Генри попросил нас разбиться на пары, чтобы обсудить «Бурю». За несколько секунд все нашли себе партнеров с помощью взглядов и едва заметных жестов. Мои сокурсники подтаскивали друг к другу стулья, а я стояла и оглядывалась по сторонам в поисках кого-то еще, кто остался без пары. Озираясь, я поймала на себе нежный взгляд Генри.

– Ванесса, сюда. – Мне помахала Эми Дусетт. Когда я села, она наклонилась ко мне и прошептала: – Я не читала. А ты?

Я, пожимая плечами, кивнула и соврала:

– Пробежала глазами.

На самом деле я читала «Бурю» дважды и звонила Стрейну, чтобы ее обсудить. Он сказал, что, если я хочу произвести впечатление на преподавателя, надо либо назвать пьесу постколониальной, либо пошутить о том, что ее написал Фрэнсис Бэкон. Когда я спросила, кто такой Фрэнсис Бэкон, он отказался отвечать. «Я не собираюсь делать за тебя всю работу, – сказал он. – Посмотри в интернете».

Теперь, описывая Эми сюжет, я краем глаза увидела, как Генри переходит от одной пары к другой. Когда он оказался рядом с нами, мой голос подскочил, стал неестественно высоким и счастливым:

– Но, по сути, не важно, о чем эта пьеса, потому что написал ее не Шекспир, а Фрэнсис Бэкон!

Генри рассмеялся – рассмеялся настоящим громким грудным смехом.

После пары он остановил меня на пути к двери и вернул мне мое эссе о Лавинии из «Тита Андроника». Я писала главным образом о ее вырванном языке и отрезанных руках, ее последующем молчании, утрате речи перед лицом изнасилования.

– Отличная работа, – сказал он. – И мне понравилась ваша шутка. То есть когда вы пошутили на паре, а не в сочинении. – Краснея, он продолжил: – В вашем сочинении я никаких шуток не увидел, но, возможно, я их просто не заметил.

– Нет, там шуток не было.

– Ну да, – сказал он. Теперь румянец заливал даже его шею.

Я так нервничала рядом с ним, что мое тело хотело только одного – броситься бежать. Я засунула эссе в карман куртки и закинула рюкзак на плечо, собираясь уйти, но он спросил:

– Вы ведь на последнем курсе? Будете поступать в аспирантуру?

От неожиданности я удивленно засмеялась:

– Не знаю. Не планировала.

– Вам стоит об этом подумать, – сказал Генри. – Уже по одной этой работе, – он указал на торчащее из моего кармана эссе, – видно, что вы будете сильным кандидатом.

По дороге домой я еще раз просмотрела сочинение, сначала внимательно прочитав замечания Генри на полях, а потом свои предложения, которые он прокомментировал, и попыталась найти этот гипотетический потенциал. Я писала его второпях: три опечатки в первом абзаце, неаргументированное заключение. Стрейн поставил бы четверку.

На первой неделе ноября Стрейн заказал стол в дорогом ресторане на побережье и забронировал для нас отельный номер. Он попросил меня приодеться, так что я надела свое единственное нарядное платье – черное шелковое на бретельках. Стрейн сказал, что мы идем в мишленовский ресторан, и я притворилась, будто понимаю, что это. Помещение представляло собой отремонтированный сарай с состаренными деревянными стенами и открытыми балками, белыми скатертями и клубными креслами, обитыми коричневой кожей. В меню – сплошь гребешки и флан со спаржей, филе, обсыпанное фуа-гра. Нигде не были указаны цены.

– Я не знаю, что это все такое. – Мне хотелось покапризничать, но ему показалось, что я просто стесняюсь.

Когда подошел официант, Стрейн заказал для нас обоих филе кролика, завернутое в прошутто, лососину в гранатовом соусе и панна-котту со вкусом шампанского на десерт. Все принесли на огромных белых блюдах, в центре которых лежали идеальные маленькие конструкции, в которых с трудом можно было узнать еду.

В. Н. Балязин

– Как тебе? – спросил он.



– Вкусно, наверное.

– Наверное?

Тайная жизнь Александра I

Он неодобрительно посмотрел на меня с таким видом, словно я выказываю неблагодарность, и он был прав, но у меня не было сил разыгрывать из себя наивную деревенскую девчушку, потрясенную неслыханной роскошью. В мой день рождения он водил меня в похожий ресторан в Портленде. Тогда я изображала милашку, стонала над едой, шептала «Я чувствую себя такой пафосной» через стол. Теперь я ковыряла ложкой в панна-котте и дрожала в своем летнем платье. Мои обнаженные руки покрылись мурашками.

Он подлил вина в оба бокала.

– Так ты решила, чем займешься после выпускного?

– Ужасный вопрос.

– Он ужасный только в случае, если плана у тебя нет.

Я вынула изо рта ложку.

– Мне нужно еще какое-то время подумать.

– У тебя есть на это семь месяцев, – сказал он.

– Нет, я имею в виду, что мне нужен еще год. Может, мне надо специально завалить все экзамены, чтобы выиграть время.

Стрейн снова со значением поглядел на меня.

– Я тут подумала, – медленно сказала я, помешивая ложкой панна-котту, разминая ее в пюре, – если я ничего не решу, можно пожить у тебя? Просто в качестве запасного варианта.

– Нет.

– Ты даже не подумал.

– Мне и не нужно об этом думать. Это нелепая идея.

Я откинулась в кресле, скрестила руки на груди.

Он наклонился ко мне, пригнув голову, и тихо сказал:

– Мы не можем съехаться.

– Я не говорила ничего про «съехаться».

– Что подумали бы твои родители?

Я пожала плечами:

– Им не обязательно знать.

– Им не обязательно знать, – качая головой, повторил он. – Ну, жители Норумбеги явно бы заметили. И что они подумали бы, увидев, что ты живешь со мной? Я до сих пор пытаюсь отмыться от того, что произошло, и не хочу, чтобы меня засосало в это снова.

– Хорошо, – сказала я. – Все нормально.

– Ты справишься, – сказал он. – Я тебе не нужен.

– Все нормально. Забудь об этом предложении.

В его словах чувствовалось нетерпение. Его раздражала моя просьба и то, что я вообще этого хочу, и я тоже начала раздражаться. Меня бесило, что я по-прежнему настолько ему предана, что я до сих пор такой ребенок. Я и близко не подошла к исполнению его давнего пророчества, что к двадцати годам я сменю дюжину любовников, а он в моей жизни будет лишь одним из многих. Мне был двадцать один год, и у меня по-прежнему был только Стрейн.

Когда принесли счет, я схватила его первой, просто чтобы взглянуть на сумму – триста семнадцать долларов. От мысли, что ужин может стоить столько денег, мне стало дурно, но я молча передала ему счет.

После ужина мы пошли в коктейль-бар за углом от отеля. В баре были затемненные окна и тяжелые двери, а внутри горел тусклый свет. Мы сели за маленький столик в углу, и официант так долго таращился на мои документы, что Стрейн раздраженно сказал:

– Ладно, по-моему, хватит.

Две сидящие рядом с нами пары средних лет обсуждали путешествия за границу: Скандинавию, Балтику, Санкт-Петербург. Один из мужчин повторял другому:

– Тебе надо съездить туда. Там все по-другому. Это место – сраная дыра. Тебе надо съездить туда.

Я не могла понять, что именно он считает сраной дырой: Мэн, Америку или, возможно, только этот коктейль-бар.

Мы со Стрейном сидели близко друг к другу, соприкасаясь коленями. Пока мы подслушивали наших соседей, он положил руку мне на бедро.

– Тебе нравится твой коктейль?

ВОССТАНОВЛЕНИЕ МОСКВЫ

Он заказал нам обоим по «Сазераку». Для меня все это на вкус было как виски.

Он запускал руку все выше, поглаживал меня большим пальцем между ног. У него была эрекция; это видно было по тому, как он ерзал и прочищал горло. А еще я знала, что ему нравится лапать меня рядом со своими ровесниками и их старыми женами.

