– Закончу составлять договор и приду, – сказала я, кивнув на валяющийся на столе документ.

— Темнеет, — сказал он. — Нам пора идти.

– Ага, дай клиенту помариноваться, и он устроит скандал на весь ресторан, – язвительно ответила Катель, направляясь к двери.

— Так быстро? И вы ничего не выпьете? Позвольте я вас провожу. — Цезарь говорил со всей возможной любезностью — его манеры всегда были безукоризненны, даже когда он приговаривал человека к смерти.

— Подумай, о чем я говорил, — продолжил он, провожая нас по неотремонтированному коридору. — Подумай, каким легким будет твой срок, если ты присоединишься к нам. Через год твое консульство закончится. Ты покинешь Рим. Будешь жить в губернаторском дворце. В Македонии ты заработаешь столько денег, что хватит на всю оставшуюся жизнь. После этого возвращайся домой, купи домик на берегу Неаполитанского залива. Изучай философию и пиши мемуары. В противном случае…

Я не знала, с какой стороны подступиться к делу.

Слуга подошел к нам, чтобы помочь Цицерону надеть плащ, но хозяин отмахнулся от него и повернулся к Цезарю.

Мне срочно нужны были факты.

— В противном случае? Что в противном случае? Что будет, если я к тебе не присоединюсь? Что тогда будет?

– Расскажи, что именно произошло.

— Пойми, что это не направлено против тебя лично. — На лице Цезаря появилось удивленное выражение. — Мы не хотим причинить тебе зла. Более того, я хочу, чтобы ты знал: если тебе будет угрожать личная опасность, ты всегда можешь рассчитывать на мою защиту.

– Клиент нашел дохлую муху в жарком из говядины. Твой Натан отказался поменять тарелку.

— Могу рассчитывать на твою защиту?

Слова «твой Натан» резанули меня, но я никак не отреагировала.

Я очень редко видел, чтобы Цицерон не мог подобрать слов для ответа. Но в этот холодный день, в этом мрачном и неухоженном доме, в этом грязном и неухоженном районе, я видел, как он пытается найти слова, которые выразили бы его чувства. Однако консулу это не удалось. Закутавшись в плащ, он вышел на улицу, в снег, под угрюмые взгляды банды головорезов, которые все еще топтались у огня, и коротко попрощался с Цезарем.

Катель вышла. Я с облегчением вздохнула – хоть минутку можно было побыть в одиночестве.

— Я всегда могу рассчитывать на его защиту, — повторил Цицерон, когда мы стали взбираться на холм. — Да кто он такой, чтобы говорить со мной в подобной манере?

Вопрос стоял так: принести новую порцию или нет. Принести – значит выкинуть содержимое первой тарелки в мусорное ведро. Это перевод продуктов и рабочего времени повара. Не считая стоимости приготовления. И все из-за какой-то ерунды. Совершенно нелогично: в наших широтах вероятность того, что муха является переносчиком болезни, стремится к нулю. А уж если она мертвая, значит это и вовсе исключено. То есть просьба клиента совершенно не обоснованна…

В школе, будучи подростком, я готовила доклад о мухах к уроку биологии. Я тогда с упоением собирала информацию об этих насекомых. Прошли годы, а я помнила найденное самостоятельно куда лучше, чем то, что рассказывал учитель.

— Он очень самоуверен, — вставил я.

Мои мысли прервал телефонный звонок. Это был Ален, приятель из налоговой.

— Самоуверен? Да он говорит со мной, как со своим клиентом![11]

– Есть новая информация о том типе, которому принадлежит здание твоего братства.

День заканчивался, а с ним и год. Он быстро сходил на нет, как зимние сумерки. В окнах домов зажигались лампы. Над нашими головами люди переговаривались друг с другом через улицу. От костров шел дым, и я чувствовал запах стряпни. На углах улицы благочестивые горожане выставляли маленькие тарелочки с медовыми пирожками — подношением местным богам. В те времена мы молились богам перекрестков, а не великому божеству Августу, и голодные птички слетались на это угощение, взлетая и опять садясь на края тарелок.

– Это не мое братство.

— Мне послать информацию Катуллу и другим? — спросил я.

– Не важно. В общем, Моэмэн Малуф – гражданин Египта, зарегистрирован в Избат Сакине, недалеко от Александрии.

— И что там написать? Что Цезарь согласен освободить Рабирия, если я предам их за их же спинами? И что я размышляю над его предложением? — Цицерон шел впереди, и его возмущение придавало ему силы. Мне было нелегко поспевать за ним. — Я заметил, что ты не делал никаких заметок.

– Что-то еще?

— Мне показалось, что это не совсем удобно.

– Это все, что я нашел. Больше ничего не нарыть.

— Ты всегда должен вести записи. С сегодняшнего дня ты обязательно должен записывать все, что говорится.

– Спасибо большое, Ален.

— Да, сенатор.

Не успела я повесить трубку, как Катель ворвалась в кабинет, даже не постучав:

— Мы вступаем в опасные воды, Тирон. Каждая мель и каждое течение должны быть зафиксированы.

– Все, хватит отсиживаться! Клиент кричит на весь ресторан!

— Да, сенатор.

Я нехотя поднялась и отправилась на место казни.

— Ты запомнил этот разговор?

При мысли о человеке, неспособном мыслить рационально, я загнала свои чувства еще глубже, чтобы даже не замечать их.

— Думаю что да. Большую его часть.

Факты и логика – вот мои спасательные круги.

— Хорошо. Запиши его, как только мы вернемся. Мне нужна эта запись. Но никому ни слова. Особенно в присутствии Постумии.

Я издалека увидела клиента – светловолосого мужчину лет сорока, в бежевом пиджаке и белой рубашке с расстегнутым воротником. Он сидел за небольшим столом напротив своего более молодого товарища. Судя по красному лицу, он был в ярости, совершенно неуместной для такой ситуации.

— Ты думаешь, что она все-таки придет на обед?

Факты. Логика.

— Конечно. Хотя бы для того, чтобы доложиться своему любовнику. У нее совсем не осталось стыда. Бедный Сервий. Он так ею гордится.

