То, что способствует развитию души?

нет

Что приносит радость?

да

Итак, твои ценности, радость, все, в чем нуждаются твои близкие, – этим и следует руководствоваться в жизни.

Моя мать плакала сорок дней и сорок ночей. Сколько себя помню, она всегда лила слезы. Я привыкла думать, что вырасту и стану другой, что никогда не буду плакать и сделаю так, чтобы она не лила слезы. Она никогда не говорила, что случилось, что не так, отделываясь короткой фразой «я устала». Возможно ли, что она всегда чувствовала себя усталой? Знает ли она, что несчастна, спрашивала я себя, когда была маленькая. Хуже всего на свете, думалось мне, быть несчастным и не знать об этом. Потом, став старше, я с маниакальным упорством выискивала у себя признаки несчастья. И тоже сделалась несчастной. Такой я росла – слезки на колесках. Все детство я жила с ощущением, что сделала что-то не так. Я присматривалась к каждому своему жесту, к тому, как сидела на стуле, прислушивалась ко всему, что говорила. Что такое я натворила и чем довела маму до слез? Каждый ребенок думает, что звезды на небе только для него и, разумеется, мама плакала исключительно из-за меня. И зачем я только родилась, если причиняю ей такую боль? И, конечно, мне, виновнице ее страданий, хотелось исправить положение. Но я была слишком мала и не умела даже писать свое имя. Такая глупенькая, могла ли я понять ее страдания? Я и сейчас их не понимаю. Ребенок просто не в состоянии сам, в одиночку, вытащить мать из ее мук, а потом, когда я выросла, мне никогда не хватало на это времени. Я постоянно писала. Мама часто говорила: «Ты свободна». Может, и так. Я могу делать, что хочу. Значит, сделаю так, чтобы она больше не плакала. Закончу книгу – и никто из нас никогда больше не будет лить слезы.

Вот для чего эта книга – она против будущих слез. Чтобы ни я, ни мама никогда не плакали. И успешной она будет, если мама, прочитав ее, больше не заплачет. Знаю, останавливать материнские слезы – не детское дело, но ведь я уже не ребенок. Я – писательница. Случившаяся со мной перемена – из ребенка в писательницу – дает мне силу. Я к тому, что магическая сила не что-то недостижимое. Если я неплохая писательница, то, возможно, сумею высушить ее слезы. Возможно, я сумею понять, почему плачет мама и почему плачу я, и тогда мне удастся исцелить своими словами нас обеих.

* * *

Внимание: душа? Если я переключу внимание на мамину печаль, обретет ли та душу? Если вниму ее бедам и несчастьям – если облеку их в слова и обращу во что-то новое, – смогу ли стать кем-то вроде алхимика, превращающего свинец в золото? Если я продам написанную книгу, то получу за нее золото. Это уже что-то вроде алхимии. Философы хотели обратить в золото темную материю, а я хочу обратить в то же золото мамину печаль. Когда я получу золото, приду к маминому порогу, вручу его ей и скажу: «Вот твоя печаль, ставшая золотом».

Стоит ли дать книге название «Душа времени»?

да

Нужен ли ей подзаголовок?

нет

Когда есть название, неважно, хорошее или плохое, сразу становится легче. Это название хорошее?

нет

Нет, но направление взято верное?

да

Думаю, в общем и целом, это не так уж важно. Конечно, хорошее у книги название или плохое, важно для меня, потому что я несу за нее ответственность и на меня будут возлагать вину. Все внимание обратят на меня, и меня осудят за плохой вкус. Но для мира в целом не так уж и важно, хорошее или плохое название у какой-то книги, так с чего бы мне беспокоиться? Так ли уж нужно, чтобы книга получилась хорошей?

нет

Потому что она не будет издана и ее никто не увидит?

да

Так какой смысл писать то, что никто никогда не прочитает?

Забыла, кто сказал, что произведение искусства не существует без зрителей, что только создать его недостаточно. Не правильнее ли, приступая к работе над произведением искусства, изначально думать о тех, кто его увидит?

нет

Важна только попытка обретения опыта?

нет

Человек творит ради несуществующей публики, которая есть Бог?

да

Чтобы принести славу миру?

нет

Из благодарности за то, что тебя создали живым?

да

И потому что искусство – это то, чем занимаются люди?

да

Мои сомнения помешают отношениям?

да

Я могу что-то с этим сделать?

да

На это нужно много времени?

да

Наши отношения закончатся, когда я справлюсь с сомнениями?

да

В этом есть что-то хорошее?

да

Хорошее для нас обоих?

да

Майлз сейчас готовит обед. Не важнее ли пойти на кухню и побыть с ним, вместо того чтобы писать этот текст?

да

Ладно. Иду.

* * *

Сижу на нашей кровати. За окном стрекочут цикады. Майлз в магазине на углу. Возвращаюсь к вопросу, заданному перед обедом: «Наши отношения закончатся, когда я справлюсь с сомнениями?»

Задавая этот вопрос, я не приняла в расчет, что к тому времени, когда я справлюсь с сомнениями, наши отношения закончатся, потому что сомнения мы преодолеваем только в смерти. Вы это имели в виду? Что я преодолею сомнения в смерти и что наша любовь и наши отношения продлятся до самой моей смерти?

да

Как же хорошо! Все вокруг воспринимается в миллион раз лучше, чем вчера. Я рада, что не еду в Нью-Йорк пожить в квартире Терезы и Уолтера. Куда лучше, интереснее, познавательнее остаться дома.

