Он медленно откинулся на спинку стула.
– Наконец-то хороший вопрос.
Алиса наморщила лоб. Ее досаду постепенно сменяла спокойная уверенность в разумности речи отца. Он глядел на нее с улыбкой.
– Пойди-ка поищи, там должна быть бутылочка бургундского, которую я припас в холодке к твоему приезду. И прихвати что-нибудь погрызть.
Алиса вышла и вернулась с блюдом, полным всякой всячины для аперитива.
Отец взял бутылку и раскрыл штопор швейцарского ножа.
– «Макон-шантрэ», вино Филиппа Валетта… Он страстно увлечен натуральными винами, занимается ими двадцать лет и овладел этим искусством в совершенстве.
Он плеснул немного вина себе в бокал, повертел его в пальцах и поднес к носу. Алиса заметила, как радостно сверкнули его глаза.
Потом он отпил маленький глоточек, лицо просияло от удовольствия.
– Что за тонкость!.. Какая полнота вкуса!.. А эти легкие нотки цитрусовых…
Он налил вина Алисе и поднял бокал:
– За молодость, ведь ее козыри – главная преграда счастью!
Алиса пригубила вино, наслаждаясь безупречно сбалансированным букетом ароматов.
Отец обернулся на свой сад, утопающий в цветах, – таких тайных садов в Клюни было множество, они прятались за домами, так что прохожие видели лишь скучные фасады.
Когда он снова заговорил, голос звучал спокойнее и глубже:
– В молодости у меня было возвышенное представление о старении. Все, что составляет нашу ценность, с возрастом мало-помалу у нас отбирается…
Он немного помолчал. Алиса согласно кивнула головой.
– Затем, – продолжал он, – поскольку время не остановишь, я стал ощущать изменения. Поначалу они незаметны, лишь когда тебе случайно попадется старое фото, осознаешь, что процесс пошел. У тебя легкий шок. Но это сперва, потом перестаешь об этом думать, жизнь продолжается, а вместе с ней и старение…
Он отпил еще глоток, за ним и Алиса: у нее пересохло в горле.
– Однажды, лет в пятьдесят, я понял совершенно невероятную вещь: по мере того как я утрачивал все, что составляло источник гордости, я чувствовал себя все лучше и лучше. Это было нелогично, непостижимо, такого я никак не ожидал. Вот тогда мою жизнь перевернуло нелегкое событие.
– Увольнение с работы.
– Да, когда мои достоинства начали убывать, я вдруг потерял работу. Это было настоящее потрясение. В мое время безработица была довольно редким явлением. Многие всю жизнь делали карьеру на одном предприятии. Конечно, официально пожизненной работы никто не гарантировал, но на практике все шло к тому.
Он отпил еще глоток.
– Когда миновал шок, а за ним и гнев, мне стало очень грустно. Но печаль тоже рассеялась. Я не особенно тревожился, надеясь, что смогу найти место: толковый руководитель торгового отдела всегда нужен. Конечно, производство фаянса – для нашего региона отрасль умирающая, но мой опыт пригодится где угодно. К тому же зарплаты твоей матери и пособия по безработице хватало, чтобы семья могла жить спокойно. Я довольно долго был безработным – и в результате понял удивительную вещь.
– Какую?
– Это трудно выразить, но… мне стало ясно, что я – это не моя работа.
– Как это: ты – не твоя работа?
– Я продолжал жить, несмотря на полный провал в деловом мире, несмотря на то что оказался никому не нужен. А ведь прежде работа была для меня источником гордости… Моя жизнь заключалась в том, что я возглавлял торговый отдел.
– Так ведь это нормально, правда? Когда любишь свое ремесло, реализуешь себя в нем, посвящаешь ему жизнь…
– Все гораздо глубже: я существовал лишь внутри моего ремесла. Мысленно я воспринимал себя как руководителя торгового отдела, но, если посмотреть со стороны, никем другим я и не побывал. Да к тому же не был хорошим отцом.
– Папа, забудем это.
– Понимаешь, я полностью отождествил себя с профессиональной ролью. Когда ее отобрали, у меня словно отсекли огромную часть, если не сказать – лишили смысла жизни. Я очень сильно страдал, а потом сделал открытие: моя жизнь не сводится к этой роли! Я – не моя работа, а просто тот, кто выполняет работу.
