— Это понятно. Однако я по-прежнему являюсь членом правления, хоть и пассивным, довольно крупного концерна. Нам тоже надо где-то размещать рекламу. Давай поговорим об этом позже. Если хочешь поужинать…
— Нет. Я хочу устроиться, сходить в магазин и осмотреться. Завтра съезжу в Хедестад и куплю себе зимнюю одежду.
— Хорошая мысль.
— Мне бы хотелось, чтобы вы перенесли архив с материалами о Харриет ко мне.
— Обращаться…
— С величайшей осторожностью — я понимаю.
Микаэль вернулся в гостевой домик, стуча зубами от холода. Закрыв за собой дверь, он посмотрел на термометр за окном. Тот показывал минус пятнадцать градусов, но Микаэль не мог припомнить, чтобы когда-либо так промерзал, как после этой двадцатиминутной прогулки.
Следующий час он посвятил обустройству в комнатах, которым на ближайший год предстояло стать его домом. Одежду из чемодана он развесил и разложил в шкафу спальни, туалетные принадлежности отправились в чулан-ванную. Из второго чемодана, на колесиках, он извлек книги, компакт-диски и проигрыватель, блокноты, миниатюрный портативный диктофон «саньо», маленький сканер «микротек», цифровой фотоаппарат «минолта» и все остальное, что могло понадобиться в этой годичной ссылке.
Книги и компакт-диски Микаэль поместил на книжной полке в кабинете, рядом с двумя толстыми папками, содержавшими материалы о Хансе Эрике Веннерстрёме. Толку от этих материалов не было, но расстаться с ними он не мог. Этим двум папкам предстояло каким-то образом непременно сыграть роль кирпичиков в строительстве его дальнейшей карьеры.
Под конец он открыл сумку на ремне и выложил на письменный стол свой ноутбук. Затем замер и огляделся с идиотским выражением лица. Вот они, прелести сельской жизни. До него внезапно дошло, что ему неоткуда взять интернетовский кабель. Тут не было даже телефонной розетки, чтобы подсоединить старенький модем.
Микаэль вернулся на кухню и со своего мобильного телефона позвонил в компанию «Телия». После недолгого разбирательства ему удалось заставить кого-то поднять заказ, сделанный Хенриком Вангером на адрес гостевого домика. Он спросил, позволяет ли мощность проводки установить ADSL, и получил ответ, что это можно сделать через реле в Хедебю и что установка займет несколько дней.
К тому моменту, когда Микаэль привел все в порядок, часы показывали уже начало пятого. Он снова надел толстые шерстяные носки, обул сапоги и натянул дополнительный свитер. У дверей он остановился; ключей от дома ему не дали, а его стокгольмские инстинкты восставали против того, чтобы оставить входную дверь незапертой. Он вернулся на кухню и принялся открывать ящики. Под конец ему удалось найти ключ на гвоздике в кладовке.
Столбик термометра опустился до минус семнадцати градусов. Микаэль быстро перешел через мост, миновал церковь и поднялся в гору. Магазин «Консум» располагался удобно, метрах в трехстах. Микаэль доверху наполнил большие бумажные пакеты основными продуктами и, оттащив их домой, снова перешел через мост. На этот раз он остановился возле «Кафе Сусанны». Женщине за прилавком было лет пятьдесят. Поинтересовавшись, ее ли зовут Сусанной, Микаэль представился и пояснил, что в дальнейшем, вероятно, станет тут постоянным посетителем. Кроме него, в кафе никого не было, и, когда он заказал бутерброд и купил хлеб и плетенку, Сусанна угостила его кофе за счет заведения. Прихватив с газетной стойки «Хедестадс-курирен», он сел за столик с видом на мост и подсвеченную церковь. В темноте это зрелище напоминало рождественскую открытку.
Чтение газеты заняло примерно четыре минуты. Единственной интересной новостью оказалось краткое сообщение о том, что местный политик по имени Биргер Вангер (Народная партия) хочет создать в Хедестаде «ИТ-Техцентр» — центр развития информационных технологий. Микаэль просидел в кафе полчаса, пока в шесть часов не пришла пора закрывать заведение.
В половине восьмого Микаэль позвонил Эрике, но услышал лишь, что абонент недоступен. Он сел на кухонный диван и попробовал читать роман, являвшийся, согласно тексту на обратной стороне обложки, сенсационным дебютом какой-то юной феминистки. Произведение рассказывало о попытках писательницы разобраться в своей сексуальной жизни во время поездки в Париж, и Микаэль задумался, стали бы его называть феминистом, если бы он в свойственном гимназистам тоне написал роман о собственной сексуальной жизни. Вероятно, нет. Микаэль купил этот роман, потому что издательство превозносило дебютантку, называя ее новой Кариной Рюдберг,
[34] но быстро убедился в том, что восторженные характеристики не соответствуют действительности, как в отношении стиля, так и содержания. Через некоторое время он отложил книгу и стал вместо нее читать приключенческую повесть о Хопалонге Кассиди,
[35] напечатанную в журнале 50-х годов.
Каждые полчаса доносился краткий приглушенный удар церковного колокола. По другую сторону дороги светились окна дворника Гуннара Нильссона, но разглядеть в доме кого-нибудь из людей Микаэлю не удавалось. У Харальда Вангера было темно. Около девяти часов через мост проехала машина и скрылась в стороне мыса. В полночь подсветку фасада церкви погасили. В этом явно и заключалась вся ночная жизнь Хедебю в пятницу в начале января. Кругом царило поразительное безмолвие.
Микаэль вновь попытался позвонить Эрике, но попал на ее автоответчик, предлагавший оставить сообщение, что Микаэль и сделал. А потом погасил свет и лег спать. Последнее, о чем он подумал, перед тем как заснуть, это что в Хедебю ему грозит опасность совершенно одичать.
Удивительно было проснуться в абсолютной тишине. Микаэль полностью очнулся от глубокого сна буквально за долю секунды, после чего просто лежал и прислушивался. В комнате было холодно. Повернув голову, он посмотрел на часы, которые положил на табуретку возле кровати. Они показывали восемь минут восьмого — он никогда не был «жаворонком» и обычно с большим трудом выплывал из сонных грез с помощью как минимум двух будильников. Теперь же он проснулся сам и чувствовал себя совершенно отдохнувшим.
Микаэль поставил воду для кофе, а затем встал под душ. Забавно было представить, как он сейчас выглядит со стороны. Неплохой бы получился заголовок: «Калле Блумквист — ученый-путешественник в глуши».
При малейшем прикосновении смеситель переключался с подачи ледяной воды на кипяток. На кухонном столе не хватало утренней газеты. Масло полностью замерзло. В ящике с ножами и вилками отсутствовала сырорезка. На улице по-прежнему была кромешная тьма. Термометр показывал минус двадцать один градус. Начиналась суббота.
Остановка автобуса, идущего в Хедестад, находилась прямо напротив «Консума», и Микаэль начал свою деятельность в ссылке с задуманного вчера похода по магазинам. Выйдя из автобуса напротив вокзала, он прогулялся по центру города и купил теплые зимние ботинки, две пары кальсон, несколько теплых фланелевых рубашек, добротную удлиненную зимнюю куртку, теплую шапку и утепленные перчатки. В «Магазине техники» он нашел маленький переносный телевизор с телескопической антенной. Продавец заверил, что ему удается ловить в Хедебю, по крайней мере, центральные шведские каналы, и Микаэль пригрозил, что потребует деньги обратно, если у него ничего не выйдет.
Он зашел в библиотеку, обзавелся читательским билетом и выбрал себе два детектива Элизабет Джордж. В канцелярском магазине он купил ручки и блокноты. А еще приобрел спортивную сумку, чтобы было в чем донести покупки.
Под конец он взял пачку сигарет и, не открывая, сунул в карман куртки. Курить Микаэль бросил десять лет назад, но иногда в нем просыпалась тяга к никотину. Напоследок он посетил оптика, у которого заказал новые контактные линзы и раздобыл жидкость для их хранения.
Около двух часов он вернулся в Хедебю и как раз занимался отрыванием ценников от новой одежды, когда услышал, что открывается входная дверь. Светловолосая женщина лет пятидесяти, переступая через порог, постучала о дверной косяк кухни. В руках она держала поднос с бисквитом.
— Здравствуйте, я хотела только вас поприветствовать. Меня зовут Хелен Нильссон, и я живу через дорогу. Значит, мы будем соседями.
Микаэль пожал ей руку и представился.
— Я видела вас по телевизору. Так приятно, что в гостевом домике теперь по вечерам будет гореть свет.
Микаэль поставил кофе — Хелен запротестовала, но тем не менее уселась за кухонный стол. Она покосилась в окно:
— Вон идет Хенрик с моим мужем. Вижу, вам понадобились какие-то коробки.
Снаружи как раз остановились Хенрик Вангер и Гуннар Нильссон с тележкой, и Микаэль поспешил на улицу, чтобы поздороваться и помочь занести в дом четыре большие коробки. Затем их оставили на полу возле железной печки, а Микаэль достал кофейные чашки и разрезал принесенный Хелен бисквит.