В предыдущей книге «Россия против Наполеона» мы закончили повествование рассказом о Заграничном походе 1813-1814 годов. Теперь мы снова возвратимся к событиям 1812 года, к моменту, когда Наполеон покинул Москву.

Я выпила еще один «Сазерак», и еще, и еще. Стрейн не отрывал ладонь от моих ног.



– Ты вся в мурашках, – пробормотал он. – Кто тут выходит на улицу без чулок в ноябре?

Ростопчин наводит порядок

Мне хотелось поправить его и сказать: «Это называется колготки. Никто больше не носит чулки, ты не в пятидесятых», но, прежде чем я успела это сделать, Стрейн ответил на собственный вопрос:

Московский главнокомандующий Ф. В. Ростопчин, покинув вместе с армией Москву, поехал сначала в Красную Пахру, а потом в свое имение Вороново. Приехав в Вороново, расположенное на Старой Калужской дороге, он объявил о своем намерении сжечь имение и конный завод, там находящийся. Крепостным он велел уходить из деревни, а сам прибил на двери церкви записку, написанную по-французски: «Восемь лет украшал я это село, в котором наслаждался счастьем среди моей семьи. При вашем приближении обыватели в числе одной тысячи семисот двадцати покидают свои жилища, а я предаю огню дом свой, чтобы он не был осквернен вашим присутствием. Французы! В Москве оставил я вам мои два дома и движимости на полмиллиона рублей, здесь найдете вы только пепел». Затем переехал он в Тарутино, но вскоре же уехал в Ярославль. Однако еще по дороге туда, во Владимире, он узнал, что Наполеон ушел из Москвы. Ростопчин тотчас же поехал в Москву и нашел дом свой на Большой Лубянке целым и невредимым. Он немедленно принялся за наведение порядка в городе, занявшись прежде всего доставкой продовольствия, прекращением грабежей и борьбой с возможными эпидемиями. Начались работы по уборке трупов, по перезахоронению десятков тысяч тел в более глубокие могилы. То же самое проделано было и на Бородинском поле, где захоронения производились наспех, и потому могилы также были неглубокими. Кроме того, на Бородинском поле было сожжено пятьдесят восемь тысяч шестьсот тридцать людских и тридцать две тысячи семьсот шестьдесят пять конских трупов.

– Плохие девочки, вот кто.



В лобби отеля я держалась поодаль, пока он регистрировался. Я разглядывала пустую стойку консьержа и случайно смахнула на пол стопку брошюр. В лифте Стрейн сказал:

По распоряжению императора

– Кажется, этот мужчина за стойкой регистрации мне подмигнул.

Когда лифт звякнул, обозначая наш этаж, он начал меня целовать, как будто хотел, чтобы за дверцами кто-то ждал, но лифт открылся в пустой коридор.

Большое внимание Москве и ее жителям, пострадавшим от пожара, уделял и сам император. Как только французы ушли из города, Александр занялся решением нелегких проблем сожженной столицы. 11 ноября 1812 года Александр писал Ростопчину: «Обращая попечительное внимание наше на пострадавших жителей московских, повелеваем вам немедленно приступить к призрению их и к поданию нуждающимся всевозможной помощи, возлагая на вас обязанность представлять нам о тех, которые наиболее претерпели».

– Меня сейчас стошнит. – Я схватилась за дверную ручку, с силой опустила ее вниз. – Давай же, открывайся.

А 8 декабря 1812 года, накануне отъезда из Петербурга в действующую армию, Александр послал Ростопчину подробное письмо-распоряжение, которым поручал ему сделать следующее: немедленно собрать достоверные сведения о числе пострадавших от войны жителей Москвы и губернии и об их нынешнем положении; сообщить свои соображения о том, каким образом следует помочь им; как помочь беженцам, оказавшимся без средств к существованию и без крыши над головой, имея в виду прежде всего не допускать большого скопления их в избах, а разделить их с помощью земской полиции таким образом, чтобы избежать тесноты, которая, кроме всего, чревата возникновением болезней и эпидемий.

– Это не наш номер. Зачем ты так напилась?

К концу 1812 года в Москву вернулись шестьдесят четыре тысячи жителей, столица начала быстро застраиваться, уцелевшие здания ремонтировались, одних только лавок было построено более трех тысяч.

Он проводил меня по коридору в наш номер, где я сразу пошла в туалет, села на пол и обхватила руками унитаз. Стрейн наблюдал за мной с порога.

За несколько месяцев был в основном восстановлен и Кремль. К концу декабря 1812 года возобновили работу почти все присутственные места, началась регулярная работа почты, император ассигновал на помощь московским погорельцам-беднякам два миллиона рублей.

– Ужин за сто пятьдесят долларов псу под хвост, – сказал он.



Комиссия для строения Москвы

Я была слишком пьяна для секса, но он все равно попытался им заняться. Моя голова перекатилась из стороны в сторону по подушкам, когда он резко раздвинул мне ноги. Последнее, что я помнила, – это как я запретила ему делать мне куннилингус. Должно быть, он послушался; проснулась я в трусах.

Находясь в заграничном походе, Александр писал 14 февраля 1813 года из Калиша о необходимости создать в Москве Комиссию для строений, чтобы ликвидировать последствия пожара 1812 года, и «быть Комиссии сей под главным начальством главнокомандующего в сей столице». И в тот же день во втором письме Александр известил Ростопчина, что дал указание министру финансов отпустить 2050 тысяч рублей для покупки хлеба казенным (то есть государственным) крестьянам Московской губернии, «потерпевшим разорение от нашествия неприятеля».

Утром Стрейн повез меня назад в Атлантику. По радио крутили Брюса Спрингстина. «Red Headed Woman». Стрейн украдкой поглядывал на меня, хитро улыбался, слушая песню, пытался заставить улыбнуться и меня.

Распоряжение Александра о создании Комиссии для строения Москвы было выполнено очень быстро. Уже 26 мая Комиссия собралась на первое заседание. Для ее деятельности правительство выдало пятимиллионную беспроцентную ссуду с рассрочкой на пять лет. Комиссия заняла здание так называемых Сверчковых палат в Успенском (ныне Сверчковом) переулке, где с 1775 года помещался Каменный приказ, производивший контроль за осуществлением генерального плана Москвы. В 1782 году его функции стала выполнять Управа благочиния. Главным начальником Комиссии был московский главнокомандующий, а директором – князь М. Цицианов. В руководство Комиссии, так называемое присутствие, входили ведущие архитекторы Москвы: О. Бове, В. Балашов, Д. Григорьев, В. Гесте и другие старшие чиновники. Исполнительная деятельность Комиссии осуществлялась через чертежную, состоявшую из двух отделений – землемерного и архитектурного. Комиссия подготовила планы застройки отдельных частей Москвы, планы площадей и улиц, набережных и переулков, разрабатывала и утверждала проекты фасадов зданий, строго контролировала ход застройки города.

Well, listen up, studYour life’s been wastedTill you’ve got down on your knees and tastedA red headed woman[8].

Двадцать московских полицейских частей, представлявших собой территориальные единицы, в каждую из которых входило от двухсот до семисот домов, были подчинены в отношении застройки четырем строительным участкам. Во главе каждого из них стоял архитектор с четырьмя помощниками. Чтобы городу была придана некая архитектурная целостность и гармония, Комиссия наладила производство колонн, дверей, оконных рам, лепнины, особо строго следя за оформлением фасадов. Комиссия имела пять кирпичных заводов, ей подчинялось несколько строительных батальонов, солдаты которых участвовали в основном в качестве подсобных рабочих, помогающих квалифицированным строителям-мастерам.

Я наклонилась, выключила радио.

Комиссия просуществовала до 1843 года, однако при Ростопчине она только-только начала свою деятельность, так как Федор Васильевич пробыл главнокомандующим лишь до 30 августа 1814 года.

– Это отвратительно.



После нескольких миль молчания он сказал:

После отставки

– Забыл тебе сказать, эта новая психолог в Броувике замужем за преподавателем из твоего колледжа.