* * *

Прошлой ночью я видела сон, такой яркий, такой живой. Я была со своим сыном, мальчиком лет пяти-шести. И большую часть сна всматривалась в его лицо. Знала, что это он, знала, что я сплю, и хотела записать все, что происходит, – что я вижу лицо моего будущего сына. Он определенно был от Майлза. Кожа посмуглее, чем у Майлза и у меня, лицо тонкое, умное, чуткое. В какой-то момент я расплакалась, и по щекам потекли горькие слезы; мальчик сидел на подоконнике в кухне, смотрел на меня, и я видела, что он переживает. Я понимала, что не должна обременять его своими эмоциями, что это бремя слишком тяжело. Он казался таким хрупким и красивым. Я любила его, но чувствовала при этом, что любовь не такая, какой я себе представляла, не настолько глубокая. Почему? Не знаю. Я испытывала по отношению к ребенку некоторую отстраненность, даже отчужденность. Но мне нравилось любоваться его лицом и смотреть в его глаза. «Подумать только, я вижу лицо моего будущего сына!» – сказала я себе. Вот такому сыну я была бы рада. Стройному, симпатичному.

Я проснулась посреди ночи, испытывая ужас и отвращение. Как можно так жить! Мне почти сорок, но я не обеспечиваю себя, снимаю квартиру, в которой водятся мыши, у меня нет ни сбережений, ни детей, зато есть развод, и я до сих пор живу в городе, где родилась. Похоже, я так и не последовала совету, который десять лет назад, после завершения моего замужества, дал мне отец: «В следующий раз ДУМАЙ!» Я не думала, но ничего не строила и покорно отдавалась на волю волн жизни.

* * *

Майлз сказал, что решение за мной: ему не нужен никакой ребенок, кроме того, который уже есть и завелся у него совершенно случайно, по молодости, а теперь живет с матерью в другой стране и проводит с нами каникулы и половину лета. Дело рискованное, говорит он: его дочь чудесная, но тут ведь никогда не угадаешь, что получишь. Если хочешь, можно и завести, но ты должна быть уверена.

* * *

Хочу ли я детей? Это тайна, которую я храню от себя самой. Самая главная моя тайна. Когда испытываешь противоречивые чувства, самое лучшее – подождать. Но сколько ждать? На следующей неделе мне исполнится тридцать семь. Время для принятия решения истекает. Откуда нам, 37-летним женщинам, не составившим до сих пор определенного мнения, знать, как все сложится? С одной стороны, дети – радость. С другой – они несчастье. С одной стороны, свобода бездетности. С другой – ощущение потери, пустоты там, где могло что-то быть; но что мы теряем? Любовь, ребенок, все эти родительские чувства, о которых матери говорят так увлеченно, с таким восторгом, как будто ребенок – это приобретение без обязательств. Выполнять обязательства трудно. Чем-то обладать восхитительно. Но ребенок не про «иметь», а про «делать». Знаю, у меня есть больше того, что есть у большинства матерей. Но есть и то, чего у меня меньше. В некотором смысле у меня нет ничего. Но мне так нравится, и я думаю, что не хочу ребенка.

Вчера я разговаривала по телефону с Терезой, которой уже около пятидесяти, и между прочим сказала, что заметила вдруг, как отстала от других, убежавших вперед с замужествами, домами, детьми и сбережениями. Тереза ответила, что, когда появляются такие чувства, полезно присмотреться к собственным ценностям. Жить нужно согласно своим ценностям. Зачастую людей затягивает в повседневную жизнь, которая сама по себе испытание. Но разве законной может быть только одна дорога? Тереза говорит, что эта дорога нередко не подходит даже тем, кто сам ее выбрал. Им исполняется сорок пять, пятьдесят, а потом они утыкаются в стену. «Болтаться на поверхности легко, – сказала она. – Но только до поры до времени».

* * *

Хочу ли я детей, потому что желаю, чтобы мной восхищались, как восхищаются женщинами, имеющими детей? Потому что желаю выглядеть нормальной женщиной или потому что хочу принадлежать к лучшим из женщин, тем, кто не только работает, но и хочет и умеет воспитывать и растить, способен к деторождению и вызывает у других желание иметь с ними детей? Хочу ли я ребенка, чтобы представлять себя нормальной женщиной, не только желающей ребенка, но и имеющей его?

Если я не хочу иметь детей, это означает, что я не собираюсь соответствовать чьим-то представлениям обо мне. У родителей есть нечто большее, чем то, что когда-либо будет у меня, но я этого не хочу, даже если это нечто велико и ценно, даже если обладание им подобно выигрышу в соревновании или подаренному золотому кольцу и оно приносит генетическое утешение и осознание своей успешности в биологическом смысле, который, как иногда кажется, на самом деле один и важен. И конечно, родители – это люди в социальном смысле успешные.

В нежелании иметь то, что придает смысл жизни столь многим людям, есть какая-то печаль. Печально, когда ты не следуешь общим путем – не проживаешь жизненный цикл, который, как предполагается, дает начало другому жизненному циклу. Но что ты чувствуешь, когда твоя жизнь не порождает новый цикл? Ничего. Разве что легкое разочарование, когда у других происходит что-то важное, а ты понимаешь, что ничего подобного не хочешь.

Трудно понять, как можно заниматься искусством, зная, что результатов твоего творчества никто не увидит. Знаю, мы занимаемся искусством, потому что мы люди, а люди именно этим и занимаются – ради Бога. Но увидит ли когда-нибудь Бог плоды нашего творчества?

нет

Потому что искусство и есть Бог?

нет

Потому что искусство живет в доме Бога, но Бог не обращает внимания на то, что творится в его доме?

да

Искусство – живая сущность, пока его творят, так? Оно такое же живое, как и все, что мы называем живым?