– Понимаю…
– И если я отождествлял себя с ней, то потому, что она была главным источником гордости.
Алиса задумчиво посмотрела на него:
– Ровно так же, как в молодости – твоя сила, внешность, интеллект, культура…
Он кивнул.
Алиса съела оливку и глубоко вздохнула. Белые соцветия жасмина источали чудесный нежный аромат. Отец взглянул на нее.
– Как я понял, нас привлекает то, чем можно гордиться, с чем можно отождествить себя, вплоть до сто шестьдесят второго пункта в списке. Чем больше в это веришь, тем дальше уходишь от себя настоящего. Гордость – вот мастер иллюзий, губитель подлинности, карбюратор машины, что увозит нас от истинной природы.
Губитель подлинности…
Что да, то да, проблема именно в этом, подумала Алиса.
Когда отождествляешь себя с чем-то одним – ты сужаешь пространство души…
– И постепенное увядание красоты, утрата былой силы и ума помогают освободиться от ложных представлений о себе?
– Для тех, кто принимает и увядание, и утраты…
– Что ты имеешь в виду?
– Мне кажется, те, кто всерьез отождествляет себя со своими лучшими качествами, потом отчаянно стремятся не постареть. Они силятся во что бы то ни стало замаскировать дряхление в глазах других людей, да и в собственных. Они не догадываются, что на самом деле цепляются за химеры – и мешают проявиться истинной сущности. Думая, что спасают свою подлинность, они ее теряют.
У Алисы возникло странное ощущение, что последнюю фразу она уже слышала или читала. Может, у Иисуса. Кажется, он что-то похожее говорил.
– Ты с кем-нибудь об этом разговаривал? Ну, например, с людьми из твоего круга, которые пошли по ложному пути?
– Знаешь, это ведь не лежит на поверхности. С иллюзиями бороться невозможно, и людям очень не нравится, когда им пытаются открыть глаза…
Алиса недовольно поморщилась и пожала плечами:
– Если друг не дал мне потерять себя, это настоящий друг…
Ее замечание, казалось, затронуло отца, он долго задумчиво смотрел в пустоту, словно блуждая по укромным тропинкам прошлого.
– Сдается, – признался он, – что многие мои друзья полностью отождествили себя с ремеслом. Казалось, они живут только внутри его. Да я сам таким был, пока потеря работы не помогла понять, что все относительно.
– Но теперь, по-моему, все они вышли из рабочего возраста… И как они живут?
Отец вгляделся в ее лицо, словно сомневаясь, сказать или нет. Потом глаза его подернулись пеленой грусти.
– После ухода на пенсию все быстро угасли. Буквально за несколько месяцев.
16
– Вы уверены в своих аргументах, мадам де Сирдего?
А ведь он думал, что на этом фронте может быть спокоен…
Она согласно кивнула, щуря глаза под ослепительными солнечными лучами, проникавшими сквозь высокие окна епископского дворца. Дама весьма уважаемая, она постоянно сохраняла суровый и важный вид, голову несла высоко. Она держалась так прямо, словно была затянута в корсет. Так же прямо на ней висел крестик с крупным рубином. Епископ не помнил, чтобы она когда-нибудь улыбалась. Хотя нет, пожалуй, один раз видел: перед разводом.
Он выглянул на улицу. Баронесса поставила свой старый темно-зеленый «ягуар» у него под окнами.
– Значит, отец Жереми находится под влиянием некой молодой особы?
– Это очевидно, монсеньор. Впрочем, я предупреждаю вас только из дружеских побуждений, чтобы вы не узнали об этом последним.
– Очень мило с вашей стороны. Как я понимаю, другие это тоже замечают?
– Это не вызывает ни малейших сомнений.
– И многие?
– Весьма.
Епископ вздохнул. Слава богу, баронесса регулярно держит его в курсе всех дел в приходе. Без знания нет власти.
– А она… хорошенькая?
Мадам де Сирдего бросила на него суровый взгляд:
– Не в моих привычках оценивать привлекательность молодых женщин, монсеньор.
Епископ пристально на нее посмотрел, но она выдержала взгляд, ни разу не моргнув.
– Какой, по-вашему, находят ее остальные?
