Ничего этого он мне не расскажет, да и спрашивать времени нет.

Моника Саболо

Мы подошли к викторианскому зданию из красного кирпича, отстоящему от улицы; к дому вела гравиевая дорожка. Три этажа, примерно четыре-пять спален, двойной гараж… и с первого взгляда меня поразило ощущение глубокого несчастья, исходящее буквально от всего, начиная с заросшего, полудикого сада, облупившейся краски, мертвых цветов на подоконниках…

САММЕР

Это был дом Гудвинов – точнее, трех оставшихся членов семьи.

Произведение является результатом художественного вымысла. Любые совпадения случайны.
8. Инвалид

Один из моих любимых сценаристов – Найджел Нил, создатель эксцентричного профессора Куотермасса. Он написал жутковатую пьесу под названием «Каменная лента». Суть идеи в том, что самая «ткань» дома – стены, камни, кирпичи – может поглощать и «отыгрывать» обратно различные эмоции, свидетелями которых она становилась, включая самые страшные. Я вспомнил об этом сюжете, едва переступив порог дома на Роксборо-авеню. Весьма дорогостоящий особняк – любое здание такого размера в Харроу-он-Хилл потянет на пару миллионов, – однако в холле было темно и промозгло. Судя по интерьеру, последний раз ремонт делали в прошлом веке; на протертых коврах виднелись многочисленные пятна. В воздухе пахло не то плесенью, не то сухой гнилью, а скорее всего, просто бедой, многократно прокручиваемой до тех пор, пока банк памяти не переполнился.

И вот Поэт твердит, что ты при звездах ночью Сбираешь свой букет в волнах, как в цветнике. И что Офелию он увидал воочью Огромной лилией, плывущей по реке. «Офелия», Артюр Рембо. Перевод Б. К. Лившица
Дверь открыла Джудит Гудвин, женщина среднего возраста, моложе Дайаны Каупер лет на десять-пятнадцать (на момент смерти последней). Она смотрела на нас с подозрением, как на бродячих торговцев; язык тела выражал недоверие. Ее легко представить волонтером благотворительной организации: была в ней какая-то хрупкость, надлом, словно она сама нуждалась в помощи, но знала, что никогда ее не получит. Трагедия, изменившая ее жизнь, так и осталась с ней навечно.

– Вы – Готорн? – уточнила она.



– Рад познакомиться. – Готорн протянул ей руку, и я отметил, что он снова преобразился. Жесткий с Андреа Клюванек, холодно-равнодушный с Реймондом Клунсом, здесь он словно по мановению волшебной палочки стал вежливым и любезным. – Спасибо, что согласились с нами встретиться.

Мне снится озеро. Летом, когда это произошло, тем самым летом, что осталось в моей памяти куцым набором картинок, четких и ярких, как цветные фотографии, в июле, когда наша жизнь изменилась навсегда, стояла такая жара, что рыбы поднимались из глубин Женевского озера. Сидя на берегу, мы смотрели на темные силуэты — рыбы казались нам задыхающимися чудовищами — и представляли себе их розовые отвратительные глотки.

– Проходите на кухню, я сварю кофе.



Готорн не стал объяснять, кто я такой, и, похоже, ей было неинтересно. Мы последовали за хозяйкой. В кухне оказалось теплее, но столь же уныло и запущенно. Вы замечали, как много говорят о владельцах белые предметы обстановки? Когда-то дорогой холодильник, усеянный оспинами магнитов и старых листков с рецептами и телефонными номерами, приобрел со временем желтоватый налет. Плита была заляпана жиром, а посудомойка обшарпалась от постоянного использования. Работала стиральная машинка, за стеклом плескалась мутная вода. Само помещение чистое и аккуратное, подновить бы его немного. В углу на подстилке дремала грязная веймарская легавая; при нашем появлении она завиляла хвостом.

Целых три с половиной месяца, два раза в неделю, я хожу на консультации к доктору Траубу. Он полагает — с высокой долей вероятности, — что рыбы, которые мне постоянно снятся, символизируют меня самого. Я три месяца подряд смотрю на его лоб в испарине, на залысины… Скоро, года через три-четыре, он совсем облысеет. Доктор Трауб считает, что воздуха не хватает мне.

Мы с Готорном присели за огромный сосновый стол, а Джудит Гудвин выудила из раковины кофейник, промыла под краном и занялась кофе, не переставая говорить. Судя по всему, она из тех людей, кто привык делать несколько дел одновременно.



– Что вы хотели спросить про Дайану Каупер?

Это случилось двадцать четыре года и тринадцать дней назад.

– Я так понимаю, вы уже беседовали с полицией.

Вот уже двадцать четыре года и тринадцать дней, как память моя пуста: несколько вспышек, взрыв, белый, ослепляюще-яркий, и темнота.

— Вы специалист по восточным цивилизациям?

– Коротко. – Хозяйка достала из холодильника пакет молока, понюхала содержимое и плюхнула на стол. – Они позвонили и спросили, давно ли я ее видела.



– И как, давно?


Черные липкие рыбы. Фосфоресцирующие раздавленные папоротники.


— Все, что оказало влияние на нашу цивилизацию, пришло с Востока. Но больше всего я люблю заниматься Египтом. Вы недавно упомянули в разговоре пирамиды. Я готов положить жизнь на их изучение. Едва услышав, как кто-нибудь упоминает Египет и пирамиды, я готов тут же собрать чемодан и мчаться в любую точку мира. Ну конечно, чаще всего я бывал в Каире. Люблю египетский табак, уже раз пятьдесят видел каирскую постановку «Аиды». В плавание на этой пирамиде британской цивилизации я отправился еще и потому, что здесь обещали показать спектакль по древнеегипетской пьесе «Драма мертвецов». Благодаря этому и жена моя нехотя дала согласие на поездку. Интересно, вот почему женщины так любят дорогие вещи?

Джудит обернулась и вызывающе уставилась на него.