Гуннар и его жена были приятными людьми. Их, казалось, не слишком занимало, зачем Микаэль находится в Хедестаде, — похоже, им хватало объяснения, что он работает на Хенрика Вангера. Микаэль понаблюдал за отношениями между Нильссонами и Хенриком Вангером и отметил, что в них нет натянутости и незаметно резкой грани между господами и слугами. Гости спокойно беседовали о делах в селении, вспоминали человека, построившего нынешнее жилище Микаэля. Супруги Нильссон поправляли Вангера, когда ему изменяла память, а тот за это рассказал смешную историю о том, как Гуннар Нильссон однажды вечером по пути домой обнаружил, что местный недоумок с другой стороны моста пытается вломиться в гостевой домик через окно; он подошел и спросил недоразвитого взломщика, почему бы ему не воспользоваться незапертой дверью. Гуннар недоверчиво оглядел новый маленький телевизор и пригласил Микаэля приходить к ним по вечерам, если ему захочется посмотреть какую-нибудь программу — у них имеется спутниковая антенна.
После ухода Нильссонов Хенрик Вангер задержался не долго. Старик хотел предоставить Микаэлю возможность самому разбираться с архивом и пригласил приходить и задавать вопросы, если возникнут проблемы. Микаэль поблагодарил и заверил, что все образуется.
Снова оставшись в одиночестве, Микаэль занес коробки в кабинет и приступил к изучению их содержимого.
Хенрик Вангер проводил частное расследование исчезновения внучки своего брата в течение тридцати шести лет. Микаэлю было трудно определить, являлся ли такой интерес результатом одержимости или же с годами это стало для старика чем-то вроде интеллектуальной игры. Однако было совершенно очевидно, что старый патриарх подошел к делу с систематичностью археолога-любителя — документы почти полностью заняли семь метровых полок.
Основу собрания составляли двадцать шесть толстых папок, содержавших материалы полицейского дела об исчезновении Харриет Вангер. Микаэлю было трудно себе представить, чтобы исчезновение обычного человека породило такой объемистый следственный материал. С другой стороны, Хенрик Вангер, несомненно, обладал достаточным влиянием, чтобы заставить полицию Хедестада отработать каждый мыслимый и немыслимый след.
Помимо полицейских материалов имелись еще подборки статей, фотоальбомы, карты, сувениры, информационные брошюры о Хедестаде и предприятиях концерна «Вангер», дневник самой Харриет Вангер (в котором, однако, было не слишком много страниц), школьные тетради, медицинские справки и разное другое. Тут присутствовало также по меньшей мере шестнадцать переплетенных томов формата А4, по сотне страниц в каждом. Эти тома составляли журнал хода расследования, принадлежащий руке Хенрика Вангера. Здесь патриарх аккуратным почерком записывал собственные размышления, бесплодные идеи, тупиковые концепции и наблюдения. Микаэль немного полистал тома наугад. Текст напоминал художественное произведение, и Микаэлю пришло в голову, что перед ним чистовик, написанный на основе многочисленных старых блокнотов. Под конец он дошел до десятков папок с материалами о разных членах семейства Вангер; здесь страницы были машинописными и явно собирались в течение долгого времени.
Хенрик Вангер вел дело против собственной семьи.
Около семи Микаэль услышал настойчивое мяуканье и открыл входную дверь. Рыжевато-коричневая кошка стремительно проскользнула мимо него в тепло.
— Я тебя понимаю, — сказал Микаэль.
Некоторое время кошка обнюхивала дом. Микаэль налил в блюдечко немного молока, которое гостья не без удовольствия вылакала. Затем она запрыгнула на кухонный диван и свернулась в клубочек, явно не собираясь отсюда уходить.
Когда Микаэль разобрался в материале и расставил все по полкам в понятном ему порядке, на часах было уже начало одиннадцатого. Он вышел на кухню, поставил вариться кофе и сделал два бутерброда. Кошку он угостил кусочком колбасы и печеночным паштетом. За весь день Микаэль ни разу толком не поел, но почему-то не чувствовал особого аппетита. Выпив кофе, он достал из кармана куртки сигареты и вскрыл пачку.
Потом он прослушал сообщения на мобильнике; Эрика на связь не выходила, и он попробовал ей позвонить, но снова услышал только автоответчик.
В качестве одного из первых шагов своего частного расследования Микаэль отсканировал карту острова Хедебю, которую одолжил у Хенрика Вангера. Пока в памяти еще сохранились имена, услышанные от Хенрика во время вчерашней экскурсии, Микаэль вписал на свою карту, кто в каком доме живет. Он быстро обнаружил, что клан Вангеров представляет собой весьма обширную галерею образов и потребуется время, чтобы выучить, кто есть кто.
Около полуночи Микаэль надел теплую одежду и новые ботинки и пошел прогуляться через мост. Он свернул на дорогу вдоль берега, пониже церкви. Пролив и старая гавань были покрыты льдом, но немного дальше Микаэль увидел темную полосу открытой воды. Пока он там находился, подсветку фасада церкви погасили, и его окружила темнота. Стоял мороз, и все небо было усыпано звездами.
Внезапно Микаэля охватило страшное уныние. Он просто не мог понять, как умудрился позволить Хенрику Вангеру уговорить себя взяться за это дурацкое дело. Эрика была права: это пустая трата времени. Ему следовало бы сейчас находиться в Стокгольме — например, в постели с Эрикой — и вовсю строить планы войны против Ханса Эрика Веннерстрёма. Но и тут он не чувствовал особого энтузиазма, поскольку не имел ни малейшего понятия, как браться за это дело. Случись это днем, он пошел бы к Хенрику Вангеру, разорвал контракт и уехал домой. Но с холма возле церкви он мог убедиться, что в усадьбе Вангера уже темно и тихо. От церкви ему были видны все строения этой стороны острова. В доме Харальда Вангера тоже было темно, зато горел свет у Сесилии Вангер, на ближайшей к мысу вилле Мартина Вангера и в доме, который сдавался. В лодочной гавани светился продуваемый домик художника Эушена Нормана, и из его трубы бил мощный фонтан искр. Горел свет и на верхнем этаже кафе, и Микаэль подумал с интересом, живет ли там сама Сусанна и если да, то есть ли с ней кто-нибудь.
В воскресное утро Микаэль спал долго и проснулся в полной панике оттого, что гостевой домик содрогался от невероятного гула. Через секунду он пришел в себя и сообразил, что слышит церковные колокола, зовущие к мессе, и, следовательно, уже почти одиннадцать часов. Он чувствовал себя вяло и потому еще немного полежал. Только когда возле двери раздалось требовательное мяуканье, он вылез из постели и выпустил кошку на улицу.
К двенадцати он уже принял душ и позавтракал, а потом решительно прошел в кабинет и достал первую папку полицейского дела. Но вдруг заколебался, глядя через окно на рекламную вывеску «Кафе Сусанны». Сунув папку в сумку, Микаэль надел куртку.
Кафе, когда он до него добрался, оказалось до отказа заполнено посетителями, и Микаэль сразу получил ответ на отложившийся в голове вопрос: как заведению удается не прогореть в такой дыре, как Хедебю? Теперь выяснилось, что основной доход Сусанне приносят посетители церкви, а также желающие выпить кофе после похорон и других подобных мероприятий.
Вместо посещения кафе он решил прогуляться. «Консум» по воскресеньям не работал, но Микаэль прошел еще несколько сотен метров по дороге, ведущей в Хедестад, и купил газеты на открытой по выходным бензоколонке. Еще час он посвятил прогулке по Хедебю и знакомству с материковой стороной селения. Район неподалеку от церкви и «Консума» считался центром городка и был застроен двухэтажными каменными домами, которые возводились, как прикинул Микаэль, в 1910-х или 20-х годах и образовывали короткую улицу. К северу от въезда в селение возвышались многоквартирные дома для семей с детьми. Вдоль воды, с южной стороны от церкви, располагались преимущественно виллы. Хедебю, несомненно, являлось респектабельным местом, подходящим для проживания представителей власти и чиновников Хедестада.
Когда он вернулся к мосту, наплыв посетителей в кафе Сусанны уже миновал, но она еще хлопотала, убирая со столов грязную посуду.
— Воскресный ажиотаж? — спросил он вместо приветствия.
Она кивнула, убрав выбившуюся прядь волос за ухо:
— Здравствуйте, Микаэль.
— Вижу, вы меня запомнили.
— Трудно было бы не запомнить, — ответила она. — Я видела вас по телевизору на судебном процессе перед Рождеством.
Микаэль вдруг смутился.
— Им просто надо чем-нибудь заполнять выпуски новостей, — пробормотал он и пошел к угловому столику с видом на мост.
Когда они с Сусанной встретились взглядами, она улыбнулась.
В три часа дня Сусанна сообщила, что заведение закрывается: после того как схлынуло нашествие публики из церкви, в кафе заходили только отдельные посетители. Микаэль успел прочесть примерно пятую часть первой папки полицейского дела об исчезновении Харриет Вангер. Захлопнув папку, он сунул ее вместе со своим блокнотом в сумку и быстрым шагом двинулся через мост домой.
Кошка ждала его на ступеньках, и Микаэль огляделся, недоумевая, кому же она, собственно, принадлежит. Тем не менее он впустил ее в дом — все-таки какая-то компания.
Он снова попытался позвонить Эрике, но опять попал только на автоответчик. Было совершенно очевидно, что Эрика на него злится. Микаэль мог бы позвонить на ее номер в редакции или домой, но решил, что не станет, — он уже и так оставил ей достаточно много сообщений. Вместо этого он сварил себе кофе, подвинул кошку на диване, сел за кухонный стол и открыл папку.
Читал Микаэль медленно и очень внимательно, чтобы не упустить какую-нибудь деталь. Когда поздно вечером он отложил бумаги, несколько страниц его блокнота были заполнены записями — заметками на память и вопросами, ответы на которые он надеялся получить в следующих папках. Материал располагался в хронологическом порядке: то ли его пересортировал Хенрик Вангер, то ли сами полицейские в 60-е годы придерживались этой системы.