– Добрый день, месье.

Когда мы пришли домой, Цицерон направился наверх, чтобы переодеться, тогда как я удалился в свою маленькую комнату для того, чтобы записать все, что запомнил. Этот свиток лежит сейчас передо мной, когда я пишу эти мемуары: Цицерон сохранил его среди своих секретных бумаг. Как и я, он пожелтел, сморщился и выцвел с годами. Однако, как и меня, его все еще можно понять, и когда я подношу его к глазам, я опять слышу дребезжащий голос Цезаря: «Ты всегда можешь рассчитывать на мою защиту».

– Это вы управляющая? – спросил он с бельгийским акцентом.

– Да.

Мне потребовалось больше часа, чтобы закончить работу. К этому времени гости Цицерона собрались и прошли к обеду. Закончив, я прилег на свою узкую кровать и еще раз проанализировал все, что видел. Не побоюсь сказать, что мне было не по себе, так как природа не наделила меня нервами, похожими на канаты. Вся эта публичная жизнь мне не нравилась — я бы с большим удовольствием жил в загородном имении: моей мечтой было купить себе маленькую ферму, куда я бы мог уехать и продолжить свои мемуары. Я даже скопил на это немного денег и в глубине души надеялся, что Цицерон даст мне вольную после того, как его изберут консулом. Но время шло, а он никогда об этом не упоминал, и, достигнув сорока лет, я боялся, что так и умру рабом. Последняя ночь года всегда навевает меланхолические мысли. Двуликий Янус[12] смотрит и вперед, и назад, и очень часто любое из этих направлений кажется непривлекательным. В тот вечер мне было особенно грустно за себя.

В любом случае, я не показывался Цицерону на глаза до самого позднего вечера. Когда, по моим расчетам, обед уже заканчивался, я подошел к двери и встал так, чтобы Цицерон меня видел. Комната была небольшая, но приятная, украшенная свежими фресками, которые должны были создавать впечатление, что обедающие находятся в саду Цицерона в Тускулуме. За столом находилось девять человек, по три на каждое ложе — идеальная цифра. Постумия появилась так, как и предсказал Цицерон. На ней было надето платье со свободным воротником, и выглядела она абсолютно безмятежно, как будто то, что произошло в доме Цезаря ранее, никак ее не касалось. Рядом с ней расположился ее муж Сервий, один из старейших друзей Цицерона и самый выдающийся юрист Рима, что было, несомненно, истинным достижением в городе, который кишел законниками. Занятие юриспруденцией похоже на погружение в ледяную воду — ты расслабляешься, когда дело заканчивается, и скукоживаешься, когда погружаешься в новое. Годы сгорбили Сервия, и он стал слишком осторожным, в то время как Постумия оставалась красавицей. Он пользовался поддержкой в Сенате и так же, как и она, был очень амбициозен. Летом он сам хотел избираться в консулы, и Цицерон обещал ему свою поддержку.

– В моей тарелке дохлая муха, – почти крикнул он, показывая пальцем на насекомое. – Ваш официант отказывается менять блюдо, это просто неслыханно!

Был только один человек, который дружил с Цицероном дольше, чем Сервий, — Аттик. Он возлежал рядом со своей сестрой Помпонией, которая была замужем — несчастливо — за младшим братом Цицерона, Квинтом. Бедный Квинт — казалось, что он, как всегда, пытается найти забвение в вине. Еще одним гостем за столом был Марк Целий Руф — ученик Цицерона, развлекавший присутствовавших нескончаемым потоком шуток и сплетен. Сам же Цицерон расположился между Теренцией и своей обожаемой Туллией. По тому, как он беззаботно смеялся шуткам Руфа, было невозможно догадаться, что у него были какие-то проблемы. Однако это было одно из свойств успешного политика — держать в голове массу проблем и переключаться с одной на другую, когда в этом возникала необходимость. Без этого жизнь политика была бы невыносимой.

Очень явный бельгийский акцент. Видимо, он из Намюра.

Через какое-то время Цицерон посмотрел на меня и кивнул.

– В нашем регионе у новокрылых насекомых период размножения приходится на летнее время, что объясняет их повышенное количество в помещениях с открытыми дверями или окнами. Рестораны не являются исключением…

— Друзья мои, — сказал он достаточно громко, чтобы быть услышанным в шуме застольной беседы. — Уже поздно, и Тирон пришел напомнить мне, что я должен закончить свою инаугурационную речь. Иногда я думаю, что консулом должен быть он, а я — только его слугой.

– Но вы должны следить за тем, чтобы они не попадали в пищу! Это же просто отвратительно!

– Она не грязная. Если вы посмотрите внимательно, – сказала я, показывая на муху, – то увидите, что это не scathophaga furcate, более известная под просторечным названием «навозная муха», а musca domestica, иначе говоря «домашняя муха», которая не имеет привычки садиться ни на экскременты, ни…

Все рассмеялись, и я почувствовал на себе взгляды присутствовавших.

– Но это все равно ни в какие ворота не лезет! Ваш повар должен смотреть, что готовит! И потом, мухи откладывают яйца!

Чем громче он возмущался, тем больше я отстранялась, превращаясь в бесстрастного наблюдателя. Впервые в жизни я видела, чтобы бельгиец так сильно злился.

— Дамы, — продолжил хозяин. — С вашего позволения я похищу ваших мужей на несколько минут.

– Это невозможно. Мы готовим только самое свежее мясо, а мухи имеют обыкновение откладывать яйца в то, которое находится на последней стадии разложения. Вы сами можете в этом убедиться, – сказала я, поднося тарелку к его лицу, – здесь нет ни следа яиц.

– Они могли смешаться с едой, пока ее готовили…

Он вытер рот салфеткой, которую затем бросил на стол, встал и предложил руку Теренции. Она приняла ее с улыбкой, которая была тем привлекательней, чем реже появлялась. Теренция выглядела как хрупкий зимний цветок, который неожиданно расцвел в лучах успеха Цицерона. Она отказалась от своей вечной бережливости и оделась в манере, которая подходила жене консула и будущего губернатора Македонии. Ее новое платье было расшито жемчугом, а другие, только что приобретенные, драгоценности блестели на ней повсюду. Они украшали ее шею и небольшую грудь, ее запястья, пальцы и темные локоны. Гости вышли, и женщины направились в таблиниум, а мужчины — в кабинет Цицерона. Хозяин приказал мне закрыть дверь, и улыбка удовольствия немедленно исчезла с его лица.