Волосы подружек моей сестры, свободно спадающие на голые плечи, они качаются в такт движению. Девушки ищут Саммер, выкрикивают ее имя.


— Загадка.

– За последние десять лет – ни разу! – Она принялась выкладывать печенье на тарелку. – Да и с чего бы?



— Вы, как писатель, что об этом думаете?

– Вряд ли вы сильно опечалились, узнав о ее смерти, – предположил Готорн.

Во сне поверхность озера сверкает, как осколок зеркала или кусок стекла. Кажется, что вода одновременно ледяная и почти кипящая.

— Может быть, дело в том, что женщины подобны промокательной бумаге. Впитывают и носят в себе чернильные пятна.

Джудит Гудвин замерла на месте.

Мне хочется нырнуть, посмотреть, что делается там, внизу, но рыбы черны, а растения похожи на скользкие щупальца. На гибкие блестящие нити, колыхающиеся в потоке.

— А мужчины?

– Мистер Готорн, кто вы, собственно, такой?



– Я помогаю полиции в расследовании. Дело очень сложное, запутанное, вот они меня и пригласили.

— Мы, мужчины, как перо со сломанным концом: всюду брызгаем чернилами и оставляем свои следы.

Иногда в глубине я вижу Саммер, она не двигается. Ее глаза широко открыты. Она пытается что-то сказать или, может, просто вздохнуть. Ее волосы шевелятся, кажется, что они живые. Я протягиваю руку, касаюсь пальцами поверхности воды. И понимаю, что это не Саммер, а просто водоросли, которые приняли форму ее тела. А иногда — что это какое-то животное, темной тенью скользнувшее среди камней.

– Вы – частный детектив?

— Да, очень писательская мысль… Можно узнать, как вас зовут?

– Консультант.

— Извините, не представился сразу. Джек Вудбелл.

Но я знаю, что моя сестра теперь именно там.

– А ваш друг?

— Джек Вудбелл? Вы пишете детективы, не так ли?



– Я с ним работаю, – встрял я. Просто, правдиво и не требует дальнейших пояснений.

— Да, это так. Счастлив узнать, что вы обо мне слышали.

– Вы намекаете на то, что это я ее убила?


До того дня в июле, когда сестра разрешила мне пойти на пикник на берегу озера — огромные фосфоресцирующие папоротники, влажные скользкие камни — с ней и с ее подружками — каскады распущенных волос, разноцветные бикини, перламутровый лак на ногтях; смесь розового, красного и кораллового крупным планом, — я как-то не думал о ней. Почти никогда не думал, как бы дико это ни казалось.


— «Следственная машина»
[2]
 — это ведь ваша книга?

– Ни в коем случае.

Но я ее обожал. Она одна — каноническая красотка с белозубой улыбкой и невероятно светлыми волосами, принцесса, несбыточная мечта всех мальчишек — привлекает внимание на школьных фотографиях. Я же всегда стою где-то сбоку, подальше от всех, и выгляжу как законченный псих.

— Для меня большая честь…

– Вы спрашиваете, не видела ли я ее. Вы предполагаете, что я рада ее смерти…



— Это я должен сказать. Позвольте пожать вашу руку. Теперь воскресенье четырнадцатого апреля тысяча девятьсот двенадцатого года навсегда останется для меня памятным днем. Что ни говори, а в Лондоне не найдется любителя литературы, который не знал бы имени Джек Вудбелл. Мне всегда хотелось хоть раз встретиться с вами. Меня страшно интересует ваша работа.

Закипел чайник, и Джудит поспешила его выключить.

Моя сестра Саммер появилась на свет в самом начале лета.

— Я могу сказать то же самое. В том, что касается изучения пирамид, я готов принять участие в любой момент, сразу же отложив перо. Не могли бы вы немного рассказать об успехах в вашей работе?

– Что ж, по второму пункту – да, так и есть. Дайана Каупер разрушила мою жизнь, жизнь моей семьи. Секунда за рулем – и она убила моего ребенка и забрала у меня все. Я – верующая христианка, я хожу в церковь. Я пыталась ее простить, однако не стану лгать – да, я была рада, когда узнала о ее смерти. Знаю, это грех, нехорошо с моей стороны, но она заслужила смерть.

Моя сестра Саммер исчезла летом. Через три недели после дня своего рождения. В то лето, когда ей исполнилось девятнадцать лет.

— Это совсем не сложно… Но между тем стало прохладно. Если не возражаете, давайте спустимся в каюты по этой лестнице, которой гордится вся Британская империя, переоденемся и встретимся в курительной комнате на нижней палубе А. Покурим и не торопясь поговорим об исчезнувшей цивилизации.

Умолкнув, Джудит яростно набросилась на кофейник и чашки, словно вымещала на них свою злость. Поставив поднос на стол, она села напротив.



— Согласен.

– Что еще вы хотите знать?

Мама рассказывала, что, когда Саммер родилась, ее волосы — такие светлые! — казались солнечными лучиками. И хотя мама не была особой романтичной и не говорила по-английски, для дочери она выбрала имя черлидера,[1] калифорнийской поп-звезды. Имя, вызывающее в памяти цветущий луг, над которым порхают яркие бабочки. Или сверкающий корвет, режущий бушпритом волны где-то в океане.

Детективный писатель и археолог отошли от поручней верхней палубы, о которые опирались спинами. Уходя, писатель бросил взгляд на большую спасательную шлюпку, подвешенную на шлюпбалке.

– Все, что вы сможете вспомнить. Начните с несчастного случая.



– «Несчастный случай»? Вы говорите о моих детях, вообще-то. – Джудит горько усмехнулась. – Какое легкое слово – «случай», «случайность». Будто молоко пролил. Мне позвонили и сказали: «Боюсь, произошел несчастный случай». Даже тогда я подумала – какая-то неприятность дома или на работе. Я не представляла, что мой Тимми лежит в морге, а другой ребенок больше никогда не сможет жить нормальной жизнью.


