось у Мирославы.
И когда наконец подошёл, то прижался лицом к стеклу, стараясь не выдавить его, и долго глядел в запретную сторону. Стекло было холодно как лёд. Лёд, который отрезал его от всего мира, от всего бывшего и будущего. Потом он заметил, что стекло запотело от его дыхания и сквозь него уже ничего не видно.
- Где видела? При каких обстоятельствах? - Борода вел допрос по всем правилам.
– Я тоже так думаю.
Он спустился к себе и лёг, дрожа от прикосновения холодных простыней. Включил приёмник. Простыни как будто согрелись, но он никак не мог унять дрожь.
- Внизу, - выдавила из себя Кипарисовна, - и на лестничной площадке. Я как раз убиралась, а он из ее квартиры выходил.
Ни он, ни она не сказали друг другу «до свидания».
Тут в дверь постучали.
Если честно, то я была на нее не в обиде. Что она может против этих бандюг? И потом, если вы не забыли, подобное развитие событий я давно предполагала, только думала, что допрашивать Кипарисовну будут милиционеры. Гораздо больше меня беспокоило внезапное исчезновение Раисы. Сдается мне, она что-то знала и специально не открыла дверь. А это мы попомним. Пусть теперь попробует сунуться ко мне среди ночи за утешением. Уж я ее утешу, если выживу, конечно.
Мирослава спустилась вниз. А Степан Горбыль просто закрыл дверь, прислонился к ней спиной, сполз вниз и тихо завыл от отчаяния и раскаяния. На самом деле выть ему хотелось в голос. Но он не смел этого делать, боясь напугать единственного оставшегося у него близкого человека – соседку бабу Маню.
— Можно, — сказал он. Что мог он ещё сказать?
- Все, свободна, - махнул рукой Борода, и Кипарисовна, сопровождаемая Лонгом, исчезла в прихожей. - Свидетель номер два нужен? - Это уже ко мне.
Она остановилась там, где кончался круг света от стоявшей на столе лампы. На ней был грязно-серый халат, которого он раньше не видел. Из-под халата торчал подол серой фланелевой рубашки. Он поднял глаза к её лицу, белому на фоне тёмного коридора.
- Что? Нет, - отказалась я. А зря, надо было бы посмотреть на эту продажную шкуру номер два. А то придется до конца своих дней теряться в догадках.
«Приходит в мою комнату, — подумал он, — приходит ночью, сама». Он почувствовал, что леденеет от злобы.
Но дальше все было не так, как он предполагал. Она неподвижно стояла в дверях, улыбаясь неожиданно мягкими, полными губами, и глядела на него с тем новым блеском в глазах, который встревожил его ещё за ужином и продолжал беспокоить и сейчас.
- Ну вот это уже здравые речи, - одобрил мое поведение Борода. - Чего придуриваться, что ты не была в \"Пеликане\", у нас же твоя сумочка. С ключиками, между прочим.
— Что надо? — спросил он.
— Можно мне войти? — спросила она, все так же смиренно стоя в чёрном дверном проёме.
Что он хочет этим сказать? Что они нашли меня по ключам? Сомневаюсь. Впрочем, это уже детали. Как бы они меня ни вычислили, я приперта к стенке свидетельскими показаниями Кипарисовны, и мне ничего не остается, кроме как выложить все, что я знаю о Юрисе. Точнее, почти все. А еще точнее...
— Этот дом, — проговорил он, — он твой.
Про Юрисову смерть им неизвестно, так? Так. И история с покрывалом в дельфинах, подобранным Кипарисовной в лифте, что удивительно, не всплыла. Почему? То ли Кипарисовна побоялась, что найденный трофей у нее отнимут, то ли не догадалась, что между покрывалом и интересующим бандитов типом есть некая связь. В любом случае это мне на руку.
Секунду она молчала, все так же блестя глазами, потом сказала:
— Лучше бы ты этого не говорил.
Нужно срочно придумать какую-нибудь правдоподобную легенду, чтобы они поверили и отстали. И пошли искать Юриса со своим неведомым товаром в другом месте, а меня оставили в покое... А вот и придумала! Будем лечить подобное подобным, как говаривали старинные эскулапы.
Глава 3
«Лучше бы ты не глядела на меня так», — подумал он. Ибо он чувствовал: что-то меняется, что-то происходит, как раз теперь, когда он уверил себя, что ничего уже не произойдёт, и научился жить в этом неменяющемся мире.
Я посмотрела на Отто, с понурым видом изучающего кляксы на Петькином полированном столе, и начала с воодушевлением:
Расставшись с Горбылем около полудня, Мирослава решила заехать к Москвиным.
И ему захотелось разозлить её, потушить этот новый блеск в её глазах, вывести её из себя. Пусть бы она вышвырнула его вон. Он вдруг увидел себя бредущим в темноте по дороге, снова в городском костюме, в котором он сюда пришёл, и даже ощутил твёрдые неровности замёрзшей грязи на дороге под тонкими подошвами лакированных туфель. Он почувствовал какую-то злобную гордость, почувствовал, что снова становится самим собой, что снова свободен. Свободен, может быть, как никогда прежде.