– В таком случае вы точно ничем не рискуете. Если высокая температура разрушила их, значит личинки не смогут вылупиться в вашем кишечнике.

– Вы что, издеваетесь? – взорвался он, вскакивая и оглядываясь вокруг, словно призывая в свидетели остальных посетителей ресторана.

— В чем дело, брат? — спросил Квинт, в руках которого все еще был бокал с вином. — Ты выглядишь так, как будто съел несвежую устрицу.

Я недоумевала, как взрослый человек мог так глупо себя вести.

— Мне бы не хотелось портить вам этот прекрасный вечер, но у меня возникла проблема. — С угрюмым видом Цицерон достал судебное предписание Рабирию и рассказал о сенатской делегации и своем визите к Цезарю, а затем приказал мне: — Прочитай, что сказал этот проходимец.

В этот момент Натан, стоявший все это время поодаль, молчаливый и полный достоинства, вмешался в разговор:

Я сделал, как было приказано, и когда дошел до последней части предложения Цезаря, то увидел, как все четверо обменялись взглядами.

– Позволю себе заметить, я уже указывал на тот факт, что муха не выглядит поджаренной, а значит, она попала в тарелку после приготовления. Это снимает всякую ответственность с повара.

— Ну что же, — сказал Аттик. — Если ты отвернешься от Катулла и его друзей после все тех обещаний, которые дал им перед выборами, то тебе действительно может понадобиться его защита. Такого они тебе никогда не простят.

Довод Натана заинтересовал меня.

— А если я сдержу слово и выступлю против закона популяров, то они признают Рабирия виновным, и я буду вынужден защищать его на Марсовом поле.

Я поднесла тарелку поближе и внимательно рассмотрела насекомое:

— А этого ни в коем случае нельзя допустить, — промолвил Квинт. — Цезарь абсолютно прав. Ты обязательно проиграешь. Любыми способами ты должен передать его защиту Гортензию.

– Так и есть. Муха не подвергалась термической обработке.

– Но это не значит, что нужно подкидывать ее ко мне в тарелку!

— Но это невозможно. Как председатель Сената, я не могу оставаться нейтральным, когда распинают сенатора. Что же я тогда буду за консул?

– Я очень сожалею, месье. Французское законодательство не запрещает мухам ни садиться на тарелки, ни даже умирать в них.

— Просто ты будешь живой консул, а не мертвый, — ответил Квинт. — Потому что если выступишь на стороне патрициев, то тогда окажешься, поверь мне, в настоящей опасности. Ведь даже Сенат не будет единым, Гибрида об этом позаботится. Там, на скамейках, есть множество людей, которые ждут не дождутся, когда ты будешь низвергнут. И Катилина — первый из них.



— У меня есть идея, — сказал молодой Руф. — Почему бы нам не вывезти Рабирия из города и спрятать где-нибудь до тех пор, пока все здесь не утихнет?

* * *

— А мы сможем? — спросил Цицерон. Затем он обдумал предложение и покачал головой. — Я восхищен твоей храбростью, Руф, но из этого ничего не выйдет. Если мы не отдадим Цезарю Рабирия, то он легко может проделать то же самое с кем-нибудь другим — с Катуллом или Изауриком, например. Ты представляешь, каковы будут последствия?

Ровно в двадцать три часа я вошла в кафе «Негоцианты». Несмотря на поздний час, роскошный зал был заполнен на две трети. Много молодых пар и несколько пожилых людей. На соседнем столике лежала забытая кем-то газета. Чтобы скоротать время в ожидании кузины, я взяла ее и погрузилась в чтение.

Все это время Сервий внимательно изучал судебное предписание. У него были слабые глаза, и он держал документ так близко к канделябру, что я испугался, что папирус может загореться.

Бертиль влетела в ресторан со стремительностью бильярдного шара и закричала так, что все посетители обернулись:

— Perduellio, — пробормотал он. — Странное совпадение. В этом месяце я хотел предложить Сенату отменить законодательный акт, касающийся Perduellio. Я даже изучил все случаи, когда он применялся. Они все еще лежат на столе у меня дома.

– Сибилла! Сибилла, ну наконец-то!

— Может быть, именно там Цезарь и подхватил эту идею? — заметил Квинт. — Ты это с ним никогда не обсуждал?

Я тут же отключила эмоции, чтобы этот неуправляемый поток восклицаний не захлестнул меня. Только интеллект, только работа мозга… Держаться списка тем и ни в коем случае не выдать себя.

Она оглушительно поцеловала меня и стиснула так, что у меня чуть ребра не хрустнули.

— Конечно, нет. — Сервий все еще водил носом по документу. — Я с ним никогда не разговариваю. Этот человек — абсолютный негодяй. — Он поднял глаза и увидел, что Цицерон пристально смотрит на него. — В чем дело?

– Как твои дела? – набросилась она. – Рассказывай! Я хочу все знать!

— Мне кажется, я знаю, как Цезарь узнал о Perduellio.

Именно те вопросы, которые я не переношу. Я откинулась в кресле, чтобы оказаться как можно дальше от нее. Никакого желания отвечать на допрос, и совершенно непонятно, как от него увильнуть.

— Как?

Я уже заметила, что в тот день мое душевное состояние стало моим личным делом: я ни с кем не хотела делиться мыслями и чувствами.

— Твоя жена была сегодня у Цезаря, — сказал Цицерон после некоторых колебаний.

– Все хорошо, а у тебя как? – парировала я.

— Это абсурд. С какой стати Постумия будет посещать Цезаря? Она его почти не знает. Сегодня она весь день провела у сестры.

Естественно, она только этого и ждала. Меня, конечно, абсолютно не волновали ее новости, но лучше уж слушать другого человека, чем раскрываться самой.