да

А живое ли оно, когда переплетено в книгу или повешено на стену?

да

Значит, с женщины, которая делает книги, снимается вина за то, что она не создает живые сущности, называемые детьми?

да

Прекрасно! Порой я чувствую себя из-за этого такой виноватой. Иногда мне кажется, что животные намного счастливее, когда живут, следуя инстинктам. Ну, может, и ненамного, но они чувствуют себя естественнее. Для меня естественно заниматься искусством, а вот забота о других такого ощущения не дает. Может быть, мне нужно думать о себе не столько как о женщине со специфической женской задачей, сколько как о личности с собственной особенной задачей, то есть не ставить женщину выше личности. Так?

нет

Разве рождение детей не специфическая женская задача?

нет

Не нужно задавать вопросы в отрицательной форме. Это ее специфическая задача?

да

Да, но ведь вселенная снимает вину с женщин, которые занимаются искусством и не рожают детей? Вселенная против, если женщины, которые не занимаются искусством, отказываются иметь детей?

да

Эти женщины подвергаются наказанию?

да

Наказываются тем, что им недоступны прикосновение к тайне и радость?

да

И чем-то другим?

да

Тем, что они не передают свои гены?

да

Но мне все равно, передам ли я свои гены! Разве нельзя передать гены через искусство?

да

Наказывает ли вселенная мужчин, которые не дают потомства?

нет

Подвергаются ли они наказанию за неисполнение других задач, которые обычно ассоциируются с мужественностью?

нет

Мужчины избавлены от любого проклятия и могут поступать так, как им заблагорассудится?

нет

Может быть, их наказывает не вселенная, а общество?

да

Наказание принимает форму высмеивания?

да

Со стороны женщин?

нет

Со стороны других мужчин?

да

Их страдание сопоставимо со страданием наказанных вселенной женщин?

да

Что ж, наверное, это справедливо.

да



Вчера Эрика, которая через несколько недель ждет первенца, прислала мне картину Берты Моризо. И сопроводила ее такими словами: «Эта картина напоминает мне о тебе. Думаю, ты выглядела бы так, если бы у тебя был ребенок». Я ответила, что женщина на картине выглядит немного уставшей, но Эрика написала, что женщина смотрит на своего спящего ребенка, как смотрела бы на ее месте я. Женщина на картине сидела, положив руку на край кроватки – немного небрежно, как мне показалось, но не нарочито. Эрика возразила, что, по ее мнению, рука на бортике колыбели выражает нежность и заботу.

Как это, наверно, приятно – положить руку на реальность. Отбросить искажения разума и прикоснуться к чему-то настоящему.

* * *

Сегодня после полудня отправилась к врачу. После осмотра она задала несколько вопросов, в том числе поинтересовалась, какими контрацептивами мы с Майлзом пользуемся. Я смутилась и не придумала ничего лучше, чем признать правду: прерываем акт. «А если забеременеете? Вас это устраивает?» Я попыталась отшутиться, но только запуталась.

Освободившись, я вышла на улицу и первым делом позвонила Терезе. Откровенно поведала о своих тревогах и беспокойствах, и она сказала, что такое случается со всеми, но, оглядываясь на пройденный путь, мы зачастую видим, что принимали правильные решения и выбирали верные дороги. Дело ведь не в том, чтобы предпочесть одну жизнь другой, но в том, чтобы чувствовать ту жизнь, которая хочет быть прожитой через тебя. Чтобы создать что-то, требуется раздражение – песчинка в раковине. Мои вопросы и сомнения – это и есть песчинки. И еще Тереза сказала, что это хорошо, что сомнения заставляют жить полнее, выяснять, что для меня важно, и, таким образом, следовать жизненному предназначению, а не уступать обычаям и условностям.

Попытаться найти свои ценности и жить по ним, даже если кажется, что стоишь на месте, в то время как все твои друзья движутся вперед, – отметить галочкой все нужные квадратики. Только спроси себя, живешь ли ты по своим ценностям, а не просто отметила квадратики.

После нашего разговора я поняла то, что понимала всегда: я пытаюсь представить себе различные варианты будущего, наиболее предпочтительные. Не знаю, зачем это делаю, когда все, на что я надеялась, нисколько не совпадает с моим представлением о действительности. Тогда почему я не пытаюсь свыкнуться с тем, что случилось на самом деле? Почему, зная о жизни то, в чем убедилась на собственном опыте, не мирюсь с существующим порядком вещей? Вместо этого я предаюсь фантазиям, хотя в тот единственный раз, когда счастье меня настигло, это случилось само собой, безо всякого расчета или плана.

* * *

Представление о том, что такое жизнь или какой она должна быть, приходит к тебе еще до того, как твоя собственная жизнь успевает развернуться. Не давая времени возможности проявиться, ты тратишь его, время, пытаясь заполнить пространство перед собой в соответствии с собственными надеждами и предположениями. Так какой смысл от времени и от твоего пребывания в нем? Почему не умереть сразу, как только в голове у тебя формируется достаточно приятное представление, что должна представлять собой твоя жизнь?

Причина, по которой мы не совершаем самоубийство в момент, когда приходим к пониманию, какой хотим видеть свою жизнь, заключается в желании получить собственный опыт, испытать все на себе. Но как быть, когда то, что мы хотели испытать, не случается? Или когда случается то, чего мы не хотим испытывать? Какой смысл жить так, как мы никогда не хотели, испытывать то, чего не выбирали по собственной воле?