Я слишком мучилась от похмелья, чтобы обратить внимание на его слова.

В самом конце 1812 года, когда остатки армии Наполеона ушли за Неман, Ростопчин устроил большую праздничную иллюминацию, от чего москвичи уже изрядно отвыкли. Меж тем из-за пережитых волнений и нескольких месяцев скитаний и бивачной жизни, к чему Ростопчин не был приучен, у него сильно ослабло здоровье и начались частые обмороки. Возвратившись в Москву, он стал главным объектом критики за московский пожар и разорение города. Ростопчин сильно похудел, стал необычайно раздражительным, у него начались бессонница и частые приступы ипохондрии. В середине июля 1814 года Александр вернулся из Парижа и получил множество жалоб на Ростопчина. 30 августа император принял его отставку, сделав его членом Государственного совета и сохранив ему звание состоящего при особе государя.

– С ума сойти, – пробормотала я, прижимаясь щекой к прохладному окну. Мимо пролетало побережье.

Кабинет Генри находился на четвертом этаже самого большого корпуса в кампусе. Это было бетонное бруталистическое здание – бельмо на глазу Атлантики. Там располагалось большинство кафедр; четвертый этаж принадлежал преподавателям литературы, за открытыми дверями виднелись столы, кресла и забитые книжные полки. Каждый из них напоминал мне кабинет Стрейна – колючий диван и стекло цвета морской волны. Всякий раз, когда я шла по этому коридору, время словно замирало, собиралось в складки, как сложенный из бумаги журавлик.

Здоровье Ростопчина меж тем все ухудшалось. 16 мая 1815 года он уехал на лечение за границу, где неожиданно встретил восторженный прием как человеку чести и великому патриоту. Ни в одной гостинице не брали с него платы, его осаждали художники и журналисты, а муниципалитет Ливерпуля назвал его именем одну из площадей города. Этот прием так растрогал графа, что в 1817 году он решил навсегда остаться в Париже, но семейные неурядицы сделали его жизнь несчастной: жена перешла в католичество, сын, кутила и картежник, попал в долговую тюрьму, дочь сильно заболела. Ростопчин решил возвратиться в Россию, надеясь, что воздух родины исцелит больную. Собравшись уезжать, он написал две книги: «Правда о пожаре Москвы» и «Воспоминания о 1812 годе». Но первая книга вышла в Париже на французском языке, а вторая так и не увидела свет.

Переезд в Москву не улучшил положения Ростопчина. 1 марта 1825 года в Москве умерла дочь, а 26 декабря его разбил апоплексический удар. 16 января 1826 года он умер и был похоронен в Москве на Пятницком кладбище (ныне Крестовское кладбище в районе Рижского вокзала).

После отставки Ростопчина московским главнокомандующим стал герой Отечественной войны 1812 года, генерал от кавалерии Александр Петрович Тормасов, с которым вы, уважаемые читатели, уже знакомы, но целесообразно все же вернуться ко времени расставания с ним на страницах этой книги. Мы оставили Александра Петровича и его 3-ю армию в Кобрине, неожиданно захваченном на глазах Ренье и Шварценберга в июле 1812 года.

Дверь Генри была на несколько дюймов приоткрыта, и я увидела, что он сидит за столом, смотрит что-то на своем ноутбуке. Когда я негромко постучала о дверную раму, он, вздрогнув, ударил по пробелу на клавиатуре, чтобы поставить видео на паузу.

К этому времени мы и вернемся.

– Ванесса, – сказал он, распахивая дверь.



Голос его звучал так, будто он рад, что на пороге стою я, а не кто-либо еще. Его кабинет до сих пор оставался таким же голым, каким был, когда я впервые заглянула туда перед началом семестра. На полу не лежал ковер, на стенах не было картин, но беспорядок уже наметился. Стол был завален бумагами, книги на полках лежали кое-как, а на шкафу для документов висел на одной лямке пыльный черный рюкзак.

Конец военной службы Тормасова

– Вы заняты? – спросила я. – Могу зайти в другой раз.

В августе 1812 года 3-я армия отступила к Луцку, куда форсированным маршем шла русская Дунайская армия адмирала П. В. Чичагова. 9 сентября армии соединились и были намерены действовать против Ренье и Шварценберга, но пришел приказ Кутузова о том, чтобы Тормасов немедленно ехал к нему в Ставку и принял под свою команду армию Багратиона, смертельно раненного при Бородино.

– Нет-нет. Просто пытался кое над чем поработать. – Мы оба посмотрели на приостановленное на его ноутбуке видео: застывшего парня с гитарой. – Ударение на слове «пытался», – добавил он и показал мне на свободный стул.

8 октября 1812 года Тормасов приехал в Тарутино, но к этому времени Кутузов соединил 1-ю и 2-ю армии в одну, и, таким образом, Тормасов получил не ту должность, на какую рассчитывал, – ему было предложено взять на себя все внутреннее управление войсками.

Прежде чем сесть, я оценила расстояние до его стула – близко, но достаточно далеко, чтобы он не мог потянуться ко мне и внезапно до меня дотронуться.

Вслед за тем Тормасов, неотлучно находясь при Кутузове, выполнил ряд его важных и сложных поручений. Он отличился в знаменитых сражениях под Малоярославцем, под Красным, при Березине и во главе русской армии вошел в Вильно. Здесь прибывший в армию Александр наградил Кутузова орденом Св. Георгия 1-й степени, а Тормасову был пожалован орден Андрея Первозванного.

– У меня есть идея для курсовой, – сказала я, – но тогда придется заняться текстом, который мы не читали на парах.

После перехода через Неман Тормасов был фактически заместителем Кутузова, а когда Михаил Илларионович 16 апреля 1813 года умер, то несколько дней, пока не был назначен новый главнокомандующий, исполнял его обязанности.

– И что это за идея?

Последним сражением, в котором Тормасов принял участие, была победоносная битва при Лютцене, произошедшая через четыре дня после смерти Кутузова.

К этому времени шестидесятилетний Тормасов стал чаще болеть и после Лютценского сражения попросился в отставку. Александр согласился и отправил Александра Петровича в Петербург, назначив его членом Государственного совета.

– Эмм, написать о Набокове. Как в «Лолите» отражается влияние Шекспира.



«С нами совершаются чудеса божественные…»

На первом курсе, когда мы проходили ненадежных рассказчиков, я назвала «Лолиту» историей любви, и преподавательница оборвала меня со словами: «Называя этот роман историей любви, вы демонстрируете вопиющее непонимаение текста». Она даже не дала мне договорить. С тех пор я не осмеливалась упоминать «Лолиту» ни на одном занятии.

Прибыв в Петербург после окончания войны с Наполеоном, Александр одно из первых серьезных назначений произвел 30 августа 1814 года, вручив рескрипт на замещение поста московского главнокомандующего А. П. Тормасову, сменившему Ф. В. Ростопчина.

Но Генри только скрестил руки и откинулся на стуле. Он спросил, какие совпадения я вижу между «Лолитой» и прочтенными нами пьесами, так что я перечислила найденные мной параллели: Лавиния из «Тита Андроника», выцарапывает на земле имена своих насильников, и изнасилованная, осиротевшая Ло, высмеивает совет сделать то же самое, если незнакомец предложит ей конфеты; Фальстаф из «Генриха Четвертого» вбивает клин между Хэлом и его семьей так же, как педофил заманивает трудного ребенка; девственный символизм клубничного платка из «Отелло» и пижама с клубничками, которую Гумберт дарит Ло.

В звании главнокомандующего Тормасов пробыл ровно два месяца. 30 октября, оставаясь первым лицом в Москве, он был переименован в московского военного генерал-губернатора. В этом звании он прослужил в Первопрестольной до дня своей смерти 13 ноября 1819 года. Таким образом, А. П. Тормасов был первым лицом в Москве и губернии немногим более пяти лет. Он пользовался неизменной симпатией и поддержкой императора Александра I, высоко ценившего его заслуги. Одним из наиболее ярких и убедительных проявлений этого было то, что во вторую годовщину его назначения в Москву – 30 августа 1816 года – он был возведен в «графское Российской империи достоинство».