Мардху, Египет — 2


Сестра и правда походила на королеву красоты из американского сериала — на одну из тех пышущих здоровьем девчонок с упругими бедрами и невероятно белыми зубами, что смотрят на тебя с экрана с лукавым прищуром в глазах, то ли грустных, то ли злых. Они, мечтая о невозможном, мучают мальчишек, рождая в их сердцах страдание или ненависть, а потом их находят в багажнике джипа где-нибудь в глубине леса.

– А почему вы не поехали с ними?

Через некоторое время мужчина пришел в сознание, и Микул, на плечо которой он опирался, довела его хижины с рыболовными снастями.

– Я была на двухдневной конференции в Вестминстере, а муж – в командировке в Манчестере. – Она помолчала. – Мы расстались. Это можно списать на «несчастный случай». Были каникулы, и мы решили отправить детей на отдых с няней. Она повезла их в Дил, к морю, – отель предлагал скидки, потому мы его и выбрали. Мальчики пришли в восторг: замки, пляжи, пещеры в Рамсгейте. У Тимми была богатая фантазия, каждый день – приключение.



Оставив мужчину отдохнуть, она быстро сбегала домой, взяла фруктов и дала ему. Еще она принесла ему козье молоко и вяленную на солнце рыбу. Ночью у мужчины немного поднялась температура.

Джудит налила три чашки кофе и предоставила нам самим добавлять молоко и сахар.

– Мэри, няня, работала у нас уже год, мы ей полностью доверяли. И хотя мы снова и снова прокручивали ситуацию в голове, ее вины тут не было. Полиция и свидетели подтвердили. Она до сих пор с нами.

Но, скорее всего, этакие патетические мысли у меня появляются потому, что ее нет. Я никогда не думал ни о чем подобном, пока наша жизнь текла как обычно, и казалось, останется такой навсегда. В те годы она была мне просто старшей сестрой, которую я обожал, — она пила холодное какао из трубочки, красила веки синими тенями. Просто сестрой, из-за которой надо мной издевались возбужденные одноклассники: «Да ладно, это правда, что ли, она — твоя сестра?!», «Эй, Васнер, хочешь сестренку-то свою?», «А тебя точно не усыновили?».

Хижина была только с трех сторон окружена сплетенными из тростника стенами, но места в ней хватило, чтобы мужчина мог лежать.

– Ухаживает за Ларри?



– Да…

Вернувшись домой, Микул без задней мысли спросила родителей, нужно ли помогать человеку, если он приплыл на остров из другого места и плохо себя чувствует, и в ответ услышала, что с незнакомцем ни в коем случае нельзя связываться — это может быть опасно, потому что неизвестно, что у него на уме. Микул удивилась, но оставить мужчину одного было невозможно. И со следующего утра ей пришлось ухаживать за ним тайно.

Слово повисло в воздухе.

Я — живое доказательство того, что можно жить, утратив тех, кого мы любим больше всего и больше всего боимся потерять, потому что без них просто развалимся на кусочки. Пока они есть, мы верим, что существуем на самом деле или, по крайней мере, что мир не так враждебно настроен к нам. А потом, когда они исчезают, иллюзия рассеивается.

– Мэри чувствует ответственность за произошедшее, – продолжала Джудит. – Когда Ларри выписали из больницы, она поняла, что не может его бросить, вот и осталась.

На следующее утро, как только оранжевые лучи солнца проникли в комнату сквозь щели между листьями тростника, Микул вскочила с постели, быстро сложила простыню, под которой спала, и, захватив фрукты, поспешила к хижине, где оставила мужчину.

Я совершенно не представляю, где она теперь находится, как не понимаю и того, куда делся тот худой и нервный четырнадцатилетний подросток, каким я тогда был. Может, они сейчас вместе в каком-нибудь параллельном мире, куда можно попасть, пройдя сквозь зеркало или поверхность воды в бассейне.

Очередная пауза. Джудит с явным усилием возвращалась в прошлое.

Добежав до места, откуда просматривалась рыболовная хижина, она увидела, что мужчина вышел наружу и расслабленно сидит на краю потока, обхватив колени руками. На левой руке у него было кольцо с синим камнем.



– В тот день ребята пошли на пляж. Хотя погода стояла хорошая, было слишком прохладно для купания, так что они просто катались на лодке. Дорога проходила рядом с пляжем, возле нее – низкий мол и променад. Дети увидели кафе-мороженое и помчались туда. Миссис Каупер должна была затормозить, времени бы хватило. Ей не следовало садиться за руль без очков! Как выяснилось позже, она даже не видела толком проезжую часть. В результате Тимми погиб на месте, Ларри от удара буквально взлетел в воздух. У него были тяжелые травмы головы, но он выжил.

— Что случилось? Не спится? — спросила Микул.

– Мэри не пострадала?

Ночью из-под воды Саммер говорит со мной. Ее рот открыт, губы трепещут, как у черных рыбин.

Мужчина испуганно обернулся.

– Ей повезло. Она рванула вперед, чтобы перехватить мальчиков, машина просвистела буквально в сантиметрах. Все это выяснилось на следствии. Миссис Каупер даже не остановилась. Потом объясняла в полиции – мол, запаниковала… Ну скажите на милость, кем надо быть, чтобы оставить на дороге сбитых детей?


Забери меня, Бенжамен, пожалуйста. Я тут, я прямо тут. Забери меня. Пожалуйста, пожалуйста.


— А, это ты!.. Привет! Не в этом дело. Я слушал шум текущей воды. Он так успокаивает душу! Утром Нил шумит не так, как вечером.

– Она поехала домой, к сыну.

Плеск воды похож на шепот.

Мужчина, конечно, был все еще слаб, но выглядел немного веселее. Микул протянула ему принесенный инжир.