- Ну хорошо, я все скажу Вы же все равно от меня не отстанете, как я вижу. Так вот... Я вам соврала тогда, ночью, про наш с Юрисом роман. У нас с ним не было никаких отношений. Я его даже ни разу в жизни не видела. Это моя подруга Инга крутила с ним роман и, поскольку она замужем, свидания устраивала здесь, у меня. В этой самой квартире. А однажды Юрис пропал, Инга его искала, но безуспешно. Что касается меня, то я тут сбоку припека оказалась, по доброте своей. Упросила она меня в \"Пеликан\" сходить и про Юриса расспросить, появлялся ли он там, нет... Почему в \"Пеликан\"? Потому что они там познакомились. Вот и все!
- Складно излагаешь, - хмыкнул Борода. - Одна небольшая загвоздочка. Вся Москва знает, что Юрис девушками не интересуется. У него другая специализация, и я тебе про это еще при первой нашей встрече толковал. Так что Инга твоя ему по барабану, ферштейн?
С Еленой Павловной о встрече она договорилась накануне, но точного времени своего приезда не назвала, так как сама не знала, когда закончит общение с бывшим оборотнем в погонах.
И поторопился ответить, пока не исчезло это чувство:
Так какого же черта он голый в моей постели валялся, чуть не ляпнула я, да вовремя прикусила язык.
По пути к месту назначения детектив думала о том, нельзя ли считать, что Горбыль стал оборотнем поневоле. Он ведь и впрямь стал заниматься грязными делишками, попав под чары дурной женщины. Но с другой стороны, делать это его никто не заставлял, в том числе и Лиза, как признался ей Степан. Он просто не говорил ей, откуда у него деньги, а она его об этом и не спрашивала, хотя должна была понимать, что трудом праведным, служа в полиции в чине майора, ее любовник заработать столько денег, сколько тратил на нее, не мог.
- Может, вся Москва и знает, а я не знаю. Я ведь этого вашего Юриса ни разу не видела, честно-пречестно! - В данном случае я говорила чистейшую правду, а потому голос мой звенел как колокольчик. - Инга попросила у меня ключ от квартиры для свиданий, а уж что они делали на самом деле - я без понятия. Я ведь при этом не присутствовала.
И все-таки, решила детектив, Степан Филаретович Горбыль превратился в оборотня не поневоле, а из-за отсутствия у него воли, отказавшись от совести, чувства долга и чести. Так что наказание он понес заслуженное, хотя самосуда Мирослава не одобряла. Если всяк кому захочется станет вершить правосудие по своему усмотрению, то в мире воцарится анархия, а там и до всеобщего хаоса рукой подать. Так что Фею с топором, как ни крути, искать придется.
- Ладно, проехали. - Похоже, Борода мне все-таки поверил. - Но чего же тогда твоя подружка сама не пошла его искать?
У детектива не выходила из головы оброненная Горбылем вскользь фраза, что мать подставленного им Владлена, Москвина Елена Павловна, была такого же роста, что и покалечившая его Фея с топором.
- Что же тут непонятного? - Я усердно генерировала уверенность, хотя, видит бог, это было нелегко. - Она подумала, что он от нее просто бегает. Вот и решила удостовериться с моей помощью. Дальше вы все знаете.
Мирослава думала о том, возможен ли такой расклад в принципе. Допустим, по отношению к Горбылю у Москвиной скопилось немало ненависти, но с чего бы ей калечить других людей. И откуда она вообще могла о них узнать.
- Увлекательная история, хоть роман пиши, - заметил Борода скептически. - Самая малость осталась: найти твою подружку и расспросить. Да еще чтобы ее рассказ не отличался от твоего.
«Хорошо, – думала детектив, – Морис считает, что узнать о неблагопристойных и даже преступных поступках этих людей можно из интернета. Но для этого нужно специально их выискивать. Для чего это Москвиной? Чтобы запутать следствие, которому будет нелегко найти того мстителя, который ради наказания одного-единственного затеял все эти казни египетские». Мирославе в это верилось с трудом. А положа руку на сердце, вообще не верилось.
Из машины она позвонила Москвиной, сообщила, что уже освободилась, и попросила разрешения приехать к ним прямо сейчас.
- А это обязательно? - Я напустила на лицо озабоченности.
Женщина легко согласилась. И вот спустя полчаса Елена Павловна уже открыла Мирославе дверь своей квартиры, а потом предложила ей посидеть на кухне, выпить чаю и поговорить.
- А как же ты думала, киска? - Борода сложил толстые губы трубочкой и ч мокнул воздух. До чего же он все-таки противный, господи ты боже мой!
Мирослава еще в прихожей заметила, что Москвина женщина высокая, выше нее самой сантиметров на десять-пятнадцать. У самой Мирославы рост был сто восемьдесят сантиметров, для женщины немалый. И уже сидя на кухне, детектив вспомнила, что первый потерпевший от рук Феи, Гаврила Платонович Хомяков, говорил о том, что у Феи размер обуви в пределах сорок третьего размера, а то и больше.
- Н-ну... Тут такое дело... - Я намеренно тянула время, чтобы все естественнее получилось. - Я же вам сказала, кажется, что она замужем... Если муж узнает, он ее убьет.
Мирослава при своем росте носила обувь тридцать восьмого размера.
- А неча мужу изменять! Тем более с \"голубыми\"! - Борода снова задребезжал жиденьким смехом, больше похожим на детские всхлипывания. Ладно, не боись, мы с ней с глазу на глаз покалякаем, муж не узнает. - И прибавил уже серьезно:
«Интересно, – подумала она, – какой размер ноги у Москвиной?»
- Если правду скажет.
И она не нашла ничего лучшего, как спросить:
- Ну раз так,.. - Я вздохнула и потупилась. - Ее зовут Инга Сусанян.