– Считают ее красивой.
Епископ покачал головой. Считают ее красивой…
Возможно, отец Жереми еще слишком молод, чтобы противостоять соблазнительницам, которые вмешиваются в то, что их не касается… Назревает скандал, в котором церковь вовсе не нуждается. Тем более в его диоцезе.
* * *
В понедельник Алиса заехала домой в разгар дня, чтобы забрать забытые документы. Открыв дверь квартиры, она почувствовала запах разогретого утюга.
– Вы уже здесь, Розетта? – крикнула она.
– Я пришла пораньше, – ответила та из спальни.
Алиса уложила документы, открыла стенной шкаф и достала большой пакет в новогодней бумаге, оставшейся от старого рулона, купленного для упаковки детских подарков.
Она зашла в спальню и протянула сверток домработнице:
– Держите, Розетта, я на выходные ездила в Бургундию и привезла вам вот это.
Розетта удивилась:
– Это мне? Как мило…
Алиса улыбнулась.
Розетта взяла пакет и чуть не уронила.
– Да он тяжелый!
Она положила пакет на гладильный столик рядом с утюгом, из которого тоненькой струйкой шел пар, и попыталась надрезать скотч ногтем указательного пальца. Но у нее ничего не вышло, тогда она порвала бумагу.
– Ой!
Алиса улыбнулась:
– Я думаю, вам это понравится.
Розетта покраснела, как новорожденный, которого опустили зимой в холодную воду крестильной купели.
– Большое спасибо, – пробормотала она, не сводя глаз с объемистого пакета стирального порошка.
* * *
Спустя час Алиса вернулась в офис на пятьдесят третьем этаже башни Монпарнас. Удобно устроившись в крутящемся кресле у окна, за которым простирался Париж, и глядя в необъятное небо, она обдумывала эксперимент в «Hermès» и разговор с отцом.
Допустим, она существует независимо от профессии, облика, интеллекта и чужой оценки. Это можно понять и принять, это вполне очевидно. Но почему тогда она так тщательно заботится о своем имидже? Отчего чувствует себя словно меньше ростом рядом с более красивой женщиной, с блестящей коллегой или более ухоженной подругой?
Почему, встречая вышестоящее лицо, она стремится показать, что у нее престижная должность консультанта? Если истинное достоинство от этого не зависит, отчего возникает потребность в таком притворстве?
В «Hermès» она сознательно наступила на свою гордость и самолюбие, позволив продавщицам не замечать и даже унижать себя. Странно, это привело к невиданному озарению и радости. Значит, за пределами нашего представления о себе и нашего образа в чужих глазах есть другая жизнь.
Глядя в синее небо, Алиса глубоко вздохнула. Все это было так туманно и таинственно. Она чувствовала, что прикоснулась к самому важному, но идет наугад по неизведанной земле.
И вдруг в голове у нее сверкнула неожиданная мысль. Тоби Коллинз, ее друг, может внести ясность. Несомненно.
Она взяла телефон, набрала номер мобильника Тоби и еле дождалась конца гудков. За окном подрагивал трос, которым крепилась люлька мойщика стекол. Должно быть, тот висел несколькими этажами ниже.
– Тоби?
– Да.
– Тоби, это Алиса, из Парижа. Как дела?
– Алиса! Господи, как я рад!
Услышав теплый баритон друга, Алиса невольно улыбнулась. Выслушав все новости, она поделилась с ним заветными мыслями.
– Это эго, – сказал Тоби. – Ты заинтересовалась эго.
– Эго?
– Да.
– Понятия не имею, что это такое. Я пользовалась этим словом в разговоре, как все, не понимая, что за ним кроется.
– Все просто: на самом деле никто не знает, кто он такой, ведь наша сущность слишком абстрактна. Поэтому мы склонны приравнивать нашу суть к вполне осязаемым вещам: внешности, личным качествам, уму, профессии или даже к выбранным ролям.
– К ролям?
– Ну да: мы способны безотчетно выбрать себе роль и потихоньку с ней срастаться. Например, с ролью невозмутимого человека, активной дамы, нелюбимого интроверта, мускулистого мачо, нежной и деликатной особы и так далее. Существует великое множество вариантов.
– Это опасно?