– Да, верно. Дэмиэн Каупер – известный актер, гостил у нее тогда. Адвокаты заявили, что Дайана пыталась защитить не только себя, но и сына: он еще учился, и мать не хотела, чтобы его имя полоскали в прессе. Если это правда, то они друг друга стоят. В общем, она объявилась в тот же день, но лишь потому, что у нее не было выбора: на месте аварии толпилась куча свидетелей, кто-то наверняка запомнил номера. Казалось бы, судья должен был принять во внимание тот факт, что водитель скрылся с места преступления, однако ничего подобного – ее преспокойно выпустили на свободу.


Я тут.


— Вот спасибо! Благодаря тебе я чувствую себя гораздо лучше. А ты сама не будешь есть?

Джудит пододвинула мне тарелку с печеньем.



Микул решительно помотала головой.

– Нет, спасибо, – поблагодарил я, удивившись про себя: как она может спокойно уделять внимание будничным вещам во время такого тяжелого разговора? Видимо, последние десять лет Джудит Гудвин жила в тени трагедии, и для нее это стало нормой, как если бы человека годами держали в психушке и он позабыл о своем сумасшествии.

— Нет, поесть я всегда могу.

Доктор Трауб — он много улыбается, пожалуй, слишком много, и, кажется, все знает, знает, где Саммер — о, эта его улыбка, эти поджатые мясистые губы, а за ними, наверное, все секреты моего существования — доктор Трауб говорит, что это можно понять. Что я так и не сумел справиться с утратой.

– Я понимаю, что для вас это больная тема, миссис Гудвин, – продолжал между тем Готорн. – Скажите, пожалуйста, когда именно вы разошлись с мужем?

Классика, говорит доктор Трауб.

— У тебя всегда такие большие сияющие глаза! Полные любопытства, прямо смотрящие на человека без малейшей тени подозрительности… — В голосе его одновременно звучали восхищение и легкая грусть. — Ты нежна и прекрасна, как этот утренний воздух. Всегда оставайся такой. Я сейчас думал, что творится в душах жителей Гизы. В городе нет ни одного человека с такими глазами, как у тебя. Их души затуманены деньгами и жадностью. Может быть, раньше там было лучше, но сейчас они безнадежны. Если в городе человек внимательно на тебя смотрит, значит, он нацелился на содержимое твоего кармана. Эх, какое ужасное место!

– Нисколько не больная, даже наоборот. С того дня, как я взяла трубку, я больше ничего не чувствую. Наверное, так и бывает… Ты работаешь, посещаешь друзей, отдыхаешь, жизнь кажется прекрасной, и вдруг что-то происходит – а ты не веришь. На самом деле я ведь так и не поверила, даже на похоронах Тимми все ждала, что сейчас кто-то похлопает по плечу и я проснусь. Понимаете, у меня было два прекрасных близнеца, само совершенство во всех отношениях. Я была счастливо замужем, бизнес Алана процветал, мы только что купили этот дом – за год до того. Вот так живешь и не думаешь, насколько все хрупко, пока оно не разобьется… В тот день так и случилось.

Классика? Раз, и потерять сестру? Она улыбается, бегает среди травы ростом почти с нее, а потом все кончено, она не умерла или умерла — никто не знает, уже никто об этом не задумывается, никто не справился, просто так случилось. Или это сон, и она просто-напросто исчезла, скрылась за деревом — и все? И так прошло двадцать четыре года и тринадцать дней. Она там, где ветер, деревья, вода. Или где-то еще?

Мужчина вздохнул. Микул присела рядом с ним и положила руки на его колени.

Конечно, мы с Аланом винили себя в том, что нас не было рядом, что мы вообще отпустили их туда. Он тогда был в командировке в Манчестере. Ах да, я говорила… У нас и раньше возникали разногласия – в любом браке без них не обходится, особенно если растишь близнецов. А когда мы потеряли Тимми, то все пошло под откос. Мы даже ходили к семейному психологу, но в итоге пришлось смириться с неизбежным. Алан съехал несколько месяцев назад. Мы не то чтобы расстались, просто не могли больше находиться вместе.

Я соглашаюсь, жду рецепт: пароксетин,[2] 50 мг один раз в день, алпразолам,[3] 4 мг один раз в день, хотя не знаю, что это значит. Смотрю на его волосы, которые кажутся влажными, словно он только что выкупался, и которые выпадают, все больше открывая лоб, и улыбаюсь — это моя вторая натура. Доктор Трауб тоже улыбается, как будто его удовлетворило то, как повернулся наш разговор, как будто все в норме, и мы на правильном пути. Господи боже мой.

— Эй, не надо вздыхать! Держитесь бодрее!

– А где я могу его найти? Хотелось бы и с ним переговорить.

Она посмотрела мужчине в глаза. В них стояли слезы.



Джудит нацарапала что-то на листке бумаги и передала Готорну.

– Вот номер его мобильного. Можете позвонить, если хотите. Он снимает квартиру в районе Виктория, до тех пор, пока мы не продадим дом… – Она резко умолкла, словно сказала больше, чем хотела. – У него в последнее время проблемы с бизнесом, мы уже не в состоянии содержать этот дом, так что выставляем на продажу. Мы оставались только из-за Ларри, думали – ему здесь будет привычнее.

Доктору Траубу нравится, когда я рассказываю ему свои сны. Он получше устраивается в кресле и поддакивает. Ему, наверно, кажется, что я у него в руках, что он — хозяин сновидений, властитель ночи, царь глубоких вод, которые поглощают меня, и подводных лесов, что колышутся у поверхности, словно спутанные волосы.

— Хорошо, я с тобой согласен. Ты очень хорошая. Ты… Не знаю, как это сказать… Ты просто чудо. Мне очень повезло встретиться с тобой. Здесь… Как ты назвала это место… Мардху? Мардху — прекрасное место, рай на земле.

Готорн кивнул. Я всегда чувствовал момент, когда он собирается атаковать: словно кто-то взмахнул ножом у его лица и в глазах на секунду отразился хищный блеск стали.



— Лучше расскажи что-нибудь приятное.

– Вы утверждаете, что не видели Дайану Каупер. А ваш муж с ней не общался?