При последних моих словах Генри нахмурился.

– Не помню, чтобы там был эпизод с пижамой.

Какие же изменения претерпела Москва и губерния в годы правления А. П. Тормасова? И какие важные события произошли за это время в Москве? Разумеется, самым важным делом всей московской администрации, и главноначальствующего в том числе, было восстановление города после страшного пожара 1812 года. А для Тормасова это было делом чести, ибо он как главноначальствующий был еще и председателем Комиссии для строения Москвы. Вступив в управление городом и губернией в сентябре 1814 года, Тормасов еще до Нового года успел написать для Комитета министров доклад «относительно устроения Москвы и вспоможения на обстройку потерпевшим от разорения и пожара жителям оной». Комитет министров, рассмотрев доклад Тормасова, представил его на утверждение Александру I. Император добавил 2250 тысяч рублей на уплату компенсаций тем москвичам, чьи дома будут снесены в ходе реконструкции Москвы, и более полутора миллионов рублей ассигновал на нивелирование городской территории и дорожное строительство. Кроме того, царь распорядился в помощь строителям наряжать на работу солдат четырех пехотных полков, двух саперных рот и двух рабочих батальонов. Средства, ассигнованные на восстановление Москвы в 1813 году – а это пять миллионов рублей, – было приказано использовать на отделку погоревших каменных домов, находящихся «на примечательных и видных местах, дабы оные дома не делали городу безобразия»; на отделку Петровского театра – будущего Большого театра, стоявшего на том же месте, – и на перепланировку площади перед ним; на отделку казарм и покупку домов под полицейские съезжие дворы; на постройку двух каменных мостов – одного через Москву-реку и второго через Водоотводный канал; на отделку камнем и чугунными решетками набережных Москвы-реки, Яузы и Водоотводного канала; на отделку бульваров.

Я остановилась, мысленно перелистала роман, пытаясь вспомнить нужную сцену. Было ли это до смерти матери Ло или в первом отеле, где Ло и Гумберт ночевали вместе, в самом начале их первого путешествия? Затем по моему телу пробежала дрожь. Я вспомнила, как Стрейн доставал пижаму из ящика комода, какой была на ощупь ткань, как я примеряла ее в ванной, резкий свет и холодный кафельный пол. Словно сцена из фильма, который я смотрела много лет назад, нечто увиденное с безопасного расстояния.

Тормасов собственной властью приказал разобрать для этих целей стену Китай-города, не была разобрана лишь малая ее часть. Он приказал «привести в благопристойный вид» участки возле гостиниц, которые, по традиции, строились у городских ворот – Арбатских, Мясницких, Никитских, Петровских, Покровских, Пречистенских и Сретенских. (Любопытно, что из семи зданий этих гостиниц пять сохранились до наших дней.) В годы управления Тормасова начался снос Земляного вала – старой таможенной границы города, и тем самым было положено начало созданию Садового кольца. До сих пор память о Земляном вале сохранилась в названиях улиц по Садовому кольцу: Валовая, Коровий вал, Крымский вал. Садовое кольцо получило свое название благодаря тому, что территория, отданная под частную застройку, должна была обязательно быть озеленена палисадниками или садами, «дабы со временем весь проезд вокруг Земляного города с обеих сторон был между садами». Так появились улицы Большая Садовая, Садовая Слобода, Садовая-Каретная, Садовая-Кудринская, Садовая-Самотечная, Садовая-Спасская, Садовая-Сухаревская, Садовая-Триумфальная и Садовая-Черногрязская. К 1830 году, когда создание Садового кольца было завершено, в него входило шестнадцать площадей и столько же улиц.

Я моргнула. Генри смотрел на меня своим мягким взглядом, слегка приоткрыв рот.

В 1816 году Тормасов представил новый, «полный» план Москвы, по которому были окончены застройка и благоустройство исторического центра Москвы и намечено строительство в «пустопорожних местах» – в Мясницкой, Покровской, Пресненской, Сущевской и Серпуховской частях.

– Вы в порядке? – спросил он.

В 1815 году Тормасов доложил, что к концу 1814 года построено вновь и полностью восстановлено сто шестьдесят пять казенных и общественных зданий, семь тысяч девятьсот пятьдесят четыре обывательских дома, то есть 90 процентов допожарной Москвы.

– Кажется, я что-то перепутала, – сказала я.

Поэт А. Ф. Мерзляков писал: «С нами совершаются чудеса божественные. Топор стучит, кровли наводятся, целые опустошенные переулки становятся по-прежнему застроенными. Английский клуб (ныне здание Музея Революции, Тверская, 21. – В. Б.) против Страстного монастыря свидетельствует вам свое почтение. Благородное собрание… также надеется воскреснуть».

Он сказал, что все нормально и идея отличная, блестящая – лучшая тема для курсовой, которую он до сих пор слышал, а он уже побеседовал почти со всеми.

Эти «чудеса божественные» на самом деле были рукотворными человеческими чудесами, ибо в Москву из окрестных губерний и с Русского севера – губерний Архангельской, Вологодской и Олонецкой – пришло более шестидесяти тысяч крестьян-строителей – каменотесов, каменщиков, штукатуров, маляров, пильщиков.

– Знаете, – добавил он, – моя любимая строка в «Лолите» – про одуванчики.

И хотя считается, что Москва до конца ликвидировала последствия пожара к 1830 году, основные работы по ее восстановлению прошли в 1814-1819 годах, когда главноуправляющим в Первопрестольной был А. П. Тормасов, сумевший в последний год своей жизни – 1819-й – закончить и обновление стен и башен Кремля.

Я на секунду задумалась, пытаясь вспомнить… одуванчики, одуванчики. Я увидела эту строку на странице, ближе к началу романа, когда они были в Рамсдэле, а мать Ло была еще жива. «Почти все одуванчики уже превратились из солнц в луны».



– Луны, – сказала я.

Москва в 1820-1825 годах

Генри кивнул:

Этот очерк по времени как бы уходит вперед, но имеет смысл, нарушив плавное течение событий, закончить сюжет о восстановлении Первопрестольной, ограничившись хронологическими рамками настоящей книги.

– Превратились из солнц в луны.

Далее вы, уважаемые читатели, познакомитесь с тем, как застраивалась Москва, кто из архитекторов и администраторов сыграл наиболее важную роль в ее восстановлении.

На мгновение мне показалось, что наши сознания связаны; что провод выскользнул из моего мозга и впился в мозг Генри; что оба мы видим один и тот же налитой и сочный образ. Странно было, что во всем этом порочном романе ему больше всего понравилась эта целомудренная строка – не описания упругого стройного тела Лолиты, не попытки Гумберта оправдаться, а неожиданно милый образ сорняка со двора.

Вы уже знаете, что после гигантского пожара 1812 года Первопрестольная представляла огромное пепелище, а к 1825 году это был уже заново отстроенный прекрасный город, и люди, которые через 13 лет после пожара впервые вновь видели Москву, то, узнавая Кремль и чудом уцелевшие старинные дворцы, монастыри и церкви, отказывались верить глазам своим, полагая, что перед ними новый, дотоле не существовавший город.

Генри покачал головой, и провод между нами оборвался; мгновению пришел конец.

К середине 20-х годов XIX века московские особняки, являющиеся основными жилыми домами Первопрестольной стали меньше размером, чаще всего в один этаж, реже в два, как правило, с мезонином, с обязательными антресолями со стороны двора, когда верхний полуэтаж встраивался в объем основного этажа. Число окон по фасаду колебалось от семи до одиннадцати. И все же московские особняки были очень декоративны и несхожи друг с другом. Это происходило оттого, что весьма разнообразными были портики из приставных колонн или пилястр, непохожие один на другой фронтоны и аттики; умело и живописно располагалась на фасадах зданий лепнина, своеобразной была и рустика – облицовка стен камнями с грубо отесанной или выступающей лицевой поверхностью. Так как особняки были чаще всего бревенчатыми, то и колонны, и стены штукатурились таким образом, чтобы создать вид кирпичного каменного дома, и даже рустика умело выполнялась в штукатурке.