Самая первая страница представляла собой фотокопию записанного от руки звонка в отдел охраны полиции Хедестада. Принявший звонок полицейский подписался «Н. о. Рюттингер»; «н. о.» Микаэль истолковал как «начальник охраны». В качестве заявителя был указан Хенрик Вангер, имелись его адрес и телефон. Рапорт был датирован: 11.14, воскресенье, 23 сентября 1966 года. Текст отличался краткостью и сухостью:
Звонок от Хрк. Вангера, сообщ., что его племянница (?) Харриет Ульрика ВАНГЕР, рожд. 15 янв. 1950 г. (16 лет), исчезла из своего дома на о-ве Хедебю во 2-й полов. дня в субботу. Заявит. выражает большое беспокойство.
В 11.20 имеется запись о распоряжении направить на место «П-014» (Полицейскую машину? Патруль? Полицейский катер?)
В 11.35 еще более неразборчивым, чем у Рюттингера, почерком вписано:
Конст-ль Магнуссон долож., что мост на о-в еще закрыт. Трансп. катером.
На полях имелась нечитаемая подпись. В 12.14 снова Рюттингер:
Телсвязь: конст-ль Магнуссон долож., что Харриет Вангер (16 л.) пропала днем в субб. Семья крайне обеспокоена. Считает, что д-ка не ночевала дома. Не могла покинуть о-в из-за аварии. Никто из опрошен. членов семьи не знает о месте нахожд. X. В.
В 12.19:
Г. М. доложили о происшеств. по тел.
Последняя запись, сделанная в 13.42, гласила:
Г. М. на месте в Х-бю; принял дело.
При чтении следующего листа стало ясно, что за таинственными инициалами «Г. М.» скрывался Густав Морелль, который на катере прибыл на остров, где принял на себя командование и составил заявление об исчезновении Харриет Вангер по всей форме. В отличие от первых записей, пестрящих неоправданными сокращениями, рапорты Морелля были напечатаны на машинке и написаны вполне нормальным языком. На дальнейших страницах с поразившей Микаэля скрупулезностью и обилием деталей сообщалось о принятых мерах.
Морелль подошел к делу систематично. Сначала он опросил Хенрика Вангера вместе с Изабеллой Вангер, матерью Харриет. Потом по очереди побеседовал с Ульрикой Вангер, Харальдом Вангером, Грегером Вангером, братом Харриет Мартином Вангером, а также с некой Анитой Вангер. Микаэль пришел к выводу, что их опрашивали в определенном порядке, по убывающей степени важности.
Ульрика Вангер приходилась матерью Хенрику Вангеру и явно считалась в семействе кем-то вроде вдовствующей королевы. Престарелая дама жила в усадьбе Вангеров и никаких сведений не имела. Накануне вечером она рано отправилась спать и вообще не видела Харриет в течение нескольких дней. Похоже, она настояла на встрече с инспектором уголовной полиции Мореллем с единственной целью — выразить свою точку зрения, заключавшуюся в том, что полиция обязана немедленно принять меры.
Харальд Вангер был братом Хенрика и значился в списке влиятельных членов семьи под номером два. Он заявил, что мельком повстречался с Харриет Вангер, когда та вернулась с праздника в Хедестаде, но что он «не видел ее с момента аварии на мосту и не располагает сведениями о том, где она в настоящее время находится».
Грегер Вангер, брат Хенрика и Харальда, сообщил, что видел пропавшую девушку, когда она после посещения Хедестада заходила в кабинет Хенрика Вангера с просьбой о разговоре. Сам Грегер Вангер с ней не разговаривал, только поздоровался. Он не знал, где она может находиться, но высказал предположение, что она, вероятно, никому не сказав, беспечно поехала к кому-нибудь из друзей и наверняка скоро появится. На вопрос о том, как она в таком случае могла покинуть остров, он не нашел ответа.
Мартина Вангера опрашивали наспех. Он учился в последнем классе гимназии в Уппсале, где жил у Харальда Вангера. Ему не хватило места в машине Харальда, поэтому он отправился в Хедебю на велосипеде и прибыл так поздно, что застрял по другую сторону моста и сумел перебраться на катере только поздно вечером. Его опрашивали в надежде на то, что он общался с сестрой и она могла намекнуть ему о своем намерении бежать. Услышав такой вопрос, мать Харриет запротестовала, хотя комиссар Морелль на тот момент рассматривал версию побега как самую обнадеживающую. Однако Мартин не виделся с сестрой с летних каникул и никакими ценными сведениями не располагал.
Анита Вангер была дочерью Харальда Вангера, и на самом деле Харриет приходилась ей двоюродной племянницей, но ошибочно их назвали кузинами. Она училась на первом курсе университета в Стокгольме, но прошедшее лето провела в Хедебю. Они с Харриет были почти ровесницами и очень сдружились. Анита сообщила, что прибыла на остров вместе с отцом в субботу и мечтала о встрече с Харриет, но так и не успела с ней повидаться. Она сказала, что беспокоится, поскольку куда-нибудь исчезнуть, не предупредив семью, — это на Харриет не похоже. В этом ее поддержали Хенрик и Изабелла Вангер.
Пока он сам опрашивал членов семьи, констебли Магнуссон и Бергман — они и составляли патруль 014 — по приказанию инспектора Морелля до наступления темноты организовали первое прочесывание местности. Поскольку мост по-прежнему оставался перекрытым, получить подкрепление с материковой стороны было трудно; первая цепочка состояла примерно из тридцати попавшихся под руку людей разного пола и возраста. В тот день обыскали пустующие домики рыбачьей гавани, побережье у мыса и вдоль пролива, ближайшую к селению часть леса и так называемую гору Сёдербергет, над рыбачьей гаванью. Последнее место стали обыскивать после того, как возникла мысль, что Харриет могла забраться туда, чтобы лучше видеть происходившее на мосту. Патрули направили также в Эстергорд и на другую сторону острова, в дом Готфрида, куда Харриет иногда наведывалась.
Однако поиски Харриет Вангер оказались тщетными и прекратились уже значительно позже наступления темноты, около десяти часов вечера. Ночью температура опустилась до нуля градусов.
Еще днем инспектор Морелль устроил штаб в салоне на первом этаже усадьбы, который Хенрик Вангер предоставил в его распоряжение, и провел ряд мероприятий.
В сопровождении Изабеллы Вангер он обследовал комнату Харриет, пытаясь выяснить, все ли на месте: недостающая одежда, сумка или что-нибудь в этом роде могли бы свидетельствовать о том, что девушка сбежала из дома. Изабелла Вангер помогала ему без особой охоты и, казалось, плохо представляла себе гардероб дочери. «Она часто носила джинсы, но они все похожи друг на друга» — вот все, что она смогла сказать. Сумочка Харриет лежала на письменном столе. В ней обнаружилось удостоверение личности, бумажник с десятью кронами и пятьюдесятью эре, расческа, зеркальце и носовой платок. После осмотра комнату Харриет опечатали.
Морелль провел допрос нескольких членов семьи и слуг. Все показания были тщательно записаны.
После того как участники первого прочесывания вернулись без результатов, инспектор принял решение о необходимости проведения более систематичных поисков. Вечером и ночью вызывали подкрепление; Морелль, в частности, связался с председателем местного клуба спортивного ориентирования, попросив оказать помощь и вызвать по телефону членов клуба для обследования местности. Около полуночи он получил сообщение о том, что пятьдесят три спортсмена, в основном из юниорской секции, прибудут в усадьбу Вангеров к семи часам утра. Хенрик Вангер внес свой вклад, просто-напросто вызвав часть утренней смены — пятьдесят человек — с расположенной поблизости целлюлозно-бумажной фабрики своего концерна. Хенрик Вангер позаботился также о еде и напитках.
Микаэль Блумквист живо представлял себе сцены, которые, вероятно, разыгрывались в усадьбе Вангеров в те богатые событиями сутки. Было очевидно, что авария на мосту способствовала всеобщей растерянности в первые часы. С одной стороны, она затруднила возможность быстро получить подкрепление с материка, а с другой, внушила всем убеждение, что два драматических события, произошедшие в том же месте и в то же время, непременно должны быть как-то связаны друг с другом. Когда цистерну подняли, инспектор Морелль даже сходил на мост, желая убедиться в том, что Харриет Вангер не очутилась каким-то непостижимым образом под ней. Это был единственный нерациональный поступок, который Микаэлю удалось обнаружить в действиях комиссара — ведь имелись свидетели, видевшие исчезнувшую девушку на острове уже после катастрофы. Однако руководителю расследования было трудно отделаться от мысли, что одно происшествие каким-то образом вытекает из другого, хотя никаких разумных оснований для этого не имелось.
В течение первых суток надежды на быстрое и счастливое разрешение дела стали таять. Им на смену пришли и постепенно утвердились два предположения. Незаметное исчезновение с острова явно было сопряжено с большими трудностями, однако Морелль не хотел списывать со счетов возможность, что Харриет Вангер сбежала. Он решил, что ее следует объявить в розыск, и велел патрулирующим в Хедестаде полицейским проявлять бдительность, чтобы не пропустить пропавшую девушку. Он даже поручил коллеге из уголовной полиции опросить шоферов автобусов и служащих железнодорожного вокзала, чтобы узнать, не видел ли ее кто-нибудь из них.
По мере поступления отрицательных сообщений возрастала вероятность того, что с Харриет Вангер приключилась беда. Эта теория определила план поисков в следующие сутки.