Но я знаю — доктор Трауб ошибается. Там никто и никогда не был. Даже я, хотя и попадаю иногда в этот мир — меня уносят темные воды, а может, это происходит в космосе: порой летом воздух становится таким плотным, что он выдавливает наши тела в надземное пространство и медленно уносит их, как бы покачивая на лодке, спокойно плывущей по течению, — даже я в этом мире лишь гость. Я просыпаюсь с привкусом металла или тины во рту, и силуэт Саммер исчезает, а вместе с ним и весь мир. Он распадается на миллионы частиц, и те скрывают время, как дождь из пепла затягивает пеленой бездонное небо, они прячут то, что было, и то, что будет, уходят в темноту, становятся пылью в ночи.

— Тебе лучше отсюда не уезжать. Если будешь так класть руки на колени мужчинам, тебя примут за проститутку.

– Мне он ничего не говорил. Да и зачем ему?

Микул с удивлением отдернула руки.

– И вы не приближались к ее дому в прошлый вторник, в день ее смерти?



– Я вам уже сказала – нет.

— Ничего, ничего, сейчас можно. Я очень рад, когда ты так делаешь. Мне сейчас хорошо. Расскажи мне про это место.

Готорн задумчиво покачал головой.

— Очень маленькое. Если идти вдоль воды, то скоро вернешься туда, откуда вышел. Показать вам? — Микул вскочила на ноги.

Это началось четыре месяца назад. В начале апреля воздух был таким прозрачным, что, казалось, я мог дотронуться до чего угодно прямо из окон моего офиса на восьмом этаже высотки банка в районе О-Вив[4] в Женеве. До фонтана буквально рукой подать — я отчетливо видел детали его трубок, воду, которая мягко пенилась и походила то ли на шампанское, то ли на гигантскую струю спермы. На выходных тут перекрасили стены, и от толстого ковра бежевого цвета шел узнаваемый приторный запах чистящего средства в ярко-синей упаковке, напоминающей о весеннем небе или о гигиеничной смерти. Окна сияли такой чистой, что казалось, их не существует. Пусть мне как-нибудь объяснят невротические мотивы борьбы с грязью, которые движут местными жителями! Можно подумать, что для них сама мысль о распаде, разложении, даже если речь идет всего лишь об отпечатках пальцев, невыносима, угрожающа, как дремучий лес, подходящий к городским воротам, где бродят дикие твари, порожденные самой тьмой.

– Однако вы были в Южном Кенсингтоне.

— Да, я бы с радостью, но сейчас ничего не выйдет. Сил наберусь, тогда…

– Прошу прощения?

Комнату наполнял химический аромат, нездоровый и стойкий запах краски. Я смотрел на небо, прозрачное, как сердце какого-нибудь бога, на перегородки моего кабинета, которые казались сделанными из хрупкого до отвращения материала. Из папье-маше? Из крошек и птичьих косточек? А потом пол заходил ходуном, комната начала крутиться над зеркальной поверхностью озера, и я увидел на мгновение, как в нем отразился весь мир.

— Ладно, когда поправитесь. А как ваше имя?

– В половине пятого вы вышли из станции метро «Южный Кенсингтон».

— Имя? А, мое имя? Если я его назову, ты можешь удивиться, ты ведь его, наверное, знаешь… Или постой, возможно, здесь оно и неизвестно. Мизор… Слышала когда-нибудь?

– Откуда вы знаете?



Микул покачала головой. Мужчина рассмеялся.

– Вас зафиксировали камеры. Вы будете это отрицать?

Мама идет мимо большой лестницы нашего дома на берегу озера в Бельвю.[5] Запах свежей краски заполняет мне легкие. Этот запах. Он везде, в каждом помещении: в шести спальнях, двух смежных гостиных, на кухне, на двойной монументальной лестнице. Все будет хорошо, говорю я себе, и смотрю, как мама улыбается. Папа тоже улыбается, рукава его рубашки закатаны, он машет друзьям, которые подходят к берегу на моторной лодке: красивые молодые женщины в купальниках, мужчины, похожие на папу, сильные, веселые. Один стоит у штурвала, воротник его рубашки расстегнут, он курит сигару. Они причаливают к мостику, что ведет прямо в сад, прыгают на берег, нависающий над небольшой каменной стеной, поросшей черным мхом, который рассыпается в руках. Проходят под металлическими сводами маленького музыкального павильона, где Саммер обожает играть, шепчась сама с собой; в руках у них бутылки вина и банные полотенца, они идут босиком, их волосы влажны от купания.

— Не надо так энергично качать головой. А имени фараона ты тоже не знаешь? Ха-ха-ха! Какое замечательное место! Мое имя Дикка.

– Разумеется, нет! А что, там и вправду живет Дайана Каупер?



— Дикка? Красивое имя.

Готорн промолчал.

— Правда? А мне самому не нравится.

– Я и понятия не имела, думала, она все еще в Кенте. Да, я ходила за покупками на Кингс-роуд. Риелтор просил купить кое-что для дома, слегка оживить обстановку. Я заходила в мебельные магазины.

Папа торжествующе улыбается, гордится своей мужественностью, мама светится от счастья, ее платье почти прозрачное. Рядом Саммер, в шортах и майке, с волосами, забранными в конский хвост на самой макушке, ее волосы струятся по спине, она — нежная копия мамы. Все трое счастливы. Как же я их люблю, Господи, сердце мое сжимается, ком в горле, это моя семья… Они прекрасны, куда красивее гостей на лужайке, хотя приглашенные впечатляют: у девушек длинные гладкие ноги, одежда почти не скрывает их тела, у мужчин расстегнуты рубашки, искрятся бокалы в руках. Длинный стол, установленный в саду под тополем, чьи ветки касаются озерной глади так, что кажется, воду мутит широкая сеть, застелен льняной скатертью. На накрытом столе и в волосах — принесенные ветром крошечные пушинки — семена-парашютики луговых цветов. На маленьком пляже кто-то бросает хлеб уткам, те подплывают и мрачно крякают. Девушки в бикини тоненько вскрикивают в ответ, звучит их притворно-испуганный смех; они стоят босиком на гальке и словно готовятся прикоснуться к неизведанному. Появляется лебедь в маслянистом оперенье, он скользит по воде, уставившись черными глазами на Саммер. Моя сестра делает шаг навстречу ему, за ней следуют молодые женщины со светящейся кожей, но королева этого водного народца — она, и лебедь — ее творение, кажется, он ее слушается. Он поводит гибкой шеей в такт движению узких ладоней Саммер, и она смеется. Ее лицо сияет так, словно на нее направлен свет прожекторов.