– О, столько всего произошло с нашей последней встречи, если б ты только знала…

— Я видел ее там. И Тирон тоже.

За этим вступлением последовал бесконечный монолог с самыми занудными подробностями абсолютно бессмысленной жизни. Я узнала, как она украсила гостиную, какие комплименты наговорил ей босс и когда полезли зубки у ее младшего сына. Не разговор, а кошмарный сон! Внезапно она прервалась, чтобы сделать глоток воды, – видимо, горло не выдерживало такого количество слов. Я тут же воспользовалась возможностью прекратить пытку:

– Мне, пожалуй, пора. Завтра рано вставать.

— Ну что ж, может быть и так. Я уверен, что этому есть простое объяснение.

Она чуть не поперхнулась:

– Как? Ты уже уходишь???

Сервий притворился, что продолжает читать документ. Через некоторое время он сказал низким и обиженным голосом:

Половина посетителей опять повернули к нам голову.

— А я все никак не мог понять, почему ты не обсудил предложение Цезаря за столом. Теперь я все понимаю. Ты не хотел открыто говорить в присутствии моей жены на тот случай, если она окажется в его кровати и все ему расскажет!

– Да.

Момент был ужасно неприятный. Квинт и Аттик смотрели в пол, и даже Руф замолчал.

– Но ты ничего не рассказала о себе! Давай выкладывай все!

— Сервий, Сервий, старина, — сказал Цицерон, взяв его за плечи. — Я очень хочу, чтобы ты заменил меня на посту консула. Я тебе абсолютно доверяю. Не сомневайся в этом.

Боже, какая тоска.

— Но ты оскорбил честь моей жены и тем самым нанес оскорбление и мне. Так зачем же мне твое доверие? — Он стряхнул руки Цицерона с плеч и с достоинством удалился из комнаты.

Так, быстро, что у меня было в списке?

— Сервий! — позвал его Аттик, который не переносил подобных сцен. Однако бедняга уже вышел, а когда Аттик попытался пойти за ним, Цицерон негромко сказал:

– В Джибути требуют независимости, представляешь?

— Оставь его, Аттик. Ему надо говорить со своей женой, а не с нами.

Прием сработал. Правда, не совсем так, как мне бы хотелось, – словно я кинула монетку в автомат, а дальше его уже было не остановить. У нее, конечно, сложилось свое мнение, которое она тут же выложила во всех подробностях: мешанина из услышанных по телевизору фраз, выданная с присущей невеждам самоуверенностью.

Повисла долгая пауза, во время которой я пытался услышать повышенные голоса в таблиниуме, однако за дверью был слышен только шум уборки.

А ведь я не позволяла себе рта открыть, не будучи полностью уверенной, что достаточно хорошо разбираюсь в теме разговора. Неудивительно, что такие пустомели с их безосновательными заявлениями невероятно меня раздражали.

— Так вот почему Цезарь всегда впереди своих врагов… У него шпионы во всех наших кроватях, — неожиданно рассмеялся Руф.

Пока она трещала, я непроизвольно скорчила гримасу и, улучив момент, принялась разоблачать ее утверждения одно за другим, приводя самые весомые аргументы.

— Замолчи, — прервал его Квинт.

Она моментально сменила тему и заговорила о правильном питании и диетах. Снова пришлось выслушивать псевдонаучные теории, услышанные то ли в парикмахерской, то ли еще где-то.

— Да будь проклят этот Цезарь! — неожиданно закричал Цицерон. — Нет ничего плохого в амбициях. Я сам амбициозен. Но его страсть к власти — это что-то запредельное. Ты смотришь ему в глаза, и кажется, что ты смотришь в черную морскую бездну во время шторма. — Он уселся в кресло и начал пальцами выбивать дробь по его подлокотнику. — У меня нет выбора. Но если я соглашусь на его условия, то смогу выиграть какое-то время. Они ведь работают над своим проклятым законом уже несколько месяцев.

Весь этот цирк мне уже порядком надоел.

С большим трудом удалось перевести разговор на одну из заготовленных тем, но она опять перескочила на свое – принялась болтать о последних каникулах на море и рассказывать всякие глупые истории, случившихся с ее детьми. Мое терпение лопнуло.

— А что плохого в том, чтобы раздать пустующую землю беднякам? — спросил Руф, который, как и многие молодые люди, испытывал симпатию к популярам. — Ты же ходишь по улицам — люди действительно голодают.

Я положила на стол деньги, ровно столько, сколько должна была за бокал «Эвиана», быстро попрощалась и выскользнула из кафе, пока она опять не накинулась на меня со своими слащавыми признаниями в любви.



— Согласен, — ответил Цицерон. — Но им нужна еда, а не земля. Чтобы обрабатывать землю, надо иметь знания и действительно пахать без остановки. Хотел бы я увидеть, как те бандиты, которых я видел у дома Цезаря, будут обрабатывать землю с восхода и до заката. Если наша еда будет зависеть от их труда, то мы умрем от голода через год.

* * *

— Но Цезарь, по крайней мере, думает о них.

По дороге домой, оставшись наконец в одиночестве, я поняла, что все-таки была рада повидаться. Может, я просто слишком строго сужу людей, когда они говорят что-то нелогичное и нерациональное?

— Думает о них? Цезарь не думает ни о ком, кроме самого себя. Ты что, действительно веришь, что Красс, самый богатый человек в Риме, беспокоится о бедняках? Они хотят устроить благотворительную раздачу земли — причем им самим это ничего не будет стоить — для того, чтобы создать себе армию приверженцев, которые обеспечат им вечную власть. Красс уже давно смотрит в сторону Египта. Одним богам ведомо, чего хочет Цезарь — не удивлюсь, если всего мира. Беспокоятся!.. Правда, Руф, иногда ты говоришь как молодой идиот. Ты что, ничему не научился, приехав в Рим, кроме как азартным играм и походам по публичным домам?

Лично я не позволяла себе высказывать мнение, если недостаточно глубоко разбиралась в теме. Неудивительно, что люди, болтавшие что попало, казались мне несерьезными и поверхностными. В результате я слушала их с растущим скепсисом и, сама того не замечая, подвергала сомнению все сказанное, постепенно приходя к мысли, что имею дело с полным невеждой.