Масштабное прочесывание местности через два дня после исчезновения девушки было — насколько мог судить Микаэль Блумквист — проведено весьма тщательно и грамотно. Поиски организовывали полицейские и пожарные, обладавшие опытом в делах такого рода. Конечно, на острове имелись труднодоступные участки, но его территория все-таки была ограниченна, и в течение дня его тщательно проверили целиком. Один полицейский катер и два катера с добровольцами, насколько было возможно, обыскали акваторию вокруг острова.
На следующий день поиски продолжились уже уменьшенным составом участников. В этот раз патрули получили распоряжение по второму кругу прочесать наиболее труднопроходимые участки местности, а также территорию, именуемую Укреплением, — заброшенную систему бункеров, возведенную береговой охраной во время Второй мировой войны. В тот день обыскали также укромные уголки, колодцы, земляные погреба, надворные постройки и чердаки селения.
На третий день после исчезновения, когда масштабные поиски прекратились, в служебных записях сквозило известное раздражение. Густав Морелль, естественно, еще не знал, что на самом деле к тому моменту достиг в своем расследовании максимума и большего ему добиться не суждено. Он испытывал растерянность, затрудняясь предложить сколько-нибудь логичный следующий шаг или указать место, где следовало продолжать поиски. Харриет Вангер растворилась в пространстве, и начались почти сорокалетние муки Хенрика Вангера.
Глава
09
Понедельник, 6 января — среда, 8 января
Микаэль засиделся за чтением бумаг далеко за полночь и в Крещение встал поздно. Прямо перед входом в дом Хенрика Вангера стояла почти новая темно-синяя машина «вольво». В тот момент, когда Микаэль взялся за ручку двери, ее распахнул выходивший из дома мужчина лет пятидесяти. Они почти столкнулись — мужчина, похоже, спешил.
— Что вам угодно?
— Мне надо повидать Хенрика Вангера, — ответил Микаэль.
Во взгляде мужчины появилось понимание. Он улыбнулся и протянул руку:
— Вы, вероятно, Микаэль Блумквист, который будет помогать Хенрику с семейной хроникой?
Микаэль кивнул и пожал его руку. Хенрик Вангер явно начал распространять «легенду» Микаэля, чтобы объяснить его пребывание в Хедестаде. Мужчина отличался полнотой, которая возникает как результат многолетнего сидения в офисе и на совещаниях, но Микаэль сразу заметил в чертах его лица сходство с Харриет Вангер.
— Меня зовут Мартин Вангер, — подтвердил тот его догадку. — Добро пожаловать в Хедестад.
— Спасибо.
— Я некоторое время назад видел вас по телевизору.
— Похоже, все видели меня по телевизору.
— Веннерстрём… не пользуется симпатиями в этом доме.
— Хенрик об этом упоминал. Я жду продолжения истории.
— Он несколько дней назад рассказал, что нанял вас. — Мартин Вангер внезапно рассмеялся. — Он сказал, что вы, вероятно, согласились на эту работу из-за Веннерстрёма.
Секунду поколебавшись, Микаэль решил сказать правду:
— Это было веской причиной. Но, честно говоря, мне надо было уехать из Стокгольма, и в Хедестад меня пригласили очень вовремя, как мне кажется. Я не могу сделать вид, что суда не было, — мне ведь придется посидеть в тюрьме.
Мартин Вангер кивнул, внезапно став серьезным:
— Вы можете подать апелляцию?
— В данном случае это не поможет.
Толстяк посмотрел на часы:
— Вечером мне надо быть в Стокгольме, поэтому я должен бежать. Вернусь через несколько дней. Приходите к нам как-нибудь на ужин. Мне очень хочется услышать, что происходило на суде на самом деле.
Они снова обменялись рукопожатием, и Мартин Вангер, подойдя к «вольво», открыл дверцу. Обернувшись, он крикнул Микаэлю:
— Хенрик на втором этаже. Заходите.
Хенрик Вангер сидел на диване в своем кабинете, на столе перед ним лежали «Хедестадс-курирен», «Дагенс индастри», «Свенска дагбладет» и обе вечерние газеты.
— У входа я встретился с Мартином.
— Он помчался спасать империю, — произнес Хенрик Вангер и приподнял стоявший на столе термос. — Кофе?
— Спасибо, с удовольствием, — ответил Микаэль.
Он сел и задумался, отчего это Хенрик Вангер так развеселился.
— Вижу, о тебе пишут в газетах.
Хенрик Вангер протянул вечернюю газету, открытую на заголовке «Медийное короткое замыкание». Текст был написан колумнистом
[36] в полосатом пиджаке, который раньше работал в журнале «Финансмагасинст монополь» и приобрел известность как мастер высмеивать любого, кто принимает в чем-нибудь активное участие или горячо отстаивает свою позицию, — феминисты, антирасисты и защитники окружающей среды всегда могли рассчитывать на свою порцию его иронии. Правда, в высказывании собственных спорных взглядов колумнист не был когда-либо замечен. Теперь он, судя по всему, переключился на критику СМИ; через четыре недели после процесса по делу Веннерстрёма он всю свою энергию сконцентрировал на Микаэле Блумквисте, который — с указанием имени — описывался как полный идиот. Эрика Бергер изображалась ничего не понимающей в деле фифочкой от журналистики:
Ходят слухи, что журнал «Миллениум» движется к катастрофе, несмотря на то что его главный редактор — феминистка в мини-юбке, которая надувает губки на телеэкране. В течение нескольких лет журнал выживал за счет разрекламированного редакцией имиджа: молодые журналисты, занимающиеся журналистскими расследованиями и выводящие на чистую воду мошенников в сфере предпринимательства. Подобный рекламный трюк, возможно, и проходит у юных анархистов, жаждущих именно такой информации, но он не проходит в суде, что и пришлось недавно испытать на себе Калле Блумквисту.
Микаэль включил мобильный телефон и проверил, не звонила ли Эрика. Никаких сообщений не приходило. Хенрик Вангер молча ждал; Микаэль вдруг понял, что право первым взять слово старик предоставляет ему.
— Он идиот, — сказал Микаэль.
Хенрик Вангер засмеялся, но отозвался без особого сочувствия:
— Пусть так. Однако осудили-то не его.
— Верно. Ему это не грозит. Своего мнения он не имеет, но с большим удовольствием бросает последний камень в осужденного, не скупясь при этом на самые уничижительные выражения.
— Я много таких повидал за свою жизнь. Могу дать хороший совет, если только ты захочешь его от меня принять: делай вид, будто не замечаешь его ругани, но запомни и, как только представится случай, отплати за старые обиды. Но только не сейчас, когда он бьет из более выгодного положения.
Микаэль посмотрел на него вопросительно.
— У меня в жизни было много врагов, — продолжал Хенрик Вангер. — Я научился не лезть в драку, если обречен на поражение. В то же время, никогда нельзя давать оскорбившему тебя человеку уйти от ответа. Выбери подходящее время и нанеси ответный удар, когда сам будешь в выгодной позиции, — даже если у тебя уже не будет необходимости в этом ударе.
— Спасибо за урок философии. Теперь мне хочется, чтобы вы рассказали мне о своей семье.
Микаэль поставил диктофон на стол между ними и включил запись.
— Что ты хочешь узнать?
— Я прочел первую папку, где говорится об исчезновении Харриет и первых днях поисков. Но там всплывает такое бесконечное количество Вангеров, что мне трудно в них разобраться.
Перед тем как позвонить, Лисбет Саландер минут десять простояла на пустой лестнице, не отрывая взгляда от латунной таблички с надписью: «Адвокат Н. Э. Бьюрман». Дверной замок щелкнул.
Был вторник. Ей предстояла вторая встреча с этим человеком, и Лисбет переполняли недобрые предчувствия.
Она не боялась адвоката Бьюрмана — Лисбет Саландер редко боялась кого-либо или чего-либо. Но она испытывала инстинктивную неприязнь к новому опекуну. Предшественник Бьюрмана, адвокат Хольгер Пальмгрен, был человеком другой породы; корректным, вежливым и дружелюбным. Их отношения прервались три месяца назад, когда с Пальмгреном случился удар и ее, вследствие каких-то неведомых ей бюрократических порядков, унаследовал Нильс Эрик Бьюрман.
Примерно за двенадцать лет, в течение которых Лисбет Саландер являлась объектом социальной и психиатрической помощи, включая два года, проведенные в детской клинике, она никогда — ни единого раза — не ответила даже на простейший вопрос: «Как ты себя сегодня чувствуешь?»
Когда ей исполнилось тринадцать лет, суд, в соответствии с законом об опеке над несовершеннолетними, постановил, что Лисбет Саландер следует направить для стационарного лечения в детскую психиатрическую клинику Святого Стефана в Уппсале. Решение суда основывалось в основном на предположении, что у нее имеются психические отклонения, выражающиеся в проявлении опасной жестокости по отношению к одноклассникам, а возможно, и к себе самой.
Такое предположение опиралось скорее на эмпирические оценки, чем на тщательно взвешенный анализ. Любые попытки врачей или представителей власти завести разговор о ее чувствах, внутреннем мире или состоянии здоровья успеха не имели: она лишь угрюмо молчала в ответ, разглядывая пол, потолок и стены. Она скрещивала руки на груди и отказывалась проходить психологические тесты. Откровенное сопротивление любым попыткам ее измерять, взвешивать, исследовать, анализировать и воспитывать распространялось и на школьные занятия — власти могли отвезти ее в класс и приковать цепью к парте, но были не в силах помешать ей затыкать уши и отказываться браться за ручку. Она так и не получила аттестата об окончании школы.