— Дикка, расскажи про город.

Мне это показалось неубедительным. Дом порядком обветшал, а денег у Джудит Гудвин явно не было – потому и продавала. Неужели она думает, что несколько дорогих предметов мебели исправят положение?

— Про город? В городе все пересохло. Все пересохло добела. Все черствое, как души живущих там людей. Это и самое прекрасное место на земле, и самый ужасный ад. В центре города стоят иссушенные каменные дворцы. Входы занавешены разноцветными полотнищами от солнца, а внутри в полумраке женщины пьют чай.

– А ваш муж не упоминал, что он писал миссис Каупер?

Мне семь лет, и я тоже счастлив, хотя ступни мои проваливаются в лужайку, как в мокрый ковер, и эта лужайка — мой заклятый враг. Не только потому, что я уверен — это лишь плывущее по озеру травяное покрывало, которое, не выдержав нашего веса, однажды уйдет из-под ног, и мы провалимся в глубину, а еще и потому, что мама, продолжая весело улыбаться гостям, хмурит брови, заметив, как я испачкался, и закуривает сигарету. На маминых губах теперь другая улыбка — она похожа на влажный воздух, который постепенно проникает под одежду, незаметный, как сквозняк, и пробирается под кожу.

— Здорово! А женщины эти красивые?

– Писал ей? Нет, я не знала. Спросите у него сами.



— Некоторые из них. Знатные женщины носят белые одежды и танцуют под музыку, которую исполняет оркестр из невольников. — Мужчина соединил ладони и немного изогнул туловище, показывая, как это выглядит.

– А Ларри?

— Я тоже немного умею танцевать.

Вот так это началось в начале апреля. И когда доктор Трауб спросил меня, одновременно делая пометки — у меня всегда складывается впечатление, что он, на самом деле, ничего не записывает или записывает на каком-то несуществующем языке, — не случилось ли тогда что-то, скажем, некое событие, ставшее «отправной точкой», тем, что могло привести к «паническим атакам» — так он называет трещину, что, открываясь внутри меня, заставляет судорожно глотать воздух под грохот обезумевшего сердца, смотреть на темные пятна, что зарождаются во внешних уголках глаз и несутся к небу (летучие мыши? птеродактили?), и испытывать усталость вместе с желанием сбежать, не имея на это сил, — я, ужасаясь идиотизму собственного ответа, просто сказал: «Мой кабинет перекрасили».

Хозяйка дома заметно напряглась, и Готорн торопливо продолжил:

— У тебя наверняка очень хорошо выходит… А мужчины пьют вино и мечтают о войне с соседними нубийцами.



– Вы сказали, что он живет с вами?

— О войне?

Доктор Трауб смерил меня ничего не выражающим взглядом.

– Да.

– А он не мог с ней видеться?

Но я был уверен: он знал, кто я такой. Знал мою фамилию: Васнер. Ее слышали все. Всем известно про наши взлет и падение. Мы стали притчей во языцех, мы несем семейную историю как развернутое знамя, похожее на кусок луны дождливой ночью. Но мы стараемся об этом не думать. И не говорить. Мы делаем вид, что не замечаем чужих пытливых глаз, в которых светятся интерес и жалость. На нас смотрят так, словно пытаются что-то прочитать и понять по нашим лицам и походке, часто нарочито расхлябанной. Мы живем как в тумане, возможно, мы и сами сотканы из тумана.

— Да, о войне, об убийстве. Такая глупость! Но вот это и есть город. Если какое-нибудь место процветает, людям в другом месте тоже начинает этого хотеться. Нет сомнения, пройдут тысячи лет, а люди будут делать это снова и снова.

Джудит задумалась, и на мгновение мне показалось, что нас попросят уйти, однако она ответила спокойно:



— Они договариваются, как не проиграть войну?

– Мистер Готорн, как вам должно быть известно, мой сын получил тяжелые травмы мозга в височной и затылочной долях, отвечающих за память, речь, эмоции и зрение. Сейчас ему девятнадцать, но он больше никогда не сможет жить нормальной жизнью. У него проблемы с краткосрочной памятью, афазия[12] и неспособность сконцентрироваться; ему необходим постоянный уход.

— Воспоминания, связанные с запахами, могут нахлынуть на человека с удивительной силой. Между памятью и запахами существует необъяснимая связь.

Пауза.

— Не только. Победят или проиграют, не в этом дело. Они беспокоятся, чтобы на войне не появились герои.

Мягкий голос доктора Трауба навевал желание все бросить и нырнуть в горячую ванну.

– Он выходит из дома только в сопровождении взрослых. Любые предположения о том, что он мог заговорить с миссис Каупер или причинить ей вред, смешны и даже оскорбительны.

— Герои? Почему?

Но я промолчал.

– И тем не менее перед смертью миссис Каупер отправила весьма странное сообщение. Если я правильно ее понял, она утверждает, что видела вашего сына.

— Тебе не понять. Все боятся, что кто-нибудь из друзей станет героем. Если появится герой, его вот так заколачивают в ящик и сбрасывают в Нил.

Образ Саммер колыхался между нами в бледном свете комнаты — волосы, похожи на длинные шелковистые нити, распущены. Число этих нежнейших нитей с каждым днем росло, и, оплетая нас подобно невидимой паутине, они незаметно поймали нас в свою сеть.