– Само по себе безопасно, хотя ограничивает нас: мы замыкаемся в рамках ремесла, красивой внешности, интеллекта или взятой роли. Поскольку мы склонны отождествлять себя с этими атрибутами, какая-то часть личности ощущает шаткость такой позиции – и зарождается страх: а что, если мы не те, за кого себя выдаем? Вдруг мы недостаточно красивы, не слишком умны, талантливы или компетентны, вдруг мы мало подходим для профессии или роли, которую себе избрали?
– Понимаю.
– И мы принимаем на веру, что нас станут оценивать по этим качествам, не подозревая, насколько они далеки от нашей сущности или, во всяком случае, вторичны. А поскольку мое истинное «я» определить крайне трудно, я все больше цепляюсь за элементы, которые якобы определяют меня, являются мною, и стремлюсь защитить их от любых угроз. Малейшую критику моей внешности, идей или компетентности я расцениваю как нападки на мою сущность, словно самооценка ставится под вопрос. Тогда я чувствую себя задетым за живое, отстраняюсь и прячусь в панцире иллюзорного «я» либо отрицаю замечания, могу даже пойти в контратаку.
– Вот оно что, а я и правда не отдавала себе в этом отчета.
– Вот так.
Алисе показалось, что в голосе Тоби промелькнуло раздражение. Может, он сейчас занят, а она ему надоедает? Ну, еще пара минут – и она отстанет.
– А как это связано с эго?
Он помолчал.
– «Эго» обычно называют представление о себе самом, ту ментальную конструкцию, которую человек выстраивает вокруг своих идей. Эго – это ложная личность, она выступает как экран, скрывающий нашу подлинную природу. Но все же мы срастаемся с ним и стремимся отстоять любой ценой. Представь, будто какая-то часть нашей личности возобладала, стала действовать, смотреть, слушать вместо нас, а главное – занимать все больше и больше места внутри.
– А как… выйти из этой ситуации?
На том конце провода снова наступила тишина. Когда Тоби снова заговорил, Алиса услышала в его голосе откровенно холодные нотки.
– Скажи, Алиса, все эти вопросы… ты задаешь другу или консультанту?
– А разве это не одно и то же?
– Нет, Алиса, не одно и то же.
– Ну хорошо… А в чем разница?
Короткое молчание.
– Разница в пятьсот долларов, моя дорогая.
Алису словно остановили на всем скаку. Она забормотала что-то невнятное, потом разговор сам собой прекратился, она разочарованно отсоединилась. На сердце было тяжело.
За окном мойщик стекол, веселый сенегалец, скорчил печальную мину, делая вид, что вот-вот сам расплачется, а потом уж начнет жалеть ее.
Она заставила себя улыбнуться в ответ. Интересно, он и вправду был симпатичным и забавным или сжился с ролью симпатичного и забавного мойщика стекол?
Разочарование в Тоби сделало ее недоверчивой.
Тоби.
Алиса вздохнула. А была ли она действительно настоящим другом? Во время семинаров она делала все возможное, чтобы в перерыве завязать отношения с Тоби. Зачем? В сущности, любила ли она его на самом деле?
Отвечая на эти вопросы, она убедилась, что гордится дружбой со знаменитостью… Получалось, она снова рассматривает себя сквозь призму взаимоотношений: «я общаюсь с людьми значительными, значит тоже чего-то стою». И разве не старалась она при каждой возможности намекнуть окружающим, что Коллинз – ее друг? Опять эго, это уж точно…
Тоби Коллинз. Высший авторитет в области личностного развития. Надо признать, что он невероятно много ей дал. Как бы она ни была раздражена, а отрицать это невозможно. Благодаря ему Алиса научилась себя любить, освободилась от страхов и сомнений. Он излучал такую уверенность в себе, был живым воплощением успеха…
За окном сенегалец старательно делал свою работу. Они снова встретились глазами, он доброжелательно улыбнулся, и у Алисы стало тепло на душе, ведь улыбка была совершенно искренней.
Коллинз. Может быть, цель жизни заключается не в том, чтобы хорошо себя чувствовать и блюсти свои интересы, то есть быть эгоистом…
Кстати, в слове «эгоист» тоже есть «эго»…
Она вздохнула, задумчиво следя за ритмичными, уверенными движениями мойщика стекол… Ей самой надо бы прочистить кривые стеклышки очков, сквозь которые она смотрит на мир.