Уже само диагностирование ее умственных способностей было, следовательно, сопряжено с большими трудностями. Короче говоря, Лисбет Саландер не относилась к открытым натурам, и общаться с ней было чрезвычайно трудно.
В том же году, то есть когда ей исполнилось тринадцать, было также решено, что следует выделить наставника, который следил бы за соблюдением ее интересов, пока она не достигнет совершеннолетия. Таким наставником стал адвокат Хольгер Пальмгрен, который, несмотря на первоначальные трудности, сумел-таки добиться результатов там, где потерпели поражение психологи и врачи. Со временем ему удалось завоевать не только определенное доверие, но даже толику теплых чувств со стороны трудной девочки.
Когда она достигла возраста пятнадцати лет, врачи более или менее единодушно сошлись на том, что она, во всяком случае, не проявляет жестокости по отношению к окружающим и не представляет непосредственной опасности для самой себя. Поскольку ее семью признали неблагополучной, а родственников, способных о ней позаботиться, у нее не имелось, было решено, что путь Лисбет Саландер из детской психиатрической клиники Уппсалы к обществу должен пролечь через приемную семью.
Путь этот, однако, оказался непростым. Из первой приемной семьи она сбежала уже через две недели. Семьи номер два и три отпали с невероятной быстротой. После чего Пальмгрен провел с ней серьезную беседу, со всей прямотой объяснив, что если она будет продолжать в том же духе, то наверняка вновь окажется в каком-нибудь детском учреждении. Завуалированная угроза возымела воздействие, и Лисбет приняла семью номер четыре — пожилую пару, проживавшую в районе Мидсоммаркрансен.
Это, однако, не означало, что она исправилась. Семнадцатилетнюю Лисбет Саландер четыре раза забирали в полицию: дважды настолько пьяной, что ей требовалась срочная медицинская помощь, и один раз под несомненным воздействием наркотиков. В одном из этих случаев она, в стельку пьяная и полураздетая, находилась на заднем сиденье машины, припаркованной на набережной Стокгольма, причем в обществе столь же пьяного мужчины значительно старше ее.
В последний раз ее забрали за три недели до того, как ей должно было исполниться восемнадцать: будучи трезвой, она перед турникетами станции метро в Старом городе ударила некоего мужчину ногой по голове, и ее арестовали за причинение физического ущерба. Свои действия Саландер объяснила тем, что мужчина ее лапал, а поскольку на вид ей можно было дать скорее двенадцать лет, чем восемнадцать, она посчитала, что у мужчины имелись наклонности педофила. Конечно, если считать, что она вообще что-то объяснила. Ее слова, однако, нашли поддержку у свидетеля, в результате чего прокурор прекратил дело.
Тем не менее ее биография в целом носила такой характер, что суд вынес решение о проведении судебно-медицинской экспертизы. Поскольку Саландер, верная своей привычке, отказывалась отвечать на вопросы и участвовать в обследованиях, врачи, с которыми консультировалось Управление здравоохранения и социального обеспечения, вынесли под конец вердикт, основанный на «наблюдениях за пациенткой». Правда, немного неясно, что именно могли дать наблюдения за молодой женщиной, которая молча сидела на стуле, скрестив руки и выпятив нижнюю губу. Определенно было лишь то, что она страдает психическими отклонениями и требуется принимать меры. Заключение судебных медиков предписывало лечение в закрытом психиатрическом учреждении, а параллельно с этим исполняющий обязанности руководителя муниципальной социальной службы написал отзыв, в котором полностью соглашался с результатами экспертизы.
Принимая во внимание ее послужной список, автор отзыва утверждал, что существует «большой риск злоупотребления алкоголем и наркотиками» и что она явно страдает «отсутствием способности к самоанализу». Журнал ее поведения был к этому времени полон отягощающих определений, таких как «интроверт», «социальная заторможенность», «отсутствие сопереживания», «эгоцентризм», «психопатическое асоциальное поведение», «неконтактность» и «неспособность усваивать учебный материал». Человек, прочитавший ее журнал, мог легко прийти к ошибочному выводу, что она серьезно отстает в умственном развитии. Против нее говорил и тот факт, что уличный патруль социальной службы неоднократно наблюдал ее с разными мужчинами в квартале вокруг площади Мариаторгет, и, кроме того, она однажды была замечена в парке Тантулунден, опять-таки в компании мужчины значительно старше ее. Предположили, что Лисбет Саландер, возможно, занимается или рискует начать заниматься какой-то формой проституции.
Когда окружной суд — инстанция, которой предстояло определить ее будущее, — собрался для принятия решения, результат казался предопределенным. Она, несомненно, являлась проблемным подростком, и представлялось маловероятным, чтобы суд принял решение, отличное от рекомендаций судебно-психиатрической и социальной комиссий.
Утром того дня, когда должен был заседать суд, Лисбет Саландер забрали из детской психиатрической клиники, где ее держали взаперти с момента происшествия в Старом городе. Она ощущала себя лагерным узником и даже не надеялась пережить этот день. Первым в зале суда она увидела Хольгера Пальмгрена и далеко не сразу поняла, что он присутствует там не в качестве наставника, а выступает как ее адвокат и защитник ее прав. Он открылся ей совершенно с новой стороны.
К удивлению Лисбет, Пальмгрен, несомненно, находился в ее углу ринга и убедительно выступал против помещения ее в закрытый интернат. Она даже бровью не повела, никак не выказав своего удивления, но напряженно прислушивалась к каждому слову. Пальмгрен был неподражаем, когда в течение двух часов вел перекрестный допрос врача, некоего доктора Йеспера X. Лёдермана, который поставил свое имя под рекомендацией запереть Саландер в интернате. Проверялась каждая деталь заключения, и врача просили дать научное обоснование каждому утверждению. Постепенно становилось очевидно, что поскольку пациентка полностью отказалась проходить тесты, заключение врачей было на самом деле построено на догадках, а не на научных данных.
Под конец судебного разбирательства Пальмгрен указал на то, что принудительное помещение в интернат не только откровенно противоречит постановлению риксдага в отношении подобных дел, но в данном случае даже сможет послужить поводом к санкциям политического характера и жесткой критике в прессе. Следовательно, все должны быть заинтересованы в поисках приемлемого альтернативного решения. Такие слова при рассмотрении подобных дел были из ряда вон выходящими, и члены суда беспокойно заерзали.
В конце концов было принято компромиссное решение. Суд постановил, что Лисбет Саландер психически больна, но не в такой степени, чтобы ее обязательно требовалось помещать в соответствующее учреждение. В то же время суд принял во внимание рекомендацию руководителя социальной службы об установлении опекунства. После чего председатель суда с ехидной улыбкой обратился к Хольгеру Пальмгрену, который вплоть до этого момента оставался ее наставником, с вопросом, хочет ли он взять на себя такую роль. Председатель, несомненно, полагал, что Хольгер Пальмгрен даст задний ход и постарается переложить ответственность на кого-нибудь другого, но тот, напротив, добродушно заявил, что с удовольствием возьмет на себя обязанность опекуна фрёкен Саландер, только с одним условием.
— Это, естественно, предполагает, что фрёкен Саландер питает ко мне доверие и согласна, чтобы я стал ее опекуном, — сказал он, обращаясь прямо к ней.
Лисбет Саландер была немного сбита с толку обменом репликами, происходившим в течение дня над ее головой. Вплоть до этого мгновения ее мнения никто не спрашивал. Она долго смотрела на Хольгера Пальмгрена, а потом кивнула.
В личности Пальмгрена удивительным образом соединились черты юриста и социального работника старой школы. Когда-то давным-давно он был избран своей политической партией членом муниципальной комиссии по социальной помощи и почти всю свою жизнь посвятил работе с трудными подростками. Между адвокатом и самой сложной из его подопечных, как ни странно, возникли уважительные отношения, граничащие с дружбой.
Их общение продолжалось в общей сложности одиннадцать лет, с того года, когда ей исполнилось тринадцать, до прошлой зимы, когда за несколько недель до Рождества Пальмгрен не пришел на одну из запланированных ежемесячных встреч и она отправилась к нему домой. Из квартиры доносились какие-то звуки, но дверь никто не открыл, и тогда Саландер проникла внутрь, забравшись на балкон третьего этажа по водосточной трубе. Пальмгрена она обнаружила на полу прихожей, в сознании, но неспособным говорить и шевелиться по причине внезапного инсульта. Ему тогда было всего шестьдесят четыре года. Она вызвала «скорую помощь» и поехала с ним в больницу, слабея от нарастающей паники. В течение трех суток Саландер почти не покидала коридора перед реанимационным отделением. Будто преданная сторожевая собака, она следила за каждым шагом входивших и выходивших врачей и медсестер. Бродила словно неприкаянная взад и вперед по коридору, не пропуская взглядом ни одного оказывавшегося поблизости медика. Наконец какой-то доктор, имени которого она так и не удосужилась узнать, завел ее в кабинет и объяснил всю серьезность ситуации. После тяжелого кровоизлияния в мозг положение Хольгера Пальмгрена было критическим. Врачи склонялись к тому, что он уже не придет в сознание. Саландер не заплакала, на ее лице не дрогнул ни единый мускул. Она встала, покинула больницу и больше туда не возвращалась.
Пятью неделями позже Лисбет Саландер вызвали в опекунский совет муниципалитета для первой встречи с ее новым опекуном. Первым побуждением Саландер было проигнорировать вызов, но Хольгер Пальмгрен сумел внушить ей, что каждый поступок имеет последствия. К этому времени она уже научилась сначала анализировать последствия, а только потом действовать и, по зрелом размышлении, пришла к выводу, что наиболее безобидным решением будет пойти навстречу опекунскому совету, сделав вид, будто она прислушивается к его распоряжениям.