– Значит, вы ее неправильно поняли.

— Как же так?!



– Она выражалась довольно ясно. Вам известно, где был ваш сын в прошлый вторник?

— В который уже раз праздновали победу над нубийцами, все обнимались… И я тоже. Я уже был сыт по горло пением и танцами восточных красавиц, редкими нубийскими винами. Наверное, когда-нибудь с Нубией будет большая война. Не то время, чтобы постоянно праздновать.

– Разумеется! Он был наверху. Он и сейчас там. Ларри нечасто выходит из комнаты, и его всегда сопровождают.

Мы вели невидимую войну на протяжении нескольких недель. Я уставал все больше и больше. Мне пришлось признаться доктору Траубу в том, что, несмотря на прием пароксетина и алпразолама, я больше не могу ходить на работу и не выполняю утренних установок — не дышу, не расслабляюсь, не смеюсь над собой. Чувство, что я погружаюсь в трясину, настигает меня, стоит мне ступить на ковер, который лежит в коридоре, ведущем к моему кабинету, и тогда сердце начинает колотиться, как птичка в клетке, я задыхаюсь. А эта краска! Ее запах проникает всюду, он выпускает наружу влажный туман и погружает все в белую мутную воду, где плавают прозрачные микроорганизмы, нежные, словно кружево.

В это время один знатный человек по имени Меф, войдя в зал, повелел рабам внести редкостной красоты ящик. Его крышку и четыре стенки украшала прекрасная резьба и роспись. Меф сказал, что он велел изготовить ящик своему любимому резчику, чтобы преподнести фараону, но сегодня передумал и решил подарить его тому, кто точно поместится в ящике.

Дверь за нашими спинами открылась, и в кухню вошла молодая черноволосая женщина с пухлым лицом, одетая в джинсы и свободный свитер. Я сразу понял, что это Мэри О’Брайан, судя по строгому виду и повадкам няни. Ей было около тридцати пяти; значит, на момент аварии – не больше двадцати пяти.

Все по очереди ложились в ящик, но кому-то он был великоват, кому-то маловат. Подошла моя очередь. Я лег, и ящик оказался мне точно по размеру, как будто делался на заказ. И тут Меф, тряся животом, закричал: «Дикка, этот ящик твой!»

Постепенно запах краски заполнил здание целиком. С каждым днем он отвоевывал новые территории. В последнее время я начинал его чувствовать, как только входил в центральный холл, сразу за стеклянными дверями, и планктон повисал в пространстве, заслоняя лица администраторов и металлические позолоченные буквы настенной вывески нашего банка.

– Извини, Джудит, – произнесла она с явным ирландским акцентом. – Я не знала, что у тебя гости.

Крышку мгновенно закрыли и забили гвоздями. Это был спектакль, в котором участвовали все они. Затем ящик отвезли к верховью Нила и сбросили в воду. Но что-то пошло не так, и ящик приплыл сюда, где ты меня и спасла.



– Ничего, Мэри. Это мистер Готорн и…

— Вот ведь как ужасно поступили эти люди!

– Энтони, – представился я.

Доктор Трауб никогда не говорил о Саммер. Он не произносил ее имени. Так поступали почти все, кого я встречал на протяжении двадцати четырех лет, — они более или менее талантливо разыгрывали передо мной роли людей безучастных.

— Наверное, все хотели, чтобы я исчез. Ведь ящик подошел мне не случайно. Его специально сделали по моей мерке. Прогнившие сволочи… М-м, какой вкусный инжир!
* * *

– Они задают вопросы о Дайане Каупер.

Мужчина был молод и быстро пошел на поправку. На следующее утро Микул с опаской проводила Дикку к жителям деревни, но она боялась зря — те встретили его доброжелательно и собрались вокруг.

– А… – Мэри помрачнела и покосилась на дверь, явно жалея, что пришла.

Первое время меня удивляло, что никто не говорил о ее исчезновении, хотя цветные фотографии — сестра с забранными волосами, в яркой блузке, лицо окутывает бледное сияние — висели повсюду в городе. Казалось, фраза «Пропала девушка», напечатанная непропорционально крупными буквами над номером нашего телефона, говорила сама за себя. Такая простая, почти наивная в своей простоте фраза, как будто волноваться не о чем — просто куда-то подевалась легкомысленная соседка по парте, и к этому совершенно нечего добавить. Даже приметы Саммер казались описанием красавицы на каникулах: метр семьдесят один, пятьдесят четыре килограмма, 38-й размер ноги, блондинка, светлая кожа, веснушки на лице и руках; была одета в джинсовые шорты, белую футболку, с собой кожаная плетеная сумка через плечо и наушники; отличительные черты: три родинки на шее в форме треугольника.

– Они, наверное, и с тобой захотят поговорить.

Дикка обладал даром располагать к себе людей и к тому же был хорошим собеседником, поэтому сразу же сделался знаменитостью. Все жители деревни собирались послушать его рассказы о далеком городе Гиза, играли на музыкальных инструментах приветственные мелодии. Трое молодых ребят разыгрывали спектакль, большинство мужчин и женщин пели хором, девушки танцевали. Микул, умелая танцовщица, танцевала вместе со всеми. Дикка, прихлебывая чай, хлопал в ладоши, хохотал и радовался всему.

Никто, ни одна живая душа не относилась всерьез к нашей потере. Чтобы досконально обследовать местность между домом и лесом, где испарилась моя сестра, привлекли учеников из полицейского колледжа, словно для профессионалов, для взрослых, дело было недостаточно весомым. Когда эти парни с угревой сыпью на разрумянившейся коже, с первым пробивающимся над губой пушком — все они могли бы быть влюблены в Саммер и старались бы привлечь ее внимание нарочито громким смехом на яркой лужайке в каком-нибудь парке или играли бы мускулами, гоняя мяч перед зданием университета, — собрались в нашем саду, казалось, их синяя полицейская форма не имеет ничего общего с настоящей, вообще все поиски — понарошку.