Не думаю, чтобы Цицерон хотел, чтобы его слова прозвучали так грубо, но я увидел, что они подействовали на Руфа как удар кнута. Когда он отвернулся, в его глазах стояли слезы, и не от обиды, а от гнева. Он давно уже перестал быть тем очаровательным подростком, которого Цицерон когда-то взял себе в ученики, и превратился в молодого человека с растущими амбициями — к сожалению, Цицерон этого не заметил. Руф больше не принимал участия в обсуждении, хотя оно и продолжалось еще какое-то время.

Домой я вернулась без сил. Радовало то, что здесь меня никто не мог потревожить. Натан читал, лежа в постели. Мне хотелось быстренько умыться и присоединиться к нему. Вода была ледяная. Неприятно, конечно, зато я стала тратить ее гораздо меньше и экономить на счетах. Экономия… Вот о чем я внезапно задумалась. Если бы только я могла скопить достаточную сумму, чтобы меньше зависеть от других людей…

— Тирон, — обратился ко мне Аттик. — Ты был в доме Цезаря. Как ты думаешь, что должен сделать твой хозяин?

Мне не терпелось погрузиться в книгу по техникам продаж, которую я днем взяла в библиотеке. Новые знания в этой области должны были улучшить мое положение: я смогу подписать достаточное количество контрактов на проведение ужинов на корабле, да и руководить Катель и Джефом станет куда проще.

Я ждал этого момента, потому что на этих внутренних советах ко мне всегда обращались как к последней инстанции, и я всегда к этому готовился.

Только я взялась за чтение, как Натан придвинулся ко мне, охваченный бурным желанием.

— Я думаю, что согласившись с предложением Цезаря, мы сможем добиться некоторых изменений в законе. А это можно будет выдать патрициям как нашу победу.

Вот уж чего мне точно не хотелось в тот момент! После утомительной встречи с кузиной я мечтала побыть одной. И потом, по сравнению с удовольствием от чтения, все эти телесные услады казались мне пустой тратой времени.

— А затем, — задумчиво сказал Цицерон, — если они откажутся принять эти изменения, то это будет только их вина, и меня освободят от моих обязательств. Что ж, это не так плохо.

Я решила расставить точки над «i», пока ситуация не стала неуправляемой.

— Молодец, Тирон! — объявил Квинт. — Как всегда, ты самый умный в этой комнате. — Нарочито зевнул. — Пойдем брат. — Он поднял Цицерона из кресла. — Уже поздно, а тебе завтра выступать. Ты должен выспаться.

– Натан, мне надо поработать.

– Ну, мы же не обязаны каждый раз заниматься этим два часа…

К тому моменту, как мы дошли до вестибюля, в доме все стихло. Теренция и Туллия ушли спать. Сервий и его жена уехали домой. Помпония, которая ненавидела политику, отказалась ждать своего супруга и уехала вместе с ними, как сказал нам слуга. На улице ждали носилки Аттика. Снег блестел в лунном свете. Где-то в центре города раздался знакомый крик ночного сторожа, который провозгласил полночь.

«Что ты возомнил о себе! Ты хоть раз продержался два часа? Впрочем… это даже к лучшему».

— С Новым годом, — сказал Квинт.

– Ну давай, – настаивал он.

— И с новым консулом, — добавил Аттик. — Молодец, Цицерон. Я горжусь тем, что я твой друг.

Я чувствовала, что не справляюсь. Быстро, никаких эмоций, только факты, только разумные доводы.

Они пожимали ему руку и хлопали по спине, и я заметил, что Руф делает то же самое, однако без большого энтузиазма. Их теплые поздравления прозвучали в холодном ночном воздухе и исчезли. А потом Цицерон стоял в ночи и махал вслед их носилкам, пока они не скрылись за поворотом. Когда он повернулся, чтобы вернуться в дом, то слегка споткнулся и попал ногой в кучу снега, которую нанесло около порога. Вытащил мокрую ногу из снега, отряхнул ее и негромко выругался. Меня так и подмывало сказать, что это тоже знак, однако я благоразумно промолчал.

– Послушай, сегодня у меня довольно низкий уровень гормонов, поэтому я не могу быть в нужном состоянии.

– Зато у меня гормонов хоть отбавляй…

– Может, решить эту проблему ручной стимуляцией?

– Если тебе хочется…

III

– Нет… я имела в виду… чтобы ты сам. Без моего участия.

– А, понятно. Ну ладно, если это все, что ты можешь предложить…

Не знаю, как церемонии проходят теперь, во времена, когда самые высокие чиновники — не более чем мальчики на побегушках у божественного Августа, а во времена Цицерона первым, кто приходил к консулу в день его инаугурации, был член коллегии Авгуров[13].

– Да, это было бы предпочтительно.

– Хорошо.

Поэтому, прямо перед рассветом, Цицерон вместе с Теренцией и детьми расположился в атриуме в ожидании прибытия авгура. Я знал, что он плохо спал, так как слышал, как он ходил по комнате наверху; так он делал всегда, когда размышлял. Однако его способность к быстрому восстановлению была невероятна, и он выглядел полностью отдохнувшим и готовым, когда стоял вместе с семьей, как олимпиец, который всю свою жизнь тренировался ради единственного забега и сейчас, наконец, был готов пробежать его.

Он взялся за дело.

– Ничего, если я пока почитаю? – спросила я минуту спустя.

Когда все было готово, я подал сигнал привратнику, и он открыл двери, чтобы впустить хранителей священных петухов — пулариев — полдесятка худосочных мужчин, самих похожих на цыплят. Вслед за этим эскортом появился сам авгур, стуча по полу своим посохом: им оказался настоящий великан, одетый в коническую шапку и яркий пурпурный плащ. Маленький Марк закричал, увидев его идущим по проходу, и спрятался за юбку матери. В тот день авгуром был Квинт Цецилий Метелл Целер, и я скажу о нем несколько слов, так как он сыграл не последнюю роль в истории Цицерона. Целер только что вернулся с войны на Востоке — настоящий солдат и даже герой войны, которым он стал после того, как смог отбить нападение превосходящих сил противника на свой зимний лагерь. Он служил под командой Помпея Великого и, по чистой случайности, был женат на сестре Помпея, что, естественно, ни в коем случае не помешало продвижению Целера по служебной лестнице. Хотя это было и не важно. Он был Метелл, и поэтому ему на роду было написано через несколько лет самому стать консулом; в тот день он должен был принести клятву как претор. Его женой была печально известная красавица из семьи Клавдиев: в общем, невозможно было иметь связи лучше, чем у Метелла Целера, который был, к тому же, далеко не дурак.