В результате в декабре — во время короткой паузы в сборе материала о Микаэле Блумквисте — она послушно явилась в офис Бьюрмана на площади Санкт-Эриксплан, где пожилая представительница совета вручила адвокату Бьюрману объемистую папку с бумагами Саландер. Дама любезно поинтересовалась самочувствием подопечной и, похоже, вполне удовлетворилась ответом в виде глухого молчания. Примерно через полчаса она передала заботу о Саландер адвокату Бьюрману.
Лисбет Саландер невзлюбила адвоката Бьюрмана в течение первых пяти секунд после того, как они пожали друг другу руки.
Она краем глаза смотрела на него, пока он изучал ее журнал. Возраст — за пятьдесят. Хорошо тренированное тело; теннис по вторникам и пятницам. Блондин, начинает лысеть. На подбородке ямочка. Пахнет одеколоном «Босс». Синий костюм, красный галстук с золотой булавкой и претенциозные запонки с его инициалами. Очки в стальной оправе. Серые глаза. Судя по журналам на приставном столе, интересуется охотой и стрельбой.
В течение предыдущего десятилетия Пальмгрен при встречах угощал ее кофе, и они немного беседовали. Даже самые скверные ее поступки, побеги из приемных семей и систематические прогулы школы не выводили его из себя. По-настоящему Пальмгрен рассердился только один-единственный раз, когда ее забрали за причинение физического ущерба тому слизняку, который лапал ее в Старом городе. «Понимаешь, что ты наделала? Лисбет, ты причинила вред другому человеку». Он говорил как старый учитель, и она терпеливо игнорировала выговор от первого до последнего слова.
Бьюрман не был особенно расположен к беседам. Он сразу отметил несоответствие между обязанностями, предписанными Хольгеру Пальмгрену законом об опекунстве, и тем фактом, что тот явно позволял Лисбет Саландер самостоятельно вести хозяйство и распоряжаться деньгами. Бьюрман устроил своего рода допрос. «Сколько ты зарабатываешь? Мне нужна копия учета твоих расходов. С кем ты общаешься? Своевременно ли ты вносишь плату за квартиру? Ты употребляешь спиртное? Пальмгрен одобрял кольца, которые у тебя на лице? Ты справляешься с личной гигиеной?»
Пошел ты…
Пальмгрен стал ее наставником сразу после того, как приключился «Весь Этот Кошмар». Он настоял на том, чтобы встречаться с ней по плану, минимум один раз в месяц, а иногда чаще. После того как она переехала обратно на Лундагатан, они к тому же оказались почти соседями; он жил на Хурнсгатан, всего в двух кварталах от нее, и они регулярно, просто сталкиваясь на улице, ходили вместе пить кофе в «Гриффи» или в какое-нибудь другое кафе поблизости. Пальмгрен никогда не навязывал ей свое общество, но иногда навещал ее с маленьким подарком на день рождения. Он приглашал ее заходить в любое время. Правда, этой привилегией она пользовалась редко, но после переезда начала праздновать у него Рождество, предварительно посетив мать. Они ели рождественский окорок и играли в шахматы. Игра ее совершенно не интересовала, но, освоив правила, она не проиграла ни одной партии. Он был вдовцом, и Лисбет Саландер считала себя обязанной скрашивать ему одиночество в праздники.
Она рассматривала это как долг по отношению к нему, а свои долги она всегда возвращала.
Именно Пальмгрен сдавал квартиру, принадлежащую ее матери, пока Лисбет не понадобилось собственное жилье. Квартира была маленькой — сорок девять квадратных метров — и давно требовала ремонта, но все-таки это была крыша над головой.
Теперь Лисбет осталась без Пальмгрена, и еще одна ее связь с окружающим миром оборвалась. Нильс Бьюрман был человеком совершенно иного склада. Проводить у него дома сочельник она не намеревалась. Самым первым его шагом стало введение новых правил пользования банковским счетом, на который ей переводили зарплату. Пальмгрен спокойно вышел за рамки закона об опекунстве, позволив ей распоряжаться своими средствами самой. Она оплачивала счета, а сэкономленные деньги могла тратить по собственному усмотрению.
Когда за неделю до Рождества Бьюрман пригласил ее на встречу, она заранее подготовилась и попыталась объяснить ему, что его предшественник доверял ей и не имел причин об этом сожалеть. Пальмгрен позволял ей самой разбираться со своими делами, не вмешиваясь в ее личную жизнь.
— Это как раз одна из проблем, — ответил Бьюрман, постучав по ее журналу.
Он прочел целую лекцию о правилах и государственных постановлениях, касавшихся опекунства, а затем объявил об установлении нового порядка.
— Значит, он предоставлял тебе полную свободу? Любопытно, почему ему это сходило с рук?
«Потому что он был чокнутым социал-демократом, посвятившим трудным детям почти сорок лет», — мысленно ответила Лисбет.
— Я уже не ребенок, — сказала она вслух, словно это все объясняло.
— Да, ты не ребенок. Но меня назначили твоим опекуном, и пока я являюсь таковым, я несу за тебя юридическую и экономическую ответственность.
Первым делом он открыл на ее имя новый счет, о котором ей предстояло сообщить в расчетный отдел «Милтон секьюрити» и в дальнейшем пользоваться только им. Саландер поняла, что настали черные времена: адвокат Бьюрман будет оплачивать ее счета и выдавать ей каждый месяц определенную сумму на карманные расходы. К тому же за эти свои расходы она должна отчитываться, предъявляя чеки. «На еду, одежду, походы в кино и тому подобное» он решил выдавать ей тысячу четыреста крон в неделю.
В зависимости от того, сколько она брала работы, Лисбет Саландер получала около ста шестидесяти тысяч крон в год. Она легко могла бы удвоить эту сумму, перейдя на полный рабочий день и берясь за все поручения, которые ей предлагал Драган Арманский, но потребностей у нее было мало, и она тратила не особенно много денег. Квартплата составляла около двух тысяч в месяц, и, несмотря на скромные доходы, у нее на счету накопилось девяносто тысяч крон. И теперь она, следовательно, лишалась к ним доступа.
— Дело в том, что я отвечаю за твои деньги, — объяснил адвокат. — Ты должна делать сбережения на будущее. Но не волнуйся, я всем этим займусь.
«Сволочь, я всем этим занимаюсь сама с тех пор, как мне исполнилось десять!»
— В социальном плане ты ведешь себя достаточно хорошо, чтобы тебя не требовалось помещать в интернат, но общество несет за тебя ответственность.
Он подробно расспросил, в чем состоят ее рабочие обязанности в «Милтон секьюрити». Чутье побудило ее солгать о роде своих занятий: Саландер описала свои самые первые недели в офисе, и у адвоката Бьюрмана сложилось впечатление, что она варит кофе и сортирует почту. Ответы его, похоже, устроили — он счел все это вполне подходящими занятиями для человека с некоторым приветом.
Почему она скрыла правду, она не знала, но осталась при убеждении, что решение было мудрым. Если бы адвокат Бьюрман значился в списке насекомых, пребывающих на грани исчезновения, она бы, не раздумывая, раздавила его каблуком.
Проведя в обществе Хенрика Вангера пять часов, Микаэль Блумквист посвятил бо́льшую часть ночи понедельника и весь вторник переписыванию начисто своих заметок и приведению родословной Вангеров в сколько-нибудь понятный вид. Рассказанная Хенриком история семьи кардинальным образом отличалась от общеизвестных представлений об этом клане. Микаэль знал, что у каждой семьи имеются «скелеты в шкафу» — у Вангеров их было целое кладбище.
К тому времени Микаэлю уже приходилось напоминать самому себе, что его задача вообще-то состоит не в написании истории семьи Вангер, а в решении загадки Харриет Вангер. Он согласился на это задание в полной уверенности, что будет год просиживать штаны и работа, которую он станет выполнять для Хенрика Вангера, — на самом деле просто игра на публику. Через год ему выдадут абсурдную зарплату: составленный Дирком Фруде контракт был подписан. Настоящей же платой за работу, как он надеялся, станет информация о Хансе Эрике Веннерстрёме, которой, по словам Хенрика, тот обладал.
Послушав своего нанимателя, Микаэль начал думать, что этот год совсем не обязательно должен пройти впустую. Уже сама по себе книга о семье Вангер обладала определенной ценностью — можно сказать, что это будет хороший материал.
Он ни секунды не сомневался в том, что найти убийцу Харриет Вангер ему не удастся — если даже ее действительно убили, а она не погибла в результате какого-нибудь нелепого несчастного случая или не исчезла каким-то иным образом. Как и Хенрик, Микаэль считал невероятным, чтобы девушка, сбежав, в течение тридцати шести лет сумела скрываться от всех государственных систем контроля. Зато он не исключал того, что Харриет Вангер могла направиться, например, в Стокгольм и по пути ее подстерегла какая-то опасность, она стала жертвой нападения или еще каких-то злосчастных обстоятельств.
А вот Хенрик Вангер был убежден, что Харриет убили и что ответственность лежит на ком-то из членов семьи — возможно, наряду с неким посторонним лицом. Его уверенность строилась на том, что Харриет Вангер пропала в те драматические часы, когда остров был отрезан от мира, а все взгляды были прикованы к катастрофе.