Поскольку жизнь редко складывается в соответствии с нашими ожиданиями, зачем вообще чего-то ждать? Не лучше ли ничего не планировать наперед? Но это тоже бессмысленно, потому что планирование и стремление иногда срабатывают. А если и не срабатывают, то все равно куда-то ведут. Или, в крайнем случае, складывается впечатление, что если мы не стремимся и не планируем, то застреваем в одном месте.

Часто говорят, что решение иметь или не иметь детей – самое важное для каждого человека. Может быть, так, но это ничего не значит. Решение созревает в голове отдельного человека. Это не действие. Чтобы в жизни что-то произошло, необходимо участие других людей. Требуются желание и воля. Должно многое совпасть. Сама жизнь должна хотеть того же. Одного принятого решения мало. От такого решения дети не рождаются.

А если дети не рождаются, то зачем я так много об этом думаю? О нас судят по тому, что с нами происходит, как будто происходящее есть прямое следствие решений. Мы тратим массу времени впустую, размышляя о том, иметь или не иметь ребенка, хотя это лишь небольшая часть проблемы, а вот как следует подумать о том, что действительно важно, часто не успеваем, потому что нам не хватает времени.

Никто, в общем-то, не ждал, что жизнь пойдет именно так, как пошла. Нет того, кто полностью доволен тем, как все сложилось. Но большинству все равно удается найти в жизни некоторое удовольствие.

* * *

Одна моя подруга, встречавшаяся с мужчиной, услышала во время секса звук и сказала любовнику, чтобы он кончил в нее. Потом она забеременела и решила расстаться с этим мужчиной, но они сохранили дружеские отношения. Моя подруга нашла бойфренда, с которым хочет растить ребенка, а отец малыша забирает его на уикенды. Мальчика все любят, все вроде бы хорошо. Это же надо! Откликнуться на зов – и когда дело сделано, принять практические решения и осуществить их.

В прошлом августе я тоже услышала в глубине души звук. Никогда я не хотела ребенка так, как тогда. Помню, как сидела на причале у озера возле коттеджа, принадлежащего матери моей подруги, и рассказывала о своем желании – подруге, не Майлзу, который только что заключил договор с юридической фирмой; нагружать его еще одной проблемой казалось несправедливым. Время было не совсем подходящее. Через девять месяцев у четырех моих подруг появились на свет дети. Что такое мы все услышали в том августе?

* * *

Когда-то я сказала себе, что если соберусь завести ребенка, то лишь из-за случайной беременности. И вот оно произошло: я случайно забеременела, но решила не оставлять ребенка.

Мне шел двадцать второй год, и я переключалась на противозачаточные таблетки. Узнав о беременности, я в первый момент подумала об аборте. Между осознанием этого факта и решением прошло всего ничего.

Обследовавший меня врач посоветовал оставить ребенка и показал сонограмму, хотя я и не желала ее видеть. Он заявил, что делать аборт слишком рано, что у меня еще может случиться выкидыш. Напоследок доктор в шутку заметил, что мне следует родить и передать новорожденного ему и что я могла бы каждую неделю приходить к нему домой с молоком. Только на улице до меня дошло, что врач говорил о грудном молоке.

Несколько дней, остававшиеся до очередного визита в консультацию, я занималась только тем, что ждала аборта: курила травку, объедалась сладостями, шоколадом и чипсами, пила и курила – словно поставила цель отравить ту кроху, что росла во мне и из-за которой меня каждый день тошнило.

Лишь сегодня, когда я пишу эти строки, мне пришло в голову, что врач лгал, что он хотел, чтобы я передумала. В ожидании не было никакого смысла. Но тогда я была слишком молода и слишком одинока, чтобы это понять.

* * *

Почему мы все-таки заводим детей? Почему доктору было важно, чтобы я оставила ребенка? Женщина должна иметь детей, потому что должна быть занята. Когда я думаю обо всех сторонниках запрета абортов, мне кажется, они не столько хотят, чтобы на свет появлялись новые люди, сколько желают повесить на женщину бремя деторождения, чтобы ее не хватало ни на что другое. В женщине, которая не занята детьми, есть что-то угрожающее. В ней чувствуется некая неустроенность, неприкаянность. Что она станет делать, если не будет возиться с детьми? Какие проблемы способна создать?

Сегодня во второй половине дня я отправилась навестить мою подругу Майрон в ее новый дом. Она держала малыша так бережно, словно он был хрупкой игрушкой. «Я только сейчас поняла, – сказала она. – Однажды ты позвонишь и скажешь, что беременна!» Майрон добавила, что я кажусь очень фертильной – став матерью, она будто открыла в себе экстрасенсорные способности и теперь могла измерять плодовитость оказавшихся рядом женщин.

Майрон сказала, что, увидев в первый раз сына, подумала: «Господи, я ведь от этого почти отказалась!» Она не всегда хотела ребенка – сомнения не покидали ее практически до момента, когда он появился на свет. В некотором смысле Майрон отозвалась на вызов, брошенный ей мужем: ну же, смелее, решайся!

Узнав, что мы с Майлзом все еще вместе, она вспыхнула, как солнечный луч. «Мужчины все одинаковы: если не бьет, не играет на деньги, не пьет и не изменяет – проблемы, что есть у тебя с Майлзом, будут и с любым другим». Сказав это, Майрон объяснила, что они с мужем недавно решили не разводиться.

«Интересно, – заметила я, – что вы приняли это решение отдельно от решения пожениться».

«Так и есть, – согласилась она. – Теперь мы ссоримся только из-за денег. На мелочи уже не отвлекаемся».

Майрон всей душой хотела, чтобы и я остепенилась и нарожала детей. Она даже призналась, что желает подругам именно этого – чтобы они последовали ее примеру. Я согласилась, что да, это похоже на приключение, и к тому же приятно слышать, когда говорят, что у тебя это хорошо получится.