– Ничего.

— Избранный консул, желаю тебе доброго утра, — прорычал он громовым голосом, как будто обращался к своим легионерам на церемонии поднятия флага. — Наконец наступил этот великий день. Что же он принесет нам, хотел бы я знать?

Еще через пару минут он добавил:

– Ты не могла бы снять футболку? Это мне очень поможет.

– Да, могу.

— Но ведь авгур ты, Целер. Вот ты мне и расскажи.

Я разделась и вернулась к чтению.

Целер откинул голову и рассмеялся. Позже я узнал, что он верил в предсказания не больше, чем Цицерон, а его членство в коллегии Авгуров было не чем иным, как политической необходимостью.

Мне доставляло огромное удовольствие приобщаться к искусству продаж. Оказалось, что после предварительного контакта, призванного возбудить у клиента интерес, стоит подогреть его желание совершить покупку, не забывая при этом о главной цели: закончить как можно скорее.

— Я могу предсказать только одно: легким этот день не будет. Перед храмом Сатурна уже собралась толпа, когда я проходил мимо. Кажется, ночью Цезарь и его дружки вывесили свой великий закон. Какой же он все-таки негодяй!

18


Я стоял прямо за Цицероном, поэтому не мог видеть его лица, но по тому, как напряглись его плечи, я понял, что это известие хозяина насторожило.

— Ну хорошо, — сказал Целер, наклоняясь, чтобы солнце не светило ему в глаза. — Где твоя крыша?

Большая баржа с глухим рокотом прошла почти вплотную к «ПигмаЛиону». Иван Раффо в этот момент стоял на палубе. Он крепко вцепился в поручень и отвернулся, чтобы не видеть вспенившуюся воду. Когда баржа отошла на какое-то расстояние и корабль закачался на волнах, аудитор занервничал еще сильнее и инстинктивно стал искать глазами ближайший спасательный круг. К витавшему в воздухе запаху тины добавились выхлопы от дизельного топлива.

Цицерон повел авгура к лестнице, и, проходя мимо меня, прошептал сквозь зубы:

На палубу его выгнали женские крики. Проходя через ресторан, он услышал, как одна официантка орала на другую из-за какой-то идиотской истории: кажется, кто-то неровно разложил на столе приборы. Типично женские дрязги. Зачем эти фурии выставляют напоказ свои эмоции? Просто невыносимо.

Когда корабль перестал раскачиваться на волнах, а в зале снова воцарилась тишина, он зашел в кабину Сибиллы и положил на место документы, которые она дала ему пару часов назад. То, что он прочитал, окончательно выбило его из колеи. Среди документов он обнаружил краткосрочные и среднесрочные модели оборота и маржи в соответствии с различными сценариями позиционирования. Все гипотезы были обоснованны, умозаключения логичны, вычисления точны.

Как эта взбалмошная и переменчивая женщина, которая накануне принимала решения, руководствуясь только интуицией, вдруг стала такой серьезной и рассудительной? Совершенно непонятно.

— Немедленно выясни, что происходит. Возьми с собой помощников. Я должен знать каждую статью этого закона.

«Переменчивый характер – ненадежный характер».

Я приказал Сизифию и Лорею идти вместе со мной, и, сопровождаемые парой рабов с фонарями, мы отправились вниз по холму.

В темноте было трудно найти дорогу, а земля была скользкой от снега. Однако когда мы вошли на Форум, то увидели впереди несколько огней и направились к ним. Целер был прав. Закон был прикреплен на своем традиционном месте возле храма Сатурна. Несмотря на ранний час и холод, несколько десятков граждан собрались около храма — так им не терпелось прочитать текст закона. Он был очень длинный, несколько тысяч слов, и располагался на шести больших досках. Закон предлагался от имени трибуна Рулла, хотя все знали, что его авторами были Цезарь и Красс. Я разделил закон на три части — Сизифий отвечал за начало, Лорей за концовку, а себе я оставил середину.

Работали мы быстро, не обращая внимания на людей, которые жаловались, что мы закрываем им обзор, но к тому моменту, как мы закончили переписывать, наступило утро и начался первый день Нового года. Даже не прочитав всего закона, я понял, что Цицерону он доставит много проблем. Предлагалось конфисковать республиканские государственные земли в Кампанье[14] и разделить их на пять тысяч фермерских хозяйств. Выборная комиссия из десяти человек будет решать, кто что получит — и будет иметь право самостоятельно, в обход Сената, поднимать налоги за границей и продавать дополнительную землю в Италии по своему усмотрению. Патриции будут возмущены, а время обнародования этого закона, как раз накануне инаугурационной речи Цицерона, было выбрано с целью оказать наибольшее давление на будущего консула.

Она не вписывалась ни в какие схемы, не подходила ни под какую категорию. Тут не работал даже типовой индикатор Майерса-Бриггса, идеальный инструмент для определения типа личности, созданный двумя годами ранее. Перед этой женщиной отступил бы даже сам Юнг.

Когда мы вернулись домой, Цицерон все еще был на крыше, где он впервые сел в свое курульное[15] кресло, вырезанное из слоновой кости. Наверху было очень холодно, и на плитке и парапете все еще лежал снег. Избранный консул был закутан в плащ почти до подбородка, а на голове у него была непонятная шапка из меха кролика с ушами, которые закрывали его уши. Целер стоял рядом, а пуларии собрались вокруг него. Он расчерчивал небо своим скипетром, высматривая птиц или молнии. Однако небо было чистым и спокойным — было очевидно, что он терпит неудачу. Как только Цицерон увидел меня, он схватил таблички в свои руки, защищенные перчатками, и начал их быстро просматривать. Деревянные рамки стучали одна об другую, пока он просматривал каждую страницу.