Та кивнула.

Ему выделили гостевой домик возле причала. Некоторое время он там жил, по утрам плавал вместе с рыбаками на их лодках, помогая ловить рыбу, но в конце концов сел на один из причаливших к острову кораблей и уплыл в город.

– Я все расскажу, хотя, Бог свидетель, я повторяла это миллион раз.

Прощаясь, Дикка снял с безымянного пальца левой руки кольцо с синим камнем и протянул его Микул.

Невысокий брюнет в мокрой от пота обтягивающей рубашке-поло дал понюхать собаке топ телесного цвета, принадлежавший сестре, — ткань в его руках казалась куском сорванной кожи — и все выстроились в цепь на дороге и вдоль озера. Я расстроился, разозлился, вышел из себя — мне чудилось, что эти ребята крадут что-то важное у меня…

Мэри присела за стол. Судя по всему, она жила в доме так давно, что чувствовала себя на равных с Джудит. Последняя, однако, почему-то встала и отошла в другой конец кухни. Нет ли между ними скрытой неприязни?

— Я первый раз в жизни встретил такую симпатичную девушку, как ты, — сказал он. — Думаю, лучше тебе не ездить ни в какую Гизу, но если все-таки очень захочется приехать, навести там меня. У меня самый большой дом в городе, ты его легко найдешь. Охране у входа скажи, что хочешь встретиться со мной, и покажи это кольцо. Я обязан тебе жизнью. Это кольцо теперь твое.

Они вернулись глубоко вечером — лица пусты, под глазами залегли тени.

– Итак, чем могу помочь?

Сказав это, он пожал Микул руку, обнял за плечи и поцеловал. Затем, грустно помахав рукой, поднялся на корабль и уплыл вниз по течению.

Никаких следов. Ничего.

– Расскажите, что произошло в тот день, – попросил Готорн. – Я понимаю, вам уже не раз приходилось повторять одно и то же, но нам могут быть полезны мельчайшие детали.

– Хорошо.

Парни уехали, загрузившись в машины по четверо в каждую, и я представлял, как они прямиком направились в один из баров в Старом городе и заказали по пиву. И там, под хмельком, красуясь в своей новенькой полицейской форме, они видели смутный силуэт девушки, скрючившейся за каким-нибудь кустом, с запутавшимися в ветках волосами. Розовая футболка в собачьей пасти…

Мэри сосредоточилась. Джудит внимательно наблюдала за ней.


На корабле — 2


– Мы возвращались с пляжа. Я пообещала купить мальчикам мороженое. Мы остановились в «Ройяле», совсем недалеко от пляжа. Мальчикам было велено переходить дорогу только за руку со мной, и они всегда слушались, но в этот раз слишком устали и плохо соображали. Увидели кафе-мороженое и рванули, не подумав.

Несколько дней или, может, несколько недель атмосфера вокруг нас казалось наэлектризованной. Без конца звонил телефон, заходили друзья семьи, приносили корзины с фруктами, домашнюю выпечку, иногда даже свежепойманную щуку, которая потом неделями жутко скалилась в холодильнике.

В воскресенье 10 апреля 1912 года «Титаник» вышел из английского порта Саутгемптон и, зайдя вечером того же дня во французский Шербур, 11 апреля прибыл в Куинстаун в Ирландии. Отсюда началось его первое плавание через Атлантику, в Нью-Йорк. Уже четыре дня оно проходило без каких-либо происшествий. Командовал кораблем капитан Эдвард Смит, ветеран, за плечами которого были сотни трансатлантических рейсов.

Я побежала за ними, пытаясь догнать, схватить, но тут из-за угла показалась машина – серебристая «Тойота». Я была уверена, что водитель затормозит… Я не успела их остановить. От удара Тимми упал, а Ларри подбросило вверх – я думала, он пострадал больше…

Иногда появлялись подруги сестры: собирались в саду, курили, держась за руки; в их глазах читалось волнение, разноцветные платья горели в летних лучах. Иногда одна с мокрыми от слез глазами бессильно опускалась на стул, и тотчас ее окружали подруги — склонялись, шептали слова поддержки — и над заплаканным лицом струились светлые, темные и каштановые локоны. Девушки походили на молодых ланей, окруживших раненую сестрицу, чтобы скрыть ее от посторонних глаз.

Она покосилась на хозяйку.

Писатель Джек Вудбелл не торопясь поднялся по роскошной главной лестнице в носовой части корабля. Верхняя часть лестницы, выходящая на палубу А, вызывала совершенный восторг. Сверху ее накрывал белый купол, спроектированный таким образом, чтобы днем пропускать свет снаружи. Стены и колонны изготовлены из самого лучшего дуба. Поручни и портал лестницы покрывала искусная резьба, с часами в центре. Ажурная нижняя часть поручней выполнена из металла. На первой ступени лестницы стояли бронзовые скульптуры мальчиков с фонарями в поднятых руках.

Забегали и юноши в бермудах; мать с ничего не выражающей улыбкой носила им напитки. Они нервничали. Как-то вечером я заметил двоих, устроившихся на мостике: они сидели и болтали ногами. Я подошел и учуял характерный сладковатый запашок. В темноте были видны красный огонек самокрутки и смутный силуэт приближающейся матери. От ужаса мне свело плечи, но мама просто протянула им что-то, скорее всего, колу или легкий коктейль, немного постояла, а потом зашагала обратно к дому. Казалось, она скользит по траве, а ночь вокруг становится яснее, будто мама сама излучает свет. Я совершенно не представлял, что она чувствовала в то время, и от этого мир вокруг становился еще неуловимее, еще ужасней.

– Прости, Джудит, что повторяю все это…

Такое роскошное убранство вряд ли можно встретить даже в самых дорогих домах Лондона. В будущем, когда этот корабль отслужит свой срок, все эти скульптуры попадут в Британский музей как выдающиеся произведения британского искусства первой половины ХХ века. Так думал Вудбелл, поднимаясь по лестнице.