– Ну, в общем, – сказал он, – это хорошая строка.

Все это время и потом еще восемнадцать лет, до конца 1843 года, во главе администрации Москвы стоял князь Дмитрий Владимирович Голицын, оставивший заметный след в ее истории. Поэтому и мы начнем знакомство с ним, прежде чем станем рассказывать о дальнейшем восстановлении Москвы.



17 ноября 2006
Только что вернулась, полчаса проговорив с Преподавателем о «Лолите». Он рассказал мне о своей любимой строке («Почти все одуванчики уже превратились из солнц в луны», стр. 73). В какой-то момент он произнес «нимфетка», и, услышав это слово, я захотела растерзать его и съесть.
Он почувствовал что-то странное во мне, в том, как хорошо я знаю роман. Когда я упомянула о какой-то незначительной детали – о том, что Гумберта влекло к его первой жене из-за того, как выглядела ее ступня в черной бархатной туфельке, – Преподаватель спросил: «Вы что, читаете этот роман для другого курса?» То есть почему я так хорошо знаю эту книгу? Я сказала ему, что она моя. Что она принадлежит мне.
Я сказала: «Знаете, как иногда встречается твоя книга?»
И он кивнул, словно прекрасно понимает.
Я уверена, что намерения у него чистые, что он считает меня умной, понимающей девушкой, но бывают и такие моменты:
перед тем как я вышла из аудитории, он смотрел, как я надеваю куртку. Я не могла попасть в рукав, чуть не споткнулась, пока его нашаривала. Он тогда дернулся, словно собирался мне помочь, но удержался, взял себя в руки. Но взгляд у него был очень-очень нежный. До сих пор на меня так смотрел только С.
Жадная я или помешанная? Еще один роман с учителем, сколько можно. Молния не ударяет дважды и т. д. Но, если бы это случилось, можно ли вообще сравнивать это с тем, что было? Сухие факты принять гораздо легче: двадцать один вместо пятнадцати, тридцать четыре вместо сорока двух. Обоюдное согласие взрослых людей. Кому судить, позор это или отношения?
Конечно, я опережаю события, но я также знаю, кто я есть и кем могу стать.


Потомок великого Гедимина

На практике в поэтической газете мы готовились к визиту видного поэта, который приезжал в город на презентацию своей новой книги. Мы с Джимом, вторым стажером, две недели разрабатывали материалы для печати, показывали материалы для печати нашему начальнику и заму директора газеты, потом правили их снова и снова. Когда меня спросили, не хочу ли я съездить в Портленд, чтобы встретить поэта в аэропорту, я уцепилась за эту возможность. Я спланировала, что надену, составила список тем для беседы во время часовой поездки обратно в кампус. Я даже распечатала копии своих лучших стихов на случай, если исполнится моя мечта и он мной заинтересуется, хотя это казалось до стыдного самонадеянным.

На страницах каждой книги цикла «Неофициальная история России» вам, уважаемые читатели, встречались выдающиеся представители княжеской фамилии Голицыных, потомков великого литовского князя Гедимина. Они служили России с XIV века, нередко занимая высшие государственные посты.

За день до приезда поэта ко мне подошла Айлин, директор газеты; в тот момент я, стоя на кухне, наливала воду в электрический чайник.

– Ванесса, привет, – сказала она, так растягивая гласные, что казалось, будто она утешает меня после какой-то трагедии.

Дмитрий Владимирович Голицын родился в имении Яропольце Волоколамского уезда Московской губернии 29 октября 1771 года. Его дедом был адмирал Борис Васильевич Голицын, а отцом – второй сын адмирала – Владимир Борисович, которого его жена, Наталья Петровна Чернышева, уважала только за имя и титул. От брака В. Б. Голицына с графиней Н. П. Чернышевой, более всего знаменитой тем, что она послужила А. С. Пушкину прототипом «Пиковой дамы», родились пятеро детей. Младшим из ее сыновей и был Дмитрий Владимирович.

Я даже не думала, что она помнит, как меня зовут. С тех пор как она проводила со мной собеседование прошлой весной, она ни разу со мной не разговаривала.

Наталья Петровна после свадьбы уехала в Париж и жила там почти постоянно до середины 80-х годов XVIII века, лишь накануне Французской революции 1789 года она вернулась в Россию. В своем петербургском доме на Морской графиня открыла аристократический салон, где собирался цвет русской и эмигрантской французской аристократии. Екатерина II и Павел I покровительствовали ей, а на балы и приемы к ней приезжал «весь Петербург». Княгиня принимала всех, за исключением государя-императора, сидя. По неписаному закону, с визитом к ней являлся каждый новоиспеченный офицер и каждая девушка перед первым выездом на бал. Даже ее дети, поседевшие сановники и генералы, никогда не сидели в ее присутствии. Рассердившись на старшего сына Бориса, генерал-лейтенанта и кавалера многих орденов, она несколько лет не пускала его в дом и не отвечала на его смиренные письма, в которых он неоднократно просил у нее прощения. А Дмитрию Владимировичу, даже когда он был московским военным генерал-губернаторам, мать посылала лишь месячное содержание, отказываясь выделить ему часть семейного состояния.

– В общем, завтра приезжает Роберт, – сказала она, – и я знаю, что вы согласились подвезти его из аэропорта, но Роберт бывает, ну вы понимаете… – Она выжидающе посмотрела на меня. Видя, что я только бессмысленно гляжу на нее, она шепотом продолжила: – Он бывает несколько развязным. Понимаете, распускает руки.

Продолжая держать в руке чайник, я удивленно моргнула:

До того как стать московским главноначальствующим, Дмитрий Владимирович прошел прекрасную школу. С десяти до четырнадцати лет он учился в Страсбургской военной академии вместе со своим старшим братом Борисом.

– А, окей.

В академии Дмитрий поразил всех необычайной серьезностью и поразительным трудолюбием. Он окончил ее в четырнадцать лет, проявив блестящие математические способности. (Это было хотя и редкостью, но далеко не единственным случаем. Вспомним хотя бы А. С. Грибоедова, поступившего в Московский университет одиннадцати лет и окончившего его полный курс в пятнадцать.)

– На прошлом мероприятии, которое мы проводили в его честь, произошел один инцидент. Хотя «инцидент» – слишком громко сказано. На самом деле пустяк. Но вам, пожалуй, лучше держаться от него подальше. Просто на всякий случай. Понимаете, к чему я веду?

Окончив академию, братья возвратились в Россию и поступили на военную службу. Дмитрий был переведен из Преображенского полка, в который был он записан в детстве, в Конногвардейский и 1 января 1786 года получил первый офицерский чин в кавалерии – корнета.

У меня горело лицо. Я так размашисто кивнула, что в чайнике заплескалась вода. Айлин тоже покраснела. Казалось, ей до смерти неудобно было мне об этом говорить.

Он служил под знаменами Суворова и Барклая в Польше и Восточной Пруссии. В 1802 году был уже генерал-лейтенантом, а в 1805 году – назначен командиром 4-й дивизии, расквартированной в Вильно. Однако мирный бивак вскоре был покинут, так как в 1806 году возобновились военные действия против Наполеона, и дивизия Голицына осенью того же года вошла в Восточную Пруссию, а 14 декабря под городом Голимином вступила в упорный многочасовой бой против корпусов наполеоновских маршалов Мюрата и Ожеро. А вслед за тем, командуя половиной конницы в авангарде армии Беннигсена, Голицын отличился в боях при Лангейме, Пассенгейме и Гогенштейне, сражаясь против войск маршалов Нея и Бернадота.

– Значит, мне не забирать его из аэропорта? – спросила я, предполагая, что она скажет: «Что вы, забирайте, конечно», но Айлин поморщилась, словно не хотела говорить нет, но была вынуждена это сделать.

– По-моему, так будет лучше всего. Думаю попросить Джеймса, чтобы он взял это на себя.