Такая аномалия очень усложняла работу: чтобы сделать выводы, нужно понимать, с чем имеешь дело. И успехи, и провалы – все можно объяснить. Если понять, что привело к провалу, его можно исправить. Если понять, что принесло удачу, ее можно повторить.

— Это что, закон популяров? — спросил, поворачиваясь к нему, Целер, которого привлек стук табличек.

«Когда что-то неясно, деньги вкладывать опасно».

— Именно, — ответил Цицерон, просматривая написанное с невероятной быстротой. — Трудно было придумать закон, который бы смог разделить страну еще сильнее, чем этот.



— Тебе придется упомянуть его в твоей инаугурационной речи? — спросил я.

— Конечно. Иначе зачем, как ты думаешь, они показали его именно сейчас?

* * *

— Да, время они выбрали очень удачно, — сказал авгур. — Новый консул. Первый день в должности. Никакого военного опыта. Никакой великой семьи, которая его бы поддерживала. Они проверяют твой характер, Цицерон.

С улицы послышались крики. Я перегнулся через парапет. Собиралась толпа, которая намеревалась проводить Цицерона к месту инаугурации. На другом конце долины в утреннем воздухе явственно проступали очертания храмов Капитолия.

Только я убедила Оскара Фирмена дать мне примерить характер номер шесть, как, к моему огромному удивлению, в дверь постучали. Этот звук задел меня за живое. Я так привыкла быть здесь наедине со стариком, что чей-то внезапный приход восприняла как посягательство на мое время.

— Что это было, молния? — спросил Целер у ближайшего хранителя священных птиц. — Надеюсь, что так, а то мои яйца уже отваливаются.

— Если ты видел молнию, — ответил хранитель, — значит, это действительно была молния.

– Да? – ровным голосом отозвался Фирмен.

— Ну, хорошо. Это была молния, да еще и на левой стороне небосклона. Запиши это, сынок. Поздравляю тебя, Цицерон. Это знак благосклонности богов. Мы можем отправляться.

Ручка двери скрипнула. Я повернулась в надежде увидеть этого наглого типа.

Однако Цицерон его как будто не слышал. Он неподвижно сидел на кресле и, не отрываясь, смотрел вдаль. Проходя мимо, Целер положил руку на его плечо.

Но мне ничего не удалось разглядеть. Хитрец только приоткрыл дверь, а сам остался стоять в коридоре.

— Мой кузен Квинт Метелл просил передать тебе привет и робко напомнить, что он все еще за городской стеной ожидает своего триумфа, который ты обещал ему в обмен на его голоса. Так же, как и Лициний Лукулл. Не забывай, что за ними стоят сотни ветеранов, которых они легко могут собрать. Если дело дойдет до гражданской войны — а все идет к этому, — они именно те люди, которые смогут войти в город и навести здесь порядок.

– Я отойду на минутку, – извинился Фирмен.

— Благодарю тебя, Целер. Ввод солдат в Рим — это именно то, что нужно для того, чтобы избежать гражданской войны.

Он встал и вышел. Я услышала звук удаляющихся шагов.

Это должно было быть саркастическим замечанием, но сарказм отскакивает от Целеров наших дней, как детская стрела от металлического панциря. Авгур покинул крышу с неповрежденным чувством собственного достоинства. Я спросил у Цицерона, чем могу ему помочь.

Тут мое внимание привлек предмет, который старик несколько секунд назад держал в руках, а выйдя, оставил на кресле.

— Напиши мне новую речь, — мрачно ответил новый консул. — И оставь меня одного.

Это была старинная тетрадь в темной обложке из мягкой кожи, украшенной наполовину стертым витиеватым орнаментом.

Я сделал, как он просил, и спустился вниз, стараясь не думать о той задаче, которая стояла перед ним: выступить экспромтом перед шестью сотнями сенаторов по поводу закона, который он только что впервые увидел, зная при этом наперед, что все, что бы он ни сказал, вызовет недовольство у той или иной группировки в Сенате. Одного этого было достаточно, чтобы у меня испортилось пищеварение.

Поколебавшись пару секунд, я вскочила и склонилась над креслом, чтобы прочитать название.

Увы, я даже не знала этого алфавита. Выхватив из кармана блокнот и карандаш, я наскоро перерисовала два слова.

εννέα γράμματα

Дом быстро заполнялся не только клиентеллой Цицерона, но и людьми, которые заходили с улицы, чтобы высказать ему свои поздравления. Цицерон приказал, чтобы на инаугурации не экономили, а когда Теренция заводила разговор о расходах, он с улыбкой отвечал ей: «Македония заплатит». Поэтому каждый, кто входил в дом, получал в подарок несколько фиг и мед. Аттик, который был лидером всадников[16], привел за собой большой отряд людей своего сословия, поддерживающих Цицерона; всем им, вместе с ближайшими сторонниками Цицерона в Сенате, возглавляемыми Квинтом, было предложено горячее вино в таблиниуме. Сервия среди них не было. Мне удалось сообщить и Квинту и Аттику, что популярский закон уже вывешен и что это было очень плохо.

В коридоре снова послышались шаги.

Я спрятала блокнот, включила диктофон и села обратно в кресло.

В это же время нанятые флейтисты также пользовались гостеприимством Цицерона, вместе с перкуссионистами, танцорами, представителями городских участков и главами триб. Здесь же присутствовали официальные лица, чье появление было связано с постом консула: писцы, толкователи знамений, переписчики, чиновники суда и двенадцать ликторов, которых Сенат предоставил для охраны консула. Не хватало только того, кто должен был играть главную роль в этом спектакле, и мне все сложнее и сложнее было объяснять его отсутствие, потому что к этому времени все уже знали про закон и все хотели знать, что Цицерон собирается делать. Я отвечал только, что хозяин все еще с авгуром и скоро спустится. Теренция, закованная в свои новые драгоценности, прошипела мне, что я должен взять ситуацию в свои руки, прежде чем дом окончательно растащат. Я взял на себя смелость послать двух рабов на крышу за курульным креслом, велев им объяснить Цицерону, что символ его власти будут нести впереди процессии — объяснение, которое вполне соответствовало действительности.