Интересно, знает ли какая-то частичка меня, рожу ли я ребенка? «Отхожу свой срок», как выразилась Майрон. Выйду ли я замуж за Майлза, пообещаю не разводиться с ним и уже никогда не испытаю передовой жизни? Когда я упомянула, что хотела бы этого, Майрон набросилась на меня с упреками: «Ты превращаешь все в какой-то интеллектуальный пазл. Все не так. Жизнь не такая. Нет никакой авангардной жизни».

Выйдя из ее дома, я столкнулась с нашей бывшей преподавательницей. Именно на ее курсе классической литературы мы с Майрон и познакомились. Она поднималась по лестнице – пришла с визитом, чтобы посмотреть малыша, и мы остановились перекинуться парой слов. Я поделилась впечатлениями и рассказала о пожеланиях Майрон. «Пожалуйста, не заводите детей», – сказала профессор, чьей дочери уже исполнилось тридцать пять. Я поняла, что она пытается предостеречь меня от обыденности и боли. «Но разве благодаря дочери вы не получили величайший в жизни опыт?» – спросила я. Она немного помолчала, а потом согласилась со мной.

* * *

Что же делать с такими опасными и прекрасными сиренами вроде Майрон, в чьих песнях, пусть и бесконечно сладких, печали все же больше, чем сладости? Сам термин «песнь сирены» подразумевает призыв, сопротивляться которому трудно, но который, если на него отозваться, приведет отозвавшегося к трагическому концу. Песнь сирен сильнее воздействует в полдень, в безветренную тишь, когда погружает душу и тело в фатальную летаргию.

Заслышав зов, сопротивляйся ему, как монахи сопротивляются соблазну возлечь с женщиной, – какие бы наслаждения ни сулила уступка. Пой собственные песни, и пусть они звучат прекраснее, чем голоса искусительниц-матерей. Пой красиво, потому что чарующая красота их музыки и песен заставит тебя забыть родной край.

* * *

Вчера мы с Майлзом долго разговаривали о женщинах-художницах, у которых есть дети. Он доказывал, что в рассказах о родительских радостях много вымысла и что на самом деле быть родителем – это как вспахивать поле. Почему люди, у которых есть своя работа, должны еще и вспахивать поле? Почему все что-то должны? Майлз говорил, что материнство отнимает кучу времени и требует от многого отказаться, потому что это особенная и очень тяжелая работа, выполнить которую может только мать. «Разве искусство не что-то похожее?» – спросил он. Если экзистенциальное удовлетворение можно получать от отцовства или материнства, станешь ли ты заниматься искусством? Еще Майлз сказал, что можно быть великим художником и посредственным родителем или наоборот, но нельзя быть великим и в том, и в другом, потому что и искусство, и отцовство отнимают все время и внимание. Такие мысли я всегда стараюсь выкинуть из головы. Когда я слышу, как он изрекает что-то в этом духе, мне становится грустно, но я никогда по-настоящему не представляла себя матерью, хотя иногда мне казалось, что я могла бы ею быть. Он говорил, что у нас нет денег, что нам пришлось бы уехать, все поменять. «Мы не созданы для нормальной жизни». В конце Майлз заговорил о том, что в каждой культуре всегда определены места для тех, кто не хочет детей: у духовенства – монахини и священники, а еще ученые и художники. Что касается обета целомудрия, соблюдения которого требует церковь, то, по его мнению, он объясняется тем, что люди, исполняющие тяжкий духовный труд, не должны отвлекаться на детей и что общество, сознавая, какой вклад они вносят, это учитывает. Все утро его слова лежали у меня в груди холодным комом. Почему я должна быть одной из тех, о ком он говорит?

Я рассуждала об отказе от детей как о жертвоприношении, а Майлз сказал: «Но чем жертвуешь ты?» Я слушала его очень внимательно, а потом вспомнила чувство глубокого погружения, которое однажды испытала, когда мы сидели на кухне, чувство, что, оставшись с ним, я уйду в глубины писательства и жизни, в самые темные уголки себя самой и земли.

Наверное, мне нужно быть ему признательной за то, что он не хочет ребенка. В каком-то смысле я должна быть ему благодарной.

* * *

Сегодня перед сном мы с Майлзом поспорили из-за денег. Кто за что должен платить и сколько – с этого все и началось. У него долг за юридическую школу, а еще он посылает деньги дочери. У меня никогда не было долгов, потому что на протяжении всей учебы в университете я работала – жутко боюсь оказаться в долгах. Я никогда не вела хозяйство вскладчину с мужчиной, никогда не брала деньги у бойфренда, не поддерживала кого-то финансово и сама не пользовалась ничьей поддержкой. У меня сохранились жуткие воспоминания о родителях, часто ругавшихся из-за денег, и, храня свои деньги отдельно, я старалась избегать подобных споров.

* * *

Прошлой ночью мне приснилось, что Майлз порвал со мной в автобусе и тут же, не теряя времени, обнял сидевшую рядом с ним маленькую молоденькую брюнетку скромного вида. Я ужасно расстроилась, потому что сама, своим невыносимым эмоциональным поведением фактически вынудила его уйти. С другой стороны, я ведь тоже хотела порвать с ним, и мне пришлось объяснять, что вот такой, впечатлительной и невыносимой, я стала из-за него, что с другим мужчиной я бы такой не была.