Алисе нравилось, как он держится: доброжелательно, позитивно, человечно. Нет, это вовсе не было ролью. Этот парень вправду такой, она готова поклясться. Выглядел он очень естественно, она отчасти завидовала такой простоте. Ему не надо было забивать себе голову экзистенциальными проблемами!
И тогда Алиса поняла, что все-таки ставит себя чуть выше его, ведь она интересуется философскими вопросами, пытается духовно расти. Это чувство пришлось ей не по душе. Она неожиданно догадалась, что угодила в серьезную ловушку: личность, которая стремится освободиться от своего эго, жаждет духовного роста, рискует увидеть, как ее эго захватывает это стремление и отождествляется с ним!
Это напомнило карикатуру Вуча
[15]: человек в одеянии восточного монаха лезет на гору и приговаривает: «Я хочу достичь смирения! И еще хочу занять первое место в мире по смирению!»
Она снова обернулась к окну, но люлька уже поднялась к верхним этажам. Она осталась одна в своем роскошном кабинете на пятьдесят третьем этаже башни Монпарнас, а мойщик стекол взмыл к небу.
17
Зазвонил телефон. Это был Поль.
– Дорогая, я уже дома.
– А что ты делаешь дома в такой час? Еще нет шести вечера.
– У меня была встреча совсем рядом, потом не хотелось ехать обратно через весь Париж, по пробкам.
– Отлично! Значит, сегодня вечером ты посмотришь за Тео! Меня пригласили на вернисаж, и я уже думала, что не смогу приехать!
– O’кей, – неохотно ответил он. – Ты вернешься поздно?
– Я разок обойду выставку – и все. Раз уж меня пригласили.
– Хорошо. Мне надо кое-что тебе рассказать. Представь себе: возвращаясь, я нос к носу столкнулся с Розеттой, она выходила из дома. И знаешь, что несла под мышкой? Здоровенный пакет стирального порошка!
– А…
– Я вспомнил, как тебя расстраивали ее мелкие кражи, вот случай и подвернулся: преступление налицо. Я воспользовался этим и сказал, что она уволена за серьезную провинность и может убираться на все четыре стороны. Это лучший выход: очередной отпуск мы ей не оплатим. Ты довольна?
– Нет, подожди…
– Представляешь, она еще протестовала… Но все ее оправдания ничего не будут стоить, даже в конфликтной комиссии никто не поверит. Она крупно влипла. Мы от нее избавились.
– На самом деле…
– Слушай, тебя это повеселит: она уверяла, что это твой подарок, сувенир из Бургундии! Я уж не стал смеяться, чтобы выдержать роль потерпевшего ущерб.
– Поль… Но она говорила правду.
В трубке долго молчали.
– Как так?
– Я вправду сделала ей подарок… сувенир… Пакет стирального порошка.
Снова безмолвие.
– Я тебя совсем не понимаю, Алиса.
Алиса вдруг почувствовала себя совсем одинокой… Ну как ему объяснить?
– Алиса, что за бред?
– Понимаешь… тебе, конечно, покажется смешным, но я просто решила исполнить заповедь Иисуса и посмотреть, что получится. Он сказал: если «кто захочет взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду».
Тишина.
– Какая-то ты нынче странная, Алиса…
* * *
Через час Алиса входила в дверь модной арт-галереи Мэг Дэниелс на улице Сены. На вернисаж уже стекались гости. Казалось, здесь, с бокалами шампанского в руках, толпился весь квартал Сен-Жермен-де-Пре, так что Алиса почувствовала себя польщенной.
Она прохаживалась по галерее, вслушиваясь в оживленные разговоры, вдыхая запахи шикарных духов, вглядываясь в наигранно-непринужденные жесты людей. В глубине на краешке стола сидел одетый во все черное художник и слушал какую-то гостью. Несомненно, речь шла о том, насколько та обожает его живопись.