Эрика права: если его действительно нанимали, чтобы раскрыть загадочное убийство, то это было лишено здравого смысла. В то же время Микаэль Блумквист начинал понимать, что судьба Харриет Вангер сильно повлияла на жизнь семьи и прежде всего — Хенрика Вангера. Прав Хенрик или нет, но его подозрения по адресу родственников, которые он питал в течение более тридцати лет, почти не скрывая этого, наложили отпечаток на семейные сборища и создали нездоровое противостояние, что привело к развалу всего концерна. Следовательно, изучение обстоятельств исчезновения Харриет должно было стать самой важной главой книги и даже сыграть роль основного стержня в истории семьи, а материал имелся в изобилии. Считал ли он загадку Харриет Вангер своим главным заданием или же довольствовался написанием семейной хроники, логично было начать с того, чтобы разобраться в действующих лицах. Именно о них он и беседовал с Хенриком Вангером в течение дня.
Считая внучатых племянников и троюродных братьев и сестер по всем линиям, клан Вангеров состоял из сотни людей. Семья оказалась настолько огромной, что Микаэлю пришлось создать у себя в ноутбуке отдельную базу данных. Он использовал программу «Ноутпэд» (www.ibrium.se) — превосходное творение двух парней из стокгольмского Королевского технологического института, которое те распространяли через Интернет как программное обеспечение для музыкальных композиций. По мнению Микаэля, эта программа была из числа совершенно незаменимых при проведении журналистского расследования. Каждому из многочисленных Вангеров в базе данных отводился отдельный документ.
Генеалогическое древо семьи достоверно прослеживалось до начала XVI века, когда предки Хенрика носили фамилию Вангеерсад. По его мнению, она, возможно, происходила от голландской фамилии ван Геерстад; если это верно, то их родословная начиналась аж с XII века.
В более поздние времена семья проживала в Северной Франции и оказалась в Швеции вместе с Жаном Батистом Бернадотом
[37] в начале XIX века. Александр Вангеерсад был военным и хоть лично короля не знал, но прославился как талантливый начальник гарнизона и в 1818 году получил имение Хедебю в благодарность за долгую и верную службу. У него имелись также собственные средства, которые он использовал на покупку в Норрланде крупных лесных массивов. Его сын Адриан родился во Франции, но по просьбе отца переехал в находившийся далеко от парижских салонов провинциальный норрландский городишко Хедебю, чтобы управлять имением. Он занимался сельским и лесным хозяйством, используя новые методы, поступавшие с континента, и заложил целлюлозную фабрику, вокруг которой вырос город Хедестад.
Внука Александра звали Хенриком, и он сократил фамилию до Вангер. Он развивал торговлю с Россией и создал маленький торговый флот, чьи шхуны в середине XIX века ходили в Балтию, Германию и центр сталелитейной промышленности — Англию. Хенрик Вангер-старший внес разнообразие в семейное дело, основав достаточно скромный горный промысел и некоторые из первых в Норрланде металлургических заводов. Он оставил после себя двух сыновей, Биргера и Готфрида, которые и основали клан Вангеров-финансистов.
— Ты знаком со старыми законами насчет наследования? — спросил во время беседы Хенрик Вангер.
— Целенаправленно я этим никогда не занимался.
— Я тебя прекрасно понимаю и тоже вечно путаюсь. Биргер и Готфрид, в духе родовой традиции, жили как кошка с собакой и ожесточенно боролись за власть и влияние на семейных предприятиях. Борьба эта сделалась во многих отношениях обузой, потенциально угрожавшей перспективам всего дела. По этой причине их отец перед самой смертью решил создать систему, при которой бы каждый член семьи наследовал некую долю всего предприятия. Задумано наверняка было правильно, но привело это к ситуации, когда мы, вместо того чтобы подключать компетентных людей и партнеров извне, получили правление концерна, состоящее из родственников с одним или несколькими процентами голосов.
— Это правило действует и по сей день?
— Вот именно. Если кто-нибудь из членов семьи хочет продать свою часть, сделать это можно только внутри клана. На ежегодное собрание акционеров сейчас съезжается около пятидесяти Вангеров и их потомков. У Мартина примерно десять процентов акций; у меня — пять процентов, поскольку я много акций продал, в частности Мартину. Мой брат Харальд имеет семь процентов, а большинство остальных владеют только одним процентом или половиной.
— По правде говоря, я об этом ничего не знал. Как-то даже отдает средневековьем.
— Просто чистейшее безумие. На деле это означает, что любым своим действиям на предприятии Мартин должен сначала обеспечить поддержку по крайней мере двадцати-двадцати пяти процентов совладельцев, а это не так легко.
Хенрик Вангер продолжил рассказ о семействе:
— Готфрид Вангер умер без наследников в тысяча девятьсот первом году. То есть у него имелись четыре дочери, но в то время женщин в расчет не принимали. Им выделялась доля дохода, но делами занимались мужчины. Только когда женщинам предоставили право голоса на выборах, уже в двадцатом веке, они смогли участвовать и в собраниях акционеров.
— Как либерально.
— Не иронизируй. Тогда было другое время. Как бы то ни было, у брата Готфрида, Биргера Вангера, имелось три сына — Юхан, Фредрик и Гидеон Вангеры, и все они родились в конце девятнадцатого века. Гидеона можно не считать; он продал свою долю и эмигрировал в Америку, где у нас по-прежнему имеется ветвь семьи. Но Фредрик и Юхан управляли акционерным обществом вплоть до создания современного концерна «Вангер».
Хозяин снова достал свой альбом и показал фотографии. На снимках начала прошлого века были запечатлены двое мужчин с массивными подбородками и прилизанными волосами; со строгим выражением на лицах они смотрели прямо в объектив.
— Юхана Вангера в семье считали гением, он выучился на инженера и внедрил в производство ряд собственных запатентованных изобретений. Концерн базировался на стали и железе, но предприятие расширялось и за счет других отраслей, например текстиля. Юхан Вангер умер в пятьдесят шестом, оставив трех дочерей — Софию, Мэрит и Ингрид, которые стали первыми женщинами, автоматически получившими право принимать участие в собраниях акционеров.
Второй брат, Фредрик Вангер, — это мой отец. Будучи бизнесменом и руководителем производства, он использовал изобретения Юхана для увеличения доходов. Отец дожил до шестьдесят четвертого года. До самой смерти он активно участвовал в руководстве концерном, хотя еще в пятидесятые годы передал повседневное ведение дел мне.
Получилось в точности как с предыдущим поколением, только наоборот. У Юхана Вангера были только дочери. — Хенрик Вангер показал фотографии женщин с внушительными бюстами, в широкополых шляпах и с зонтиками от солнца в руках. — А у Фредрика — моего отца — рождались одни сыновья. В общей сложности нас было пять братьев: Рикард, Харальд, Грегер, Густав и я.
Чтобы получить хоть небольшую надежду разобраться во всех ветвях рода, Микаэль склеил скотчем несколько листов формата А-4 и принялся чертить генеалогическое древо. Он особо выделил имена членов семьи, находившихся на острове во время встречи 1966 года и тем самым хотя бы теоретически имевших возможность быть причастными к исчезновению Харриет Вангер.
Детей до двенадцати лет Микаэль отбросил — с Харриет Вангер могло случиться что угодно, но все же опираться следовало на здравый смысл. Немного подумав, он вычеркнул и Хенрика Вангера — если патриарх имел какое-то отношение к исчезновению внучки брата, то его действия в последние тридцать шесть лет попадали в сферу психопатологии. Следовало также исключить мать Хенрика, которая в 1966 году пребывала в почтенном возрасте восьмидесяти одного года. Оставались двадцать три члена семейства, которых, по мнению Хенрика, стоило отнести к группе «подозреваемых». Семеро из них с тех пор умерли, а несколько человек достигли достойного восхищения возраста.
Однако Микаэль был не готов разделить убеждение Хенрика Вангера, что за исчезновением Харриет стоял непременно кто-то из членов семьи. К списку подозреваемых следовало добавить еще ряд посторонних людей.
Дирк Фруде вступил в должность адвоката Хенрика Вангера весной 1962 года. А если из находящихся в доме принимать во внимание не только господ, то кто входил в число прислуги в то время, когда пропала Харриет? Нынешний «дворник» Гуннар Нильссон — пусть даже у него алиби, — которому тогда было девятнадцать лет, и его отец Магнус Нильссон имели к острову самое непосредственное отношение, равно как художник Эушен Норман и пастор Отто Фальк. Был ли Фальк женат? Хозяин Эстергорда Мартин Аронссон и его сын Йеркер Аронссон жили на острове и к тому же общались с Харриет все ее детство — какие у них были отношения? Имелась ли у Мартина Аронссона жена? Были ли еще люди в имении?
Когда Микаэль начал записывать все имена, группа увеличилась примерно до сорока человек. Под конец он с раздражением отбросил фломастер. Стрелки часов уже успели добраться до половины четвертого утра, а термометр стабильно показывал двадцать один градус ниже нуля. Похоже, установился продолжительный период холодов. Ему ужасно хотелось в свою кровать на Беллмансгатан.
В среду Микаэля Блумквиста в девять часов утра разбудил стук в дверь — пришли из компании «Телия», чтобы устанавливать телефонную розетку и модем ADSL. В одиннадцать он наконец имел доступ к Сети и теперь чувствовал себя во всеоружии. Мобильный же телефон по-прежнему молчал. Эрика не отвечала на его звонки в течение целой недели: должно быть, она разозлилась всерьез. У него тоже начинало прорезаться упрямство — звонить ей в офис категорически не хотелось. Когда он звонит на мобильный, ей видно, что это он, и она имеет возможность выбирать, хочется ей отвечать или нет. Значит, не хочется.