Надеюсь, ревность со временем заглохнет. Майлз сказал, что единственная, как он думает, ценность в этом мире – быть приличным, честным человеком и что он никогда не делал этого: не лгал женщине и не обманывал ее. Вариантов у меня всего два: поверить или усомниться. Первый вариант – поверить – предпочтительнее, потому что… ну какой смысл относиться к его заявлению с подозрением? Сделать себе больно авансом, не дождавшись настоящей боли?

* * *

Придется спросить: похожа ли я на тех бледных, чахлых и хрупких писательниц, которые никогда не выходят из дома, не имеют детей и неизменно восхищают меня и пугают?

да

Могу ли я что-то сделать, чтобы не быть такой?

нет

Стыдно ли быть такой?

да

Это эгоистично?

да

Живя разумом, я не так связана с жизненной силой, как другие женщины?

да

Мужской эквивалент этого бесплодие?

нет

Существует ли романтический женский образ, эквивалентный романтическому мужскому образу?

да

Творческая женщина с детьми?

да

Если у меня появятся дети, буду ли я похожа на таких женщин?

нет

Нужно ли мне отказываться от писательства, чтобы стать похожей на них?

да

И посвятить свою жизнь мужчине?

да

Майлзу?

нет

Моему отцу?

да

Стану ли я женщиной романтического образа, посвятив свою жизнь отцу и отказавшись от писательства?

да

Нужно ли мне переехать к нему прямо сейчас?

да

Но разве я не стану от этого несчастной?

да

Мне лучше остаться здесь?

да

Важен ли романтический образ?

нет

* * *

Когда через неделю после окончания школы я уехала из родительского дома, мама перестала меня воспитывать. Говорит, сделать это надо было еще раньше. Помню, как родители в первый раз навестили меня в съемной комнатке с крохотной ванной. Впечатление она производила самое гнетущее, но мне казалась абсолютным раем. Мама стояла посредине комнаты и плакала от обиды. Зачем я ушла из семьи, из нашего чудесного дома? Чтобы жить в этой жалкой комнатенке с электроплиткой, без кухни и такой тесной, что места в ней едва хватало для кровати и стола?

Моя мама тоже ушла из дома в семнадцать лет и уехала в соседний город – учиться в медицинской школе. Но при этом она не равняла свой поступок с моим – уйти из дома, чтобы жить своей жизнью и писать; мы обе готовы работать при первой возможности, работать всегда. Мама много работает, я тоже много работаю – научилась у нее. Этим она и занимается: сидит в своей комнате и работает, работает.

Когда я была моложе, то, размышляя, хочу ли я детей, всегда приходила к одной формуле: если бы никто ничего не рассказал мне о мире, я придумала бы бойфрендов. Придумала секс, дружбу, искусство. А вот воспитание детей не стала бы изобретать. Да, пришлось бы придумать много всякого, чтобы воплотить желания в жизнь, но если бы никто не сказал, что человек может сотворить человека и воспитать из него гражданина, мне бы и в голову не пришло заниматься подобным. Скорее я постаралась бы по возможности уклониться от такой задачи.

Вопрос о моих подлинных, изначальных желаниях не так уж и важен. Я знаю, что человек может получать удовольствие от вещей, казавшихся ему совершенно непотребными, и ужасно сожалеть о вещах, которых желал и к которым стремился, и, может, хотеть того, чего не хотел раньше.

* * *

Мне нужно так мало: очистить чувства от всякой сентиментальности и посмотреть, что осталось. Сегодня я определила для себя сентиментальное как чувство в отношении идеи чувства. И мне показалось, что мое отношение к материнству имело много общего с идеей чувства в отношении материнства.

Чем-то это напоминает историю, которую я услышала в доме моей религиозной кузины, куда мы приехали на субботний ужин. Одна девушка всегда готовила цыпленка так, как это делала ее мать: прежде чем положить в кастрюлю, всегда связывала ему ножки. Когда девушка спросила мать, почему она так делает, мать ответила: «Потому что так делала моя мать». Девушка спросила прабабушку, почему так важно было связывать цыпленку ножки, и та ответила: «Потому что только так цыпленок помещался в мою кастрюлю».

Такое же отношение у меня к деторождению: действие, некогда необходимое, но теперь всего лишь сентиментальный жест.

* * *

Кажется, будто жизнь остановилась, замерла и только и ждет, когда же я произведу на свет дитя. Она словно крадется по коже, нетерпеливо постукивая ножкой, торопя дать жизнь ребенку, который может появиться на свет только через меня. Иногда кажется, что если я не рожу, то эгоистически бурно отвергну некую особенную, специфическую жизнь. Не знаю, откуда взялась эта мысль, чувствует ли то же каждая женщина или это что-то из прошлого – из исторического события, случившегося, когда я сделала аборт. Кто-то рос во мне, и я помешала той жизни осуществиться. Странно, однако, что я думаю об этом в настоящем времени: есть кто-то, кому я не даю родиться, или в будущем: есть кто-то, кому я не дам родиться.

Неужели какая-то часть меня думает, что я могу вернуться, реанимировать ту, оборванную мной жизнь? Так же бывает, когда спустя годы после разрыва мысленно возвращаешься ко времени до него и живешь, словно ничего не случилось: разве разбитое сердце нельзя склеить? Разве мы не можем снова быть вместе?

Что мне делать с душой, в которой я погасила жизнь, словно задула свечу на праздничном торте? По еврейским религиозным представлениям, ребенок не рожден, пока не выйдет из женщины на две трети, пока полностью не появится голова. Мне кажется, что, стоит только открыть рот – и ребенок выскочит, как что-то, что я не хотела сказать, но оговорилась и произнесла запретное. Ребенок уже здесь, у самого моего горла, личность, желающая появиться через меня. Это даже необязательно мой ребенок – я не чувствую, что он хочет, чтобы я его воспитывала, только что я – сосуд, через который он должен прийти. Должна ли я это сделать? Дать ему родиться – не ради меня, не ради Майлза, но ради той самой одинокой души?