Алиса тоже взяла бокал шампанского и стала пробираться сквозь весь этот бомонд к экспозиции. Приглашенных, похоже, больше интересовали собственные рассуждения об искусстве, чем сами картины. Среди публики особенно выделялся мужчина лет пятидесяти. Он выступал важно, как петух, говорил громче всех, напуская на себя вид утонченного аристократа, и ему удалось сосредоточить на своей персоне общее внимание. Казалось, будто ему стараются угодить.
Алиса обошла всю экспозицию. Работы художника были выдержаны в едином стиле. Во всех огромных картинах варьировался один и тот же мотив: параллельные вертикальные линии разной толщины бирюзового, лимонного или малинового цвета, нанесенные поверх темно-синего, коричневого или черного фона. Смотреть на них было даже приятно, они походили на стилизованный и раскрашенный в разные цвета штрих-код.
Со всех сторон до Алисы долетали обрывки разговоров, это было очень забавно: настоящий театр самодовольства, где каждый выходил на сцену, чтобы покрасоваться, а все вместе это походило на задний двор фермы. Гости нараспев мяукали свои звания, лестные для себя истории, вдохновенно ворковали комментарии, нетерпеливо били копытом, высказывая критику только ради того, чтобы возвыситься над спущенной шкурой жертвы. И если кто-то выделялся парой замечаний по истории искусства, остальные понимающе качали головами: в царстве болванов педанты становятся королями.
Проходя мимо женщины, беседующей с художником, Алиса поняла, что та говорит о картинах, которые пишет сама.
Ярмарка тщеславия была в самом разгаре. Эго хозяйничало повсюду, безраздельно царя на вечере. Алисе показалось, что никто, абсолютно никто здесь не был просто самим собой. Каждый напускал на себя вид, играл какую-то роль. Все позы были тщательно отработаны, выражение лиц, как и манера говорить, симулировало эмоции. Человеческая сущность пряталась за эго и почти исчезала. Все они словно больше не существовали, будто уже… умерли, а пустующее место занял какой-то паразит, завладевший их жестами, словами и душами.
Мертвецы. Алиса подумала об Иисусе. Раньше она не понимала, когда Тот употреблял слово «смерть» во фразах, словно бы не связанных с этой темой: «Слушающий слово Мое… перешел от смерти в жизнь». Она вспомнила, как когда-то эти слова ее рассмешили: ведь перед тем, как узнать Его слово, она была живехонька!
А что, если Иисус имел в виду то же, что и она, называя мертвецами людей, поглощенных эго? Впрочем, если вдуматься, Иисус был полностью свободен от эго, хотя не употреблял этого слова. Другие величали Его Мессией, Пророком, Сыном Божьим или Царем Иудейским… Сам же Он не присваивал себе никаких титулов, называя себя просто «сыном Адама» – иногда это переводят как «сын человеческий», то есть такой, как все люди! Он словно отказывался отождествлять себя с чем бы то ни было, будто не хотел, чтобы Его оценивали. Или словно стремился подать пример, указать верный путь и наглядно пояснял его личным поведением.
Вспоминая эту историю, Алиса мало-помалу приходила в замешательство.
Исцеление больных! Чаще всего Иисус лечил их вдали от посторонних глаз, просил, чтобы окружающие отошли в сторонку. Более того, Он запрещал людям говорить об этом, рассказывать другим, что те видели… Он явно избегал славы.
Алиса связала это с экспериментом в «Hermès», с тем озарением, которое пережила, осуществляя на практике заповедь «Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить». А что, если Иисус имел в виду, что блажен будет тот, кто освободится от своего эго?
– Как правило, мне всегда представляют хорошеньких женщин. Но обычаи утрачивают силу… Как ваше имя, моя милая?
Алиса подняла глаза.
Перед ней стоял тот самый человек, которого она видела несколько минут назад: тот важно, как петух, расхаживал по вернисажу.
– Алиса.
Он похотливым взглядом обшарил ее грудь, пробежал по животу и ниже, и она сразу почувствовала себя куском мяса.
– Какое нежное имя. А чем вы занимаетесь в жизни, милая Алиса?
Она помедлила в нерешительности, потом взглянула ему прямо в глаза:
– Я мойщица окон.
– О!.. О!.. – недоверчиво загоготал он.
– А почему вы смеетесь?
Она заметила, что в его глазах недоверие сменилось сомнением, и продолжала в упор его разглядывать.