В знаменитом сражении при Прейсиш-Эйлау, проходившем два дня – 26 и 27 января 1807 года, – Голицын, командуя всей русской кавалерией, сам водил свои полки в многочисленные атаки и лично участвовал в сабельных рубках. Во многом благодаря ему битва при Прейсиш-Эйлау не была проиграна. За храбрость и воинское мастерство, проявленные в этом сражении, Д. В. Голицын был удостоен ордена Владимира 2-й степени.

Я почти переспросила: «Джеймса?» – но тут поняла, что она о Джиме.

Весной 1807 года бои в Пруссии возобновились. 24 и 25 мая происходило большое сражение при Гутштедте, в котором Голицын командовал кавалерией левого крыла армии Беннигсена. При атаке на деревню Линтенау Голицын снова пошел во главе атакующих, первым врубился в неприятельское каре, опрокинул и рассеял его и тем выиграл бой. За это он получил золотую шпагу, украшенную алмазами, с надписью «За храбрость».

– Ванесса, спасибо за понимание, – сказала Айлин. – Для меня это действительно важно.

Последний свой подвиг в кампании 1807 года совершил он в несчастной для русской армии битве при Фридланде, происходившей 2 июня. Несмотря на то, что русская армия потерпела здесь поражение, князь Голицын был одним из тех, кто сделал его не столь сокрушительным, удерживая свои позиции на всех пунктах и отойдя только после приказа об отступлении. Редко когда награждали генералов за неудачные сражения, но и за Фридланд он был награжден, получив на сей раз золотую саблю, украшенную алмазами, с надписью «За храбрость».

Остаток дня я сортировала рукописи, читала их, но ничего не запоминала. У меня колотилось сердце и стучали зубы. От того, как Айлин сказала: «Вам лучше держаться от него подальше», у меня мороз шел по коже. Ее слова по-прежнему звенели у меня в ушах. Она произнесла «вам» так, словно я обуза.

На остаток семестра я завязала с травой, перестала так много пить. Все произошло случайно – я вдруг осознала, что не пила полторы недели, даже не пытаясь бросить. Я мыла посуду, прибиралась в ванной. Я даже регулярно стирала, не копила грязное белье так долго, что приходилось носить трусики от купальника.

Когда же началось отступление русской армии от Фридланда к Тильзиту, Голицын командовал арьергардом, отражая наскоки противника и прикрывая главные силы отступающей обескровленной армии Беннигсена.

Я все время натыкалась на Генри Плау. Трижды в неделю мы сталкивались в студенческом центре. Когда я расставляла по местам книги на своей работе в библиотеке, он появился из-за угла и чуть не врезался в тележку. Он стоял за три человека передо мной в очереди в кофейне под моей квартирой, и у меня внутри все перевернулось от того, что он так близко к моей спальне. Иногда, встречая Генри, я набрасывалась на него с глупыми вопросами насчет семинара, ответы на которые были мне уже известны. Однажды, проходя мимо, я игриво ударила его по руке, и он удивленно улыбнулся. В другие дни, когда мне казалось, что я вела себя слишком навязчиво, я игнорировала его, притворялась, что мы не знакомы. Если он здоровался, я прищуривалась.

Его курсовая была последней работой, которую я закончила. В пятницу днем на экзаменационной неделе я c еще теплыми после принтера листками побежала мимо пустых парковок и темных корпусов кампуса, чтобы застать Генри в кабинете. Все двери в коридоре, отведенном кафедре литературы, были закрыты, включая дверь Генри, но я знала, что он на месте. Прежде чем войти, я видела его освещенное окно.

После того как в конце июня 1807 года в Тильзите между Россией и Францией был подписан мир и заключен военный союз, Д. В. Голицын уже через год принял участие в новой войне – со шведами. В середине 1808 года он выступил со своей дивизией из Вильно в Финляндию и там принял под свою команду корпус, которому предстояло зимой перейти замерзший Ботнический залив и взять город Умео, расположенный на северном берегу залива уже в самой Швеции. Однако командиром корпуса был назначен Барклай де Толли, и, оскорбленный тем, что не ему предстоит руководить задуманной операцией, Голицын сказался больным и в 1809 года оставил армию.

Вместо того чтобы постучать, я просунула курсовую под дверь, надеясь, что он ее увидит, заметит на первой странице мое имя и кинется к двери. Я задержала дыхание, и ручка повернулась, дверь открылась.



– Ванесса, – потрясенным тоном произнес он. Поднимая с пола эссе, он спросил: – Как получилось? Мне не терпелось его прочесть.

Я пожала плечами:

– Не ожидайте слишком многого.

Но как только началась Отечественная война 1812 года, Дмитрий Владимирович вновь вернулся в строй. Он стал командовать конницей 2-й Западной армии, во главе которой стоял П. И. Багратион. Когда главнокомандующим стал М. И. Кутузов, Голицын был назначен командиром кавалерийского корпуса, состоявшего из 1-й и 2-й кирасирских дивизий. Накануне Бородинского сражения князь Юзеф Понятовский попытался со своим корпусом прорвать русский левый фланг, еще не укрепивший свои позиции, но был остановлен кавалеристами Голицына. Дмитрий Владимирович и сам, как простой ратник, участвовал в бою. Под ним была убита лошадь, а три его адъютанта были ранены. В Бородинском сражении, как писал Кутузов Александру I, Голицын отбил ожесточенные атаки корпуса Даву и заставил французов ретироваться в лес. Вот как через тридцать лет после Бородина писал о Д. В. Голицыне участник сражения офицер Федор Николаевич Глинка в «Очерках Бородинского сражения»: «Реданты (редуты. – В. Б.) семеновские на минуту захвачены французами. Кутузов тотчас велит поставить новую боковую батарею в 25 пушек. Она соединена с другими и, крестя поле, режет французов продольными выстрелами по фрунту и в тыл. Ядра пронизывают ряды. Между тем реданты опять в руках русских, и вот Мюрат мчится впереди и за ним целый разлив его кавалерии. Он наезжает прямо на реданты, а Голицын с кирасирами объезжает его прямо сбоку и в тыл. Как они режутся! Какая теснота! Конница топчет раненых; трупы дробятся под колесами артиллерии. Живые конные стены сшибаются, трещат, и под грозным гулом пальбы, при страшных криках, среди лопающихся гранат, без памяти хлещутся палашами и саблями. И вот наша конница расшибла французские эскадроны: они мешаются, кружатся, бегут…» И далее описывает другой эпизод битвы при Бородино: «А между тем в том важном промежутке, в тех незапертых воротах между левым крылом и главною линией», на протяжении целой версты, уже давно разъезжал витязь стройный, сановитый. Кирасирский мундир и воинственная осанка отличали его от толпы в этой картине наскоков и схваток. Всякий, кто знал ближе приятность его нрава и душевные качества, не обинуясь готов был причесть его к вождям благороднейших времен рыцарских. Но никто не мог предузнать тогда, что этот воин неуступчивый, твердый в бою, как сталь его палаша, будет некогда судиею мирным, градоначальником мудрым и залечит раны столицы, отдавшей себя самоохотно на торжественное всесожжение за спасение России! Это был князь Дмитрий Владимирович Голицын!»

Он пролистал первые несколько страниц.

– Разумеется, я жду от вас многого. Все ваши работы чудесны.

Кутузов представил Голицына за подвиги при Бородино к ордену Св. Георгия 3-й степени.

Я помедлила на пороге, не зная, как поступить. Теперь, когда моя работа была готова и семестр закончился, у меня больше не было предлогов, чтобы общаться с Генри. Он сел, повернувшись ко мне и слегка подавшись вперед – язык тела человека, который хочет, чтобы ты осталась. Мне нужно было, чтобы он это сказал. Наши взгляды встретились.

После сдачи Москвы Голицын командовал левой колонной отступающей армии. Затем, во время движения к Тарутино, стал командовать правой колонной.

– Можете сесть, – сказал он.