Если принять идею, что есть существо, ждущее возможности появиться на свет через меня, и это не смутное чувство вины из-за аборта, тогда я спокойна. Тогда получается, что главное в материнстве – позволить через тебя появиться на свет другому созданию, чья жизнь – целиком и полностью его жизнь. Ребенок – это не просто комбинация тебя и твоего партнера, но реальность сама по себе, отдельная и уникальная точка сознания в мире. Не думаю, что когда-либо чувствовала такое – что мое тело, моя жизнь принадлежат мне.

* * *

Вечером Майлз пришел в комнату, где я работала – он собирал белье в стирку, – и спросил: «Почему бы тебе не написать книгу о материнстве? Раз уж ты так много об этом думаешь и обсуждаешь с каждым встречным». После чего ушел. Да, это так. В последнее время я действительно обращалась ко всем с одним вопросом: «Ты хочешь иметь детей?» И каждый разговор, в который я вступала, поворачивал, как казалось Майлзу, в эту сторону.

Твоя мать знает точный момент зачатия? В ту секунду, когда он вошел в комнату и сказал это, я ощутила первые шевеления новой жизни и поняла: пути назад нет.

Что за существо, являющееся наполовину мной и наполовину им, развивается во мне? Что представляет собой существо, которое наполовину писатель и наполовину адвокат по уголовным делам? Конечно, какой бы выбор женщина ни сделала, она в любом случае будет чувствовать себя преступницей. Матери всегда чувствуют себя преступницами. И нематери тоже. Следовательно, это существо, которое наполовину я и наполовину он, отчасти будет письменной защитой. Как и Майлз, оно захочет помочь, встать на сторону обвиняемого. Как сказал мне однажды один из его коллег, «на стороне обвиняемого только двое: его мать и адвокат».

Нью-Йорк

Сегодня во второй половине дня в Вест-Виллидже, когда я после интервью разглядывала витрины, меня остановила ясновидящая гадалка – то ли духовная целительница, то ли мошенница. Интервью проводил репортер, пишущий для веб-сайта «Чем заняться в Нью-Йорке»: он обещал упомянуть о моих книгах.

Я стояла на солнечной улице, рассматривала игрушки в витрине, и тут меня остановила незнакомая пожилая женщина, показала свою покрытую гусиной кожей руку и попросила дотронуться до нее. Потом она увлекла меня к скамейке на другой стороне улицы. О деньгах поначалу никто не заговаривал. Незнакомка сообщила, что наша встреча предопределена самим Господом на небесах – она поняла это, заглянув в мои глаза. На ее правое плечо опустился ангел Гавриил, а на левое слетел ангел Михаил (так она сказала, коснувшись плечей).

Еще она поведала, что мои цвета – сиреневый, бирюзовый и серебряный, а писать я должна левой рукой, потому что моя сила на левой стороне тела, куда Господь поместил мою женственность. Незнакомка попросила показать руку, которой я пишу, и я, разумеется, протянула обе. Однако отныне я буду писать левой рукой, медленно и неуклюже, в белой записной книжке, как сейчас.

Неужели у меня такой простодушный вид? Должно быть, да. Я отдала ей кучу денег, пока она стояла у меня за спиной перед банкоматом. В оправдание я сказала себе так: «Это все равно меньше, чем за сеанс психотерапии, и лучше всякого сеанса».

Потом она попросила меня загадать три желания, но я не смогла. Не могу сейчас загадывать желания. Знаю, что бы ни загадала, у каждого желания есть темная сторона. Другое дело – три вопроса, о чем я и попросила. Она согласилась. Сначала я спросила, сколько времени мне понадобится, чтобы закончить книгу. Гадалка закрыла глаза и обратилась к Богу (хотя, может быть, не к Богу, а к ангелам), и ответила, что я буду писать ее дни, недели, месяцы и годы и что книга будет вести меня, а потом станет моим бестселлером номер один. Еще старуха заметила, что с теми же проблемами, что и я, сталкиваются очень многие и мне не следует забывать об этом. Про книгу я спросила только потому, что незнакомка упомянула моих мать и бабушку, каждая из которых служила опорой своей семьи.

Потом я задала второй вопрос: «Почему мне так грустно?» Гадалка крепко зажмурилась, а потом объявила, что на меня наложили проклятье какие-то мужчина и женщина, моя мать и ее мать, когда моя мать была беременна мною. Она еще глубже заглянула в неведомое и с видом, словно ее вот-вот стошнит, сообщила, что все еще хуже, чем я думаю. Я спросила, живы ли люди, наложившие на меня проклятие, и она ответила, что оба уже мертвы, но проклятие от этого только сильнее. Гадалка положила ладонь мне на живот и сказала, что я фертильна – у меня там все работает как надо, – но потом добавила, что в матке имеются предраковые клетки.

Потом мне было велено трижды сжать ее палец («сильнее, я выдержу») и толкнуть, как будто выталкиваю ребенка, чтобы снять проклятие (и, по-моему, избавиться от рака). Я повторила за ней: «Зло, изыди! Зло, изыди! Зло, изыди!» Потом она произнесла: «Вижу голову!» (а еще раньше заставила расставить ноги), и с последним толчком я увидела, как оно выходит.