– Нет-нет… я вовсе не смеюсь…
Она послала ему высокомерную, снисходительную улыбку. Ей показалось, что он уже готов повернуться и дать тягу.
– А вы? Скажите мне откровенно: кто вы такой?
В первый миг она все-таки ощутила себя приниженной, назвав столь низко котирующееся ремесло, но потом испытала… непривычную свободу. Ей больше нечего было терять, не надо было защищать свой статус, играть роль, чтобы соответствовать имиджу консультанта.
Он коротко и презрительно рассмеялся:
– Вы, несомненно, единственная здесь, кто этого не знает. Я художественный критик.
Одна из приглашенных, что вились вокруг него как мухи, скользнула взглядом по Алисе и широко улыбнулась своему сюзерену:
– Это он создает погоду на рынке искусства.
Алиса все смотрела ему прямо в глаза.
– Ну да, вы этим занимаетесь. Но я спросила о том, кто вы есть?
– Но… Но…
Судя по виду «петуха», вопрос его смутил.
Подбородок у него пополз вверх, словно он собирался приподняться над Алисой.
– Вы не знаете, кто вы такой?
– Но… Я Антуан Дюпон! – самодовольно заявил он. – Меня все здесь знают…
Свита закивала головами.
Она огляделась вокруг. Картины, похоже, больше никого не интересовали.
А в конце галереи в барочном кресле сидел, нахохлившись, одинокий, всеми забытый живописец. Теперь он изображал оскорбленного и непонятого художника.
Алиса скорчила гримасу:
– Если бы ваши родители дали вам другое имя или сами бы носили иную фамилию, вы бы не были Антуаном Дюпоном. Тем не менее разве вы были бы другим человеком?
Критик все больше и больше терялся.
– Нет… конечно, – наконец проблеял он.
Алиса не сводила с него глаз.
– Тогда кто вы на самом деле, по сути своей, если вы не Антуан Дюпон?
18
Когда вы обнажитесь и не застыдитесь и возьмете ваши одежды, положите их у ваших ног, растопчете их, тогда… вы не будете бояться.
Алиса закрыла Библию, на которой уже надорвалась обложка Гражданского кодекса, и вспомнила, как смеялась, когда впервые прочла эту фразу.
Теперь она видела между строк особенное послание. Видимо, Иисус утверждал, что именно стыд заставляет нас носить одежду. Когда мы научимся сбрасывать ее, то избавимся и от страхов. Однако Иисус не ходил голым, как червяк! Значит, слово «одежда» не следует понимать в буквальном смысле. Ясно, что это метафора, Иисус часто их использует. Алиса не могла не вспомнить еще раз об эго: одежда, несомненно, означает ложные образы, которые мы набрасываем на себя, как покрывала, чтобы замаскировать истинную сущность. Когда мы отождествляемся с какой-то ролью, профессией, внешним видом или качеством, у нас складываются ошибочные представления о себе. Иисус назвал причину этого явления: стыд.
Тем временем неподалеку от Алисы Рашид прилип к экрану компьютера. Алиса задумчиво повернулась к окну и посмотрела вдаль, за облака, наползавшие на парижское небо.
Стыд.
Ну конечно.
Стыд присущ нам от природы, он существует помимо понятий о том, что дозволено делать или демонстрировать. В нас сидит страх быть хуже других, заставляя примерять на себя разные роли или отличительные признаки, а потом защищать любыми средствами, ибо они прикрывают наготу подлинного «я», которое кажется несостоятельным.
Алиса глубоко вздохнула.
Иисус обещал: избавившись от этих ухищрений, мы освободимся от страха… Может быть, потому, что поймем бесконечную ценность своей сущности и нам больше не надо будет что-то делать или показывать. Сущности, а не видимости.
Не это ли она пережила в «Hermès»?
Она улыбнулась, припомнив, что в мифологии Гермес, посланник Зевса, был именно посредником между миром небесным и миром земным.
Мифология… Во время недавнего путешествия по Греции она была поражена, обнаружив, что на фронтоне храма Аполлона в Дельфах есть второе изречение. У всех сохранилось в памяти «Познай самого себя», но, похоже, мало кто знает другое: «Ничего сверх меры». Она никогда не слышала, чтобы его упоминали.