В контрнаступлении, которое русская армия предприняла в начале октября 1812 года, Голицын отличился чуть ли не во всех важных сражениях. 6 октября Голицын участвовал в бою на реке Чернишне, остановив войска маршала Мюрата, пытавшиеся прорваться на Калужскую дорогу для того, чтобы отступать по южным территориям России и Украины, не разоренным французским нашествием. Но эта попытка Мюрату не удалась, и Наполеон, выйдя из Москвы, пошел по Старой Смоленской дороге.

Это было приглашение, но выбор он оставил за мной.

22 октября Голицын, находясь в составе главных сил, сражался под Вязьмой, а в ожесточенном трехдневном бою под Красным (3-6 ноября) был одним из главных виновников блистательной победы, сдержав натиск французской гвардии и захватив семь тысяч пленных и тридцать пять орудий.

Я предпочла сесть, остаться, и несколько секунд мы молчали, затем я улыбнулась и показала – с великодушием, подумалось мне – на уже до отказа набитые книжные полки над его столом.

После того, как в конце декабря 1812 года русская армия перешла Неман и начала заграничный поход, Голицын 13 января 1813 года был награжден орденом Александра Невского.

– У вас в кабинете такой бардак.

Он расслабился.

В заграничном походе 1813-1814 годов Дмитрий Владимирович отличился в неудачных для русских и их союзников сражениях при Лютцене (20 апреля 1813 года), при Бауцене (8-9 мая 1813 года) и при Дрездене (14-15 мая 1813 года). Но особенно важную роль сыграл Голицын в сражении под Кульмом, где успел прийти на помощь к тяжело раненному Остерману-Толстому и принял командование боем на себя. Затем, когда на поле сражения прибыл главнокомандующий Барклай-де-Толли и возглавил руководство боем, Голицын отправился к своему корпусу, а на следующее утро повел его в обход деревни Кульм, окружил войска генерала Вандамма, а самого его вместе с другими генералами взял в плен, решив тем самым исход сражения. За все это он был награжден орденом Св. Владимира 1-й степени.

– Да уж.

Завершил он кампанию в 1813 году участием в ожесточенной трехдневной «Битве народов» под Лейпцигом, где Дмитрий Владимирович все время – 5, 6 и 7 октября – находился в самом пекле сражения.

– Не мне вас судить, – сказала я. – У меня тоже всегда разгром.

В 1814 г. он столь же доблестно сражался на территории Франции: при Бриенне (17 января), при Фер-Шампенуазе (13 марта) и при взятии Парижа (28-30 марта). По окончании войны Голицын был удостоен звания генерала от кавалерии, после которого шло уже звание фельдмаршала. Но за войну 1812-1814 годов фельдмаршалами стали всего двое – Кутузов и Барклай, а Голицын в своем звании так и остался. Правда, чуть позже он стал членом Государственного совета.

Он обвел взглядом готовую обрушиться стопку манильских папок, неподключенный принтер на краю стола и его спутанные провода:

А после того как 13 ноября 1819 года умер московский военный генерал-губернатор Тормасов, Александр остановил свой выбор на Дмитрии Владимировиче Голицыне, доверив ему освободившуюся должность.



– Я говорю себе, что мне так нравится, но это, скорее всего, самообман.

Д. В. Голицын – московский главнокомандующий

Д. В. Голицын вступил на пост московского главнокомандующего 6 января 1820 года в возрасте сорока восьми лет и, наверное, не думал, что впереди у него еще ровно половина из того, что он прожил, – целых двадцать четыре года – и что все они будут отданы Москве. Послепожарная Москва уже отстраивалась заново, но следы страшного бедствия еще встречались довольно часто. И именно Д. В. Голицыну выпало на долю полностью и окончательно восстановить Москву.

Я закусила губу, вспомнив, сколько раз говорила то же самое Стрейну. Мой взгляд обежал кабинет, упал на верхнюю полку, где среди книг стояли два неоткрытых пива.

В первой биографии Д. В. Голицына, появившейся через год после его смерти, говорилось: «Москва после пожаров 1812 года, еще во многом не оправившаяся, еще на многих улицах носившая следы разрушения, пожарища и обгорелые дома – неусыпною деятельностью князя Дмитрия Владимировича быстро начала приходить в цветущее состояние: многие здания были возобновлены, многие выстроены вновь, на месте маленьких неуклюжих домиков явились большие дома правильной архитектуры; а сколько начато и сооружено огромных публичных зданий в его время; давно уже мы не видим разоренных домов; напротив того, Москва стала изящнее, стройнее, нежели была прежде. На тех местах, где многие еще помнят болота, явились прекрасные густые аллеи; почти нет ни одной улицы, даже в самых глухих частях города, которая не была бы вымощена; Москва-река окаймлена гранитными берегами, выстроены красивые мосты, вырыты каналы и водопроводы, роскошные фонтаны во многих частях города снабжают жителей самою чистою и здоровою водою. Всем этим мы обязаны его неутомимой заботливости: с редким, неутомимым усердием заботился он вообще о пользах и благоденствии жителей столицы. Почти нет ни одного семейства, на которое бы он не имел хотя некоторого влияния, но всегда благодетельного, всегда милостивого…»

– Так вы здесь выпивку прячете.

Все общественные заведения имели в нем самого усердного покровителя. Сколько благодетельных учреждений, училищ, приютов возникло в его время: Земледельческое общество, Практическая академия, Художественный класс, состоя под его особенным начальством, много обязаны ему своим усовершенствованием. При нем мануфактурная промышленность Москвы получила столь блистательное развитие, что ее произведения не уступают многим иностранным.

Голицын пользовался авторитетом у Александра I и был с ним в постоянной переписке, которую трудно назвать казенной, а тем более – бюрократической.

Генри проследил за моей рукой.

Одно из первых писем Александра Д. В. Голицыну после назначения его в Москву было написано 3 июля 1820 года. Оно касалось раздоров, возникших между старообрядцами московского Преображенского кладбища при избрании ими новых попечителей для Преображенской раскольничей богадельни, открытой в 1809 году по высочайшему разрешению. Часть раскольников были не согласны с результатами выборов в Попечительский совет и опротестовали их результаты сначала в администрации Москвы, а потом и в правительствующем Сенате. Александр, исходя из принципиальных соображений, категорически запретил вмешиваться в дела старообрядческой общины и московской полиции, и губернскому правлению, и самому Голицыну, предоставив раскольникам возможность самим разбираться в их собственных делах. Александр сообщал Голицыну, что и в Сенат он направил приказ о прекращении этого дела. Письмо это знаменательно тем, что Александр, познакомившийся за долгие годы пребывания за границей с жизнью различных религиозных общин и с правилами взаимоотношений разных конфессий и толков с государством, пришел к выводу о недопустимости разрешения религиозных вопросов путем вмешательства государства и попытался перенести европейский опыт на российскую почву.

– Если и прячу, то не слишком успешно. – Он встал, повернул бутылки так, чтобы мне было видно этикетки: «SHAKESPEARE STOUT»[9].

Д. В. Голицына отличала любовь к науке и, в хорошем смысле слова, покровительственное, скорее даже отеческое, отношение к людям науки. Одним из любимых его учебных заведений был Московский университет. 5 июля 1821 года Д. В. Голицын присутствовал на торжественном выпускном акте в Московском университете. Собрание открылось музыкой, после чего священник университетской церкви произнес поздравительную речь на русском языке, а один из профессоров – на латинском. После этого секретарь совета прочитал историю университета и имена всех получивших ученые степени и награжденных медалями. На сей раз медалями были награждены десять человек: двое золотыми и восемь серебряными. Золотые медали вручал Голицын. Их обладателями стали М. П. Погодин, в дальнейшем академик, историк и писатель, и А. И. Овер, ставший одним из выдающихся московских терапевтов. Впоследствии, узнав много хорошего о Д. В. Голицыне, Погодин хотел посвятить Дмитрию Владимировичу какой-нибудь свой ученый труд.

– А, – сказала я. – Пиво для умников.

Он ухмыльнулся.