Разговор зашел о Майлзе, и гадалка предрекла, что мы будем вместе всегда, до самого конца. Сказала, что видит у нас двух девочек. Что я буду носить каждую по девять месяцев – полный срок, никаких преждевременных родов. Я сказала, что Майлз – человек благородный, а она сказала то же обо мне. «Хотите взглянуть на его фотографию?» – спросила я. «Спасибо, да!» – ответила она. Я показала ей фото на телефоне – мы вдвоем, улыбающиеся, в постели.

Она сразу определила, что он честный и искренний. «Это хорошо. Он любит тебя и хочет о тебе заботиться». Потом дала мне синий бархатный мешочек с камешками и сказала, чтобы я подержала его в руках. «Можешь доверить ему свою жизнь. И он может доверить тебе свою». Когда она сказала, что мы будем вместе, я едва не расплакалась. Такие мужчины на дороге не валяются. Ими не разбрасываются.

По словам гадалки, моя задача в жизни – говорить от имени тех, кто говорить не может; еще она добавила что-то о четырех углах мира и что мою фамилию в замужестве будут помнить, но и девичью не забудут.

У меня оставался последний вопрос: следует ли мне жить в Торонто, где я чувствую себя дома, или в Нью-Йорке, где ощущаю себя такой свободной? Она подумала и ответила: «Ты останешься в Торонто, пока не закончишь книгу, а потом переедешь сюда».

«А как же Майлз? Вы же сказали, что мы останемся вместе?» Я думала о его работе, о том, что он не может переехать. Гадалка заверила, что Майлз переедет со мной.

Лучшего психочтения у меня еще не было.

* * *

На следующее утро перед тем отлетом я позавтракала с младшим редактором одного интеллектуального журнала. Чтобы попасть в ресторан, пришлось спуститься по короткому лестничному пролету. В темном зале стояли круглые мраморные столы, на которых лежали холщовые салфетки и написанные от руки меню всего с шестью пунктами, и все – совершенство.

Что нужно знать о человеке, чтобы он понравился? До того как редактор завернула в бумажную салфетку остаток тоста с маслом, я не знала, нравится ли она мне. А потом она завернула недоеденный тост в салфетку, и я вдруг ее полюбила. До этого моя собеседница изо всех сил старалась показать себя утонченной и глубокомысленной сотрудницей уважаемого журнала. Представление сорвалось, как только она сделала то, что сделала. Жест показал, что ей не только мало платят, но и то, что ей нравятся тосты. Нравятся даже больше, чем чье-то восхищение.

* * *

Накануне я провела вечер в компании друзей. В разговоре коснулись и темы детей. Высказаться стремились все. Один мужчина, этакий марксист-интеллектуал, твердый сторонник бездетности, привел слова Вальтера Беньямина, справедливо заметившего, что «ненависть и дух самопожертвования питаются скорее образом порабощенных предков, чем идеалом освобождения внуков».

Разговор продолжался еще полчаса, прежде чем подружка марксиста, до того по большей части помалкивавшая, заметила: «Женщина не может просто взять и сказать, что не хочет ребенка. Она должна предложить что-то взамен, какой-то большой план или идею. Лучше, если это будет нечто великое. И еще нужно убедительно показать, какой будет дуга твоей жизни».

Дом

Я вышла из такси с чемоданом и, остановившись перед домом – моя замечательная квартирка находилась на втором этаже очень старого здания с запущенной лужайкой, – ощутила мир, покой и согласие.

От нашего первого совместного года у меня сохранилось такое воспоминание: Майлз стоял у окна в гостиной, смотрел на первый снег, потом повернулся ко мне – я лежала на диване, под одеялом и с книжкой – и поднял четыре пальца. «Четыре времени года, – сказал он, напомнив предсказание моей религиозной кузины, которая заявила как-то, что мы должны прожить вместе четыре времени года, прежде чем решим, будем ли вступать в брак. – Мы вместе четыре времени года».

В соседней комнате гудит пылесос. Майлз его починил несколько минут назад. Пылесос мы купили на прошлой неделе, и он уже сломался. А вот теперь вроде снова работает.

Только что, войдя в гостиную, я сообщила Майлзу, что на чтениях в Нью-Йорке познакомилась с женщиной, которая мне понравилась и к которой я сразу же прониклась доверием. Мы стояли у стойки бара в полутемном клубе, и она, назвав себя чуточку ведьмой и чуточку экстрасенсом, сказала, что у меня будет вагинальный ребенок и я рожу его по кармическим причинам, а не просто по собственному желанию.

«Если бы какой-то парень в баре сказал, что у меня будет «корвет», – ответил Майлз, – я не стал бы трепаться об этом направо и налево».

Прошлой ночью мне снились плохие сны. Кошмары я вижу с детства и сама не знаю почему. Может быть, они приходят, чтобы как-то уравновесить мою сознательную позицию?

нет

Я просто проклята демоном, как бы случайно?

да

Нужно ли придавать значение снам, понимать так, что они говорят о моей жизни что-то реальное?

нет

То есть они говорят только о демоне?

да

Есть ли смысл обращать внимание на сны, чтобы больше узнать о демоне?

да

Могу ли я сражаться с ним?

да

Есть ли у меня шанс на победу в борьбе с ним?

нет

Сражаюсь ли я с демоном, приносящим кошмары каждую ночь, логически и систематически?

да

Следует ли мне персонифицировать демона, приносящего дурные сны?

да

Следует ли мне сформировать ментальный образ монстра?

нет

Следует ли мне сформировать ментальный образ человеческого существа?

нет

Следует ли мне сформировать ментальный образ духа или энергии?

нет

Следует ли мне сформировать ментальный образ неодушевленного предмета?

да

Тостер?

нет

Нож или фен?