Микаэль запустил почтовую программу и просмотрел около трехсот пятидесяти сообщений, присланных ему за последнюю неделю. Штук двенадцать он сохранил, остальные оказались спамом или рассылками, на которые он подписывался. Открытое первым письмо пришло с адреса «demokrat88@yahoo.com» и содержало следующий текст:
НАДЕЮСЬ, В ТЮРЯГЕ ТЕБЯ ОПУУУСТЯТ, ПРОКЛЯТАЯ КОММУНИСТИЧЕСКАЯ СКОТИНА.
Микаэль сохранил послание в папке с названием «Интеллигентная критика».
Сам он послал короткий текст на адрес: «erikaberger@millenium.se».
Привет, Рикки. Вероятно, ты на меня смертельно зла, поскольку не отвечаешь на звонки. Я хочу только сообщить, что у меня теперь есть доступ к Сети, и когда ты созреешь, чтобы меня простить, можешь связаться со мной по мейлу. Кстати, Хедебю — жуткое местечко, но побывать здесь стоит. М.
Когда подошло время обеда, Микаэль положил ноутбук в сумку и прогулялся до «Кафе Сусанны», где приземлился за свой любимый угловой столик. Подавая ему кофе с бутербродом, Сусанна с любопытством посмотрела на компьютер и спросила, над чем он работает. Микаэль впервые воспользовался своей «легендой», объяснив, что нанят Хенриком Вангером для написания истории его рода. Они обменялись любезностями, и Сусанна предложила Микаэлю обратиться к ней, когда он будет готов к настоящим разоблачениям.
— Я прислуживала у Вангеров за столом в течение тридцати пяти лет и знаю большинство сплетен об этой семье, — сказала она и походкой от бедра удалилась на кухню.
Выстроенная Микаэлем таблица показывала, что род Вангеров упорно стремился размножаться. Включая детей, внуков и правнуков — которых он вносить в таблицу не стал, — потомство братьев Фредрика и Юхана Вангеров насчитывало около пятидесяти человек. Микаэль также отметил, что члены семейства отличались долголетием. Фредрик Вангер дожил до семидесяти восьми лет, а его брат Юхан — до семидесяти двух. Ульрика Вангер умерла в восемьдесят четыре года. Из оставшихся в живых братьев Харальду Вангеру был девяносто один год, а Хенрику Вангеру восемьдесят два.
Единственным исключением являлся брат Хенрика Густав, который умер от болезни легких в возрасте тридцати семи лет. Хенрик говорил, что Густав всегда был болезненным и держался немного в стороне от родни. Он остался холостяком и не имел детей.
В остальных случаях ранняя смерть членов семьи обусловливалась не болезнью, а другими причинами. Рикард Вангер отправился добровольцем на финскую зимнюю войну и погиб на Карельском фронте, когда ему было тридцать три года. Готфрид Вангер, отец Харриет, утонул за год до ее исчезновения. Сама Харриет пропала в шестнадцать. Микаэль отметил странную закономерность: именно эту ветвь рода в трех поколениях — дед, отец и дочь — постигали несчастья. После Рикарда остался только Мартин Вангер, который к пятидесяти пяти годам был еще неженат и бездетен. Правда, Хенрик Вангер поведал Микаэлю, что у Мартина имеется сожительница, проживающая отдельно от него в Хедестаде.
Когда исчезла сестра, Мартину Вангеру было восемнадцать лет. Он принадлежал к небольшому числу близких родственников, которых с определенной долей уверенности можно было вычеркнуть из списка подозреваемых. В ту осень Мартин жил в Уппсале, где учился в последнем классе гимназии. Его ждали на семейную встречу, но он прибыл только ближе к вечеру и в тот роковой час, когда сестра растворилась в воздухе, находился среди наблюдавших аварию с другой стороны моста.
Микаэль отметил еще две особенности родового древа. Во-первых, браки у Вангеров заключались один раз и на всю жизнь; никто из клана не разводился и не вступал в повторный брак, даже овдовев еще в молодости. Микаэль задумался о том, насколько это соответствует обычной статистике. Сесилия Вангер разъехалась со своим мужем несколько лет назад, но, насколько мог понять Микаэль, официально по-прежнему оставалась замужем.
Во-вторых, мужская и женская половины семейства оказались разделены и в географическом отношении. Потомки Фредрика Вангера, к которым принадлежал Хенрик Вангер, традиционно играли ведущую роль в концерне и в основном жили в Хедестаде или его окрестностях. Юхан Вангер производил на свет исключительно наследниц, которые выходили замуж и перебирались в другие части страны, и теперь представители его ветви жили в основном в Стокгольме, Мальме и Гётеборге или за границей и приезжали в Хедестад только на летние каникулы или на важные для концерна встречи. Единственное исключение составляла Ингрид Вангер, чей сын Гуннар Карлман проживал в Хедестаде и был главным редактором местной газеты «Хедестадс-курирен».
Проводя свое частное расследование, Хенрик исходил из того, что «скрытый мотив убийства Харриет» следует искать в недрах семейного предприятия. Во-первых, он очень рано начал говорить о выдающихся способностях Харриет; а во-вторых, мотивом могло стать желание нанести удар по самому Хенрику. Кроме того, нельзя исключить то, что Харриет, например, получила какую-то щекотливую информацию, касающуюся концерна, и тем самым стала представлять для кого-то угрозу. Все это были лишь предположения, однако они позволили выделить группу из тринадцати человек, которых Хенрик объявил «особо интересными».
Вчерашняя беседа с патриархом прояснила Микаэлю еще один момент. С самого начала старик рассказывал ему о своем семействе с таким презрением, что это казалось странным. Микаэлю подумалось, что виной тому подозрения, питаемые Хенриком насчет причастности семьи к исчезновению Харриет, но теперь он стал приходить к выводу, что бывший глава концерна, в общем-то, оценивает родственников на удивление трезво.
Постепенно складывался образ семейства, которое на финансовом и общественном поприщах добивалось успехов, но в частной жизни выглядело откровенно неблагополучным.
Отец Хенрика Вангера был человеком холодным и бесчувственным, который производил детей на свет и полностью перекладывал заботу об их воспитании и благополучии на плечи жены. До шестнадцатилетнего возраста дети почти не встречались со своим отцом, кроме как на особых семейных сборищах, где им надлежало присутствовать, но держаться тише воды ниже травы. Хенрик Вангер не мог припомнить ни одного случая малейшего проявления любви со стороны отца; зато тот никогда не упускал случая указать сыну на его просчеты, которые критиковал беспощадно. До телесных наказаний дело доходило редко, да этого и не требовалось. Уважение отца ему удалось отчасти заслужить, но гораздо позже, когда он стал приносить пользу концерну.
Старший брат, Рикард, взбунтовался. После ссоры, причины которой в семье никогда не обсуждались, он уехал учиться в Уппсалу. Там он примкнул к нацистам, что в конце концов привело его в окопы Карельского фронта.
Правда, о том, что аналогичную политическую карьеру сделали еще два брата, старик тогда не упомянул.
Харальд и Грегер Вангеры оба в 1930 году отправились вслед за старшим братом в Уппсалу. Между собой эти двое были очень близки, но насколько тесно они общались с Рикардом, Хенрик Вангер точно не знал. Известно, что братья присоединились к фашистскому движению Пера Энгдаля «Новая Швеция». Харальд Вангер потом все годы преданно следовал за Пером Энгдалем: сначала в Шведский национальный союз, затем в «Шведскую оппозицию» и наконец — в «Новошведское движение», организовавшееся после окончания войны. Его членом Харальд оставался вплоть до смерти Пера Энгдаля в 90-х годах и временами являлся главным спонсором уцелевшего шведского фашизма.
В Уппсале Харальд Вангер получил медицинское образование и почти сразу попал в круги, проявлявшие большой интерес к евгенике. В течение некоторого времени он работал в Шведском институте евгеники и, будучи врачом, стал одним из инициаторов кампании за стерилизацию представителей нежелательного населения.
Цитата, Хенрик Вангер, том 2:
Харальд пошел дальше. В 1937 году он стал соавтором — слава богу, под псевдонимом — книги «Новая Европа народов». Я об этом узнал только в 70-х годах. У меня имеется копия, которую вы можете почитать. Вероятно, это одна из самых омерзительных книг на шведском языке. Харальд выступал не только за стерилизацию, но еще и за эвтаназию — активную помощь в отправлении на тот свет людям, которые претили его эстетическому вкусу и не вписывались в его представление об идеальном шведском народе. Иными словами, он ратовал за массовые убийства в книге, написанной безупречным академическим языком и содержащей все необходимые аргументы. Упраздните инвалидов. Не допускайте распространения саамского населения; там присутствует монгольское влияние. Душевнобольные воспримут смерть как избавление. Беспутные женщины, бродяги, цыгане и евреи… Можете продолжить сами. В фантазии моего брата Освенцим вполне мог располагаться в Даларне.
Грегер Вангер стал после войны преподавателем, а со временем и директором гимназии в Хедестаде. Хенрик тогда полагал, что после войны брат вышел из партии и расстался с идеями нацизма. Умер Грегер в 1974 году, и, только разбирая его наследие, Хенрик из его переписки узнал, что в 50-х годах Грегер примкнул к не имевшей никакого политического значения, но совершенно идиотской секте — Северной рейхспартии (NRP). Ее членом он оставался до самой смерти.
Цитата, Хенрик Вангер, том 2:
Следовательно, трое из моих братьев были в политическом отношении психически больными. Насколько больными они были в других отношениях?