22 февраля 1825 года Погодину довелось прочитать в присутствии Голицына доклад, объясняя в нем некоторые «темные места» из «Нестеровой летописи», то есть Повести временных лет. Это произошло в заседании Императорского общества истории и древностей российских, которое также любил и опекал московский главнокомандующий.

– В свою защиту скажу, что это был подарок.

Другим его несомненным достоинством был подлинный демократизм, воспитанный и, наверное, даже врожденный. Он не делал различия между простолюдином и аристократом, превыше всего ценя моральные, этические качества человека. Он был воистину «слуга царю, отец солдатам» и защиту бедных почитал одной из заповедей. В 1824 году по инициативе министра финансов Канкрина было принято «Дополнительное постановление об устройстве гильдий и о торговле прочих состояний».

– Для какого случая вы их приберегаете?

– Да я вроде бы их и не приберегал.

Так как под «прочими состояниями» понимались мелкие торговцы и промышленники, то тяжесть «Постановления…» ложилась именно на них, обязывая их покупать для ведения дела свидетельства стоимостью в 120 рублей и сильно ограничивая их права в масштабах дела.

То, что я собиралась сказать дальше, было очевидно. Генри словно задержал дыхание, ожидая, что я произнесу это вслух:

В Москве среди мелких торговцев и промышленников «Постановление…» вызвало глубокое недовольство, и в канцелярию Д. В. Голицына стали поступать сотни жалоб. Голицын анализировал жалобы, суммировал их, собрав огромное дело из множества томов, которое в экстрактах доводилось до сведения Канкрина. Это вскоре дало свои результаты: в августе 1825 года плата за свидетельство была уменьшена вдвое, а в 1826 году их и вовсе освободили от приобретения свидетельства.

– Как насчет распить их сейчас?

Но произошло это не сразу: в 1824 году за торговлю без свидетельства сажали в тюрьму, хотя самые бедные из торговцев – посадские вдовы и многодетные жены, старьевщики, торговцы лаптями и соломенными шляпами, продавцы другого убогого товара – не выручали за год и того, что с них требовали в уплату за свидетельство.

Я произнесла это так шутливо, что он мог бы с легкостью ответить: «Ванесса, думаю, это не самая удачная мысль». Может, если бы его спросила о том же другая студентка, так бы и случилось. Но он даже не пытался изобразить сомнения, только вскинул руки, словно я не оставила ему выбора и он больше не в силах сопротивляться.

– Почему бы и нет? – ответил он.

И тогда Д. В. Голицын своим распоряжением освободил арестованных, сообщив в Петербург, что в тюрьмах не хватает мест для настоящих преступников. Петербургским чиновникам не осталось ничего иного, как согласиться с князем. Это сильно подняло авторитет Д. В. Голицына среди бедняков Москвы.



Потом я достала свои ключи, потому что у меня в связке висела открывашка, и мы чокнулись бутылками. Теплая пивная пена ударила мне в нос. Наблюдать, как он пьет, было все равно что подглядывать за кулисы. Я видела его в баре, дома, сидящим на диване, лежащим в постели. Я спрашивала себя, оценивает ли он работы поздно ночью, хранит ли мою в самом низу стопки, специально приберегая напоследок.

Архитектура Москвы конца XVIII – первой четверти XIX века

Нет, он был не из таких. Он был хороший, прямо-таки мальчишка. Прежде чем поднести ко рту бутылку, он застенчиво улыбнулся мне. Это у меня были скрытые мотивы. Это я была совратительницей, заманивающей его в ловушку. Я с трудом удержалась, чтобы не посоветовать ему поумнеть, перестать быть таким доверчивым. «Генри, нельзя распивать у себя в кабинете пиво со студенткой. Вы хоть понимаете, как это глупо, как легко вы можете влипнуть в неприятности?»

Он спросил, буду ли я ходить на его семинар по готике в следующем семестре, и я сказала, что пока не знаю, я еще никуда не записывалась.

Век Екатерины, хотя и продолжался всего треть столетия, все же по масштабам содеянного, по грандиозным результатам в политике, культуре, общем развитии страны воистину составил целую эпоху в истории России. Последовавшее затем четырехлетнее царствование Павла – с 1796 по 1801 год – было слишком коротким. Зато последующая четверть века, прошедшая под скипетром Александра I, вполне может быть причислена к исторической эпохе, ибо его царствование утвердило величие России победой над Наполеоном. Годы царствования Павла I и Александра I для архитектуры Москвы были периодом завершения господства классицизма, лебединой песней которого был ампир.

– Вам стоит на него записаться, – сказал он. – Время не ждет.

Архитектурный стиль ампир (по-французски «империя») зародился в наполеоновской Франции и должен был восславить величие его империи и одержанных им побед. Для ампира было характерно использование торжественных античных форм времен могущества Афин и Рима. Для ампира характерен портик с колоннами, увенчанный фронтоном, а при возведении триумфальных арок часто использовался и аттик – стенка, расположенная выше венчающего сооружение карниза. В архитектурном декоре применялись военные эмблемы античности и современности – ликторские связки, мечи, шлемы, щиты, лавровые венки и ветви, кивера, пушечные стволы, штыки, сабли, барабаны и т. п.

– Я всегда откладываю это до последнего. Я проебщица.

Я запрокинула бутылку и сделала щедрый глоток. «Проебщица». Мне понравилось так описывать себя Генри, который столько раз хвалил мой ум.

Особенно распространенной в Москве стала эта эмблематика после победы в Отечественной войне 1812 года, когда ампир более чем какой-либо другой архитектурный стиль отражал господствующее в русском обществе настроение патриотической гордости, олицетворял апофеоз великой победы и признание России великой державой.

– Извините за грубость, – добавила я.

Наиболее яркими представителями московского ампира были три выдающихся архитектора – Иосиф (Осип Иванович) Бове, Доменико (Дементий Иванович) Жилярди и Афанасий Григорьевич Григорьев.



– Все в порядке, – сказал он, и я увидела, что выражение его лица чуть заметно изменилось. На нем появилась тень беспокойства.

Осип Иванович Бове

О. И. Бове родился 24 октября 1784 года в Петербурге. Его отцом был итальянский живописец Винченцо Джованни Бова. Отец и мать будущего знаменитого архитектора в 1790 году перевезли мальчика в Москву, где он и прожил всю свою жизнь. С восемнадцати лет О. И. Бове начал обучение зодчеству в Архитек-турной школе Экспедиции кремлевского строения. В 1807-1809 годах работал помощником М. Ф. Казакова и К. И. Росси в Москве и Твери, а следующие три года – архитекторским помощником в Экспедиции кремлевского строения.

Он расспросил о других моих занятиях, о моих планах на будущее. Не надумала ли я поступать в аспирантуру? Заявки на осень уже не принимались, но я могла бы заранее подготовиться к поступлению в следующем году.

Талант Бове раскрылся в работах по восстановлению послепожарной Москвы, когда он с 1813 года стал возглавлять Комиссию для строений Москвы по четвертому участку, в который входили части: Городская (центр Москвы), Тверская, Арбатская, Пресненская, Новинская (часть Пресни вокруг Введенского монастыря). Бове проработал в Комиссии для строений до конца своих дней. С 1814 года он стал главным архитектором Комиссии «по фасадической части» общественных зданий, где бы эти здания не находились. Выход Бове из пределов четвертого участка на территорию всей Москвы позволил ему создать целостные городские ансамбли в стиле московского ампира. Наиболее значительными сооружениями, созданными О. И. Бове, были многие замечательные ансамбли и здания. В 1815 году на месте нынешнего ГУМа, прямо напротив Кремля, под руководством Бове были построены Верхние торговые ряды, снесенные в конце XIX века. В 1819-1822 годах под его руководством был разбит Александровский сад на месте заключенной в трубу и отведенной под землю реки Неглинной и бастионов XVIII века, которые были в 1707-1708 годах возведены вокруг Кремля и Китай-города по приказу Петра I, опасавшегося нападения на Москву Карла XII.

– Не знаю, – сказала я. – Мои родители даже в колледж не ходили.