Когда-то эти максимы казались ей загадочными, но сейчас стали яснее. «Познай самого себя» и «Ничего сверх меры» призывают вернуться к своему подлинному «я», не принимать себя за того, кем на самом деле не являешься…
За окном кабинета облака начали понемногу рассеиваться.
Сначала Алиса открыла близость наставлений Иисуса и Лао-цзы, а теперь обнаружила, что те напоминают изречения мудрецов Древней Греции, живших за много веков до Христа.
Похоже, все сходилось в одной точке…
Вероятно, существует вселенская истина, универсальная мудрость, говорящая об освобождении от эго, которая прошла сквозь века и разнеслась по всем континентам, а до человека так и не дошла. Люди словно неосознанно пропускали эти послания, избегая всего, что затрагивало их эго…
И все же Алиса поняла важную вещь о себе самой: наверно, именно эго порождает большую часть личных проблем и ежедневных терзаний.
Этой мудрости она не находила в христианстве, несмотря на то что начала расшифровывать послания Иисуса. Конечно, она не принялась ходить к мессе, как несколько месяцев назад! Она пока не чувствовала себя знатоком в этом вопросе. Но когда она думала о друзьях-католиках, ей казалось, что духовность одних сводилась к соблюдению мелких запретов: к примеру, не есть мяса в Страстную пятницу. А вот для тех, кто ревностно соблюдал обряды, было предусмотрено множество запрещений: не заниматься любовью до свадьбы, не предаваться греху чревоугодия, лени, алчности или гневу… В результате они чувствовали себя виноватыми почти во всем!
Алиса не видела в их практиках ничего, что вело бы к освобождению от эго. Больше всего это смахивало на моральный кодекс. Ей было трудно понять, каким образом такое поведение духовно возвышает человека.
Сейчас она предчувствовала, что с избавлением от эго познает что-то иное, несравненно более полезное с духовной точки зрения, будто перед ней откроется дверь в другой мир, к которому она еще только прикоснулась.
Ей очень хотелось пойти дальше в этом направлении, но как? Она уже вышла за пределы того плана, который себе наметила: претворить в жизнь слова Иисуса и испытать заповеди на себе. Пока что это удавалось. Но как быть с наставлением «Блаженны нищие духом» или со строгим воздержанием? Попробуй притвориться дурачком на месяц – потеряешь работу. Попробуй на пару месяцев объявить воздержание – нарвешься на развод.
Нищие духом… Алиса вспомнила, что у Лао-цзы было похожее выражение: простые духом. Теперь она могла прояснить найденные параллели, хотя неудачный диалог с даосским монахом все еще сдерживал ее пыл. Может, попробовать снова? А что, если эта древняя философия таит в себе ключ к пониманию слов Христа?
– Слушай, у тебя случайно нет знакомых даосов?
Рашид поднял глаза:
– Никогда не встречал.
– А знаешь кого-нибудь, кто с ними общается?
Он удивленно поднял брови:
– Э-э… Нет, не припомню…
– А кого-нибудь, кто знаком с теми, кто с ними общается? – улыбнулась она.
– Нет. Приходит на ум разве что Рафаэль Дюверне, специалист по восточным религиям.
– Рафаэль Дюверне? А разве он не умер?
Рашид прыснул со смеху:
– В некотором смысле умер! Но еще пребывает в этом мире. Я подключил его к одной затее с конференцией, как раз перед скандалом. Если тебе нужно, у меня есть его координаты.
Несколько лет назад Дюверне оказался в эпицентре постыдной истории. В то время он находился на вершине славы, был любимцем прессы, его книги о духовности расходились миллионными тиражами. Жена ученого, очевидно выведенная из себя его изменами направо и налево, призналась: Рафаэль Дюверне, которого почитали как мистика, на самом деле был самовлюбленным невротиком. Он тиранил родных, был готов убить и отца, и мать ради приглашения на телеканал. И вишенка на торте: он пользовался трудом литературных рабов, чтобы выпускать по две книги в год и наводнить рынок работами по восточной мудрости.
– К тому же он живет недалеко от тебя, – прибавил Рашид.
– Возле Бастилии?
– Нет, в Бургундии.
– Шутишь!
– Ничуть. Господин Дюверне живет в собственном замке. Жизнью аскета.