– Прошу прощения.

– Ничего страшного.

Это сыграло свою роль, и вскоре Цицерон спустился — я с облегчение заметил, что он снял свою заячью шапку. Его появление сопровождалось пронзительными криками толпы, многие из членов которой были уже навеселе от подогретого вина. Консул передал мне таблички, на которых был записан закон, и прошептал мне, чтобы я захватил их с собой. Затем уселся в кресло, сделал приветственный жест рукой и попросил всех представителей казначейства поднять руку. Таких набралось около двадцати человек. Невероятно, но в то время это были практически все люди, которые управляли Римской империей из центра.

– Сядьте удобно и расслабьтесь.

— Граждане, — сказал Цицерон, положив мне руку на плечо. — Это Тирон, который служит моим секретарем с тех времен, когда я не был даже сенатором. Вы должны относиться к его распоряжениям, как к моим собственным. Любой вопрос, который вы хотели бы обсудить со мной, вы можете обсудить с ним. Устным отчетам я предпочитаю письменные. Я рано встаю и поздно ложусь. Я не потерплю взяток или коррупции в любой форме, а также сплетен. Если вы совершили ошибку, не бойтесь сказать мне об этом, но делайте это быстро. Запомните эти вещи, и у нас с вами не будет проблем. А теперь — за дело!

Через несколько минут я должна была обрести новый характер, а значит, сделать еще один шаг к тайному знанию. Мир вокруг казался слишком сложным, все силы уходили на то, чтобы взаимодействовать с другими людьми. Чем больше типов личности я узнаю, тем лучше буду понимать окружающих меня безумцев и смогу наконец справляться с ними.

После этой короткой речи, которая заставила меня покраснеть, ликторам были вручены новые розги, и каждый из них получил кошелек с деньгами. Затем с крыши наконец спустили его курульное кресло и показали его толпе. Это вызвало восторг и аплодисменты людей, что было неудивительно — кресло было вырезано из нумидийской слоновой кости и стоило более ста тысяч сестерций (Македония заплатит!). Потом все еще немного выпили — даже маленький Марк сделал глоток из костяного кубка, — флейты заиграли, и мы вышли из дома, начав нашу долгую процессию через город.



* * *

Было все еще очень холодно. Однако солнце уже взошло, и его лучи золотом раскрасили крыши домов. Рим сверкал таким непорочным сиянием, которого я никогда не видел. Цицерон шел рядом с Теренцией, за ними шла Туллия со своим женихом Фругием. Квинт нес на плечах Марка, а по обеим сторонам семейства консула шли сенаторы и всадники, одетые в белоснежные одежды. Пели флейты, били барабаны, извивались танцоры. Жители города стояли вдоль улиц и свешивались из окон, чтобы не пропустить шествия. Многие хлопали в ладоши и выкрикивали приветствия, однако — и в этом надо честно признаться — в некоторых местах слышались и недовольные крики. Они раздавались в беднейших районах Субуры, когда мы проходили по Аргилетуму, направляясь на Форум. Цицерон кивал направо и налево, а иногда поднимал правую руку в приветствии, однако лицо его было угрюмым, и я знал, что он постоянно обдумывает свои следующие шаги. Я видел, как несколько раз Аттик и Квинт пытались с ним заговорить, но он отмахнулся от них, желая остаться один на один со своими мыслями.

Натан зашел в спальню. Сибилла только что поднималась туда, прежде чем убежать на работу. Он слышал, как скрипнули дверцы шкафа.

Форум был уже полон людей. Пройдя мимо ростр и пустого здания Сената, мы наконец стали взбираться на Капитолийский холм. Над храмами курился дым от жертвенных костров. Я чувствовал запах горящего шафрана и слышал низкое мычание быков, ожидающих своей очереди на заклание. Когда мы подошли к Арке Сципиона, я оглянулся. Внизу перед нами лежал Рим — его холмы и долины, башни и храмы, портики и дома, все покрытые белым сверкающим снегом, как невеста, ожидающая своего жениха.

Он достал хорошо знакомый диктофон и включил.

Все те же непонятные и нелогичные речи, предложение расслабиться, затем пауза, описание характера, а в конце, как обычно, приговор:

На Капитолийской площади мы увидели сенаторов, ожидающих избранного консула, выстроившись перед храмом Юпитера. Меня, вместе с остальной семьей и слугами, провели на деревянную платформу, построенную специально для зрителей. Звук трубы эхом отразился от стен храма, и все сенаторы как один повернулись, чтобы увидеть, как Цицерон проходит через их ряды. Члены Сената, раскрасневшиеся на морозе, провожали консула алчными взглядами. Среди них были и те, которые никогда не избирались и знали, что их никогда не изберут; и те, которые жаждали быть избранными, но боялись проиграть; и те, кто уже был консулом и продолжал свято верить, что пост принадлежит только ему. Гибрида, второй консул, уже стоял у ступеней, ведущих к храму. Его крыша, казалось, расплавилась в ярком свете зимнего солнца. Не поприветствовав друг друга, два вновь избранных консула поднялись по ступеням на алтарь, где возлежал на носилках главный жрец Метелл Пий. Он был слишком стар и болен, чтобы стоять. Пия окружали шесть девственниц-весталок и еще четырнадцать представителей государственной религии. Я легко нашел глазами Катулла, который перестроил этот храм от имени Сената и чье имя теперь красовалось над входом («Более велик, чем Юпитер», — говорили про него в этой связи некоторые остряки). Рядом с ним стоял Изаурик. Я также узнал Сципиона Назику, приемного сына Пия, и Юния Силана, мужа Сервилии, умнейшей женщины Рима. Немного в стороне я заметил широкоплечую фигуру Цезаря, выделявшуюся своими жреческими одеяниями. К сожалению, я был слишком далеко, чтобы рассмотреть выражение его лица.





Установилась долгая тишина. Затем опять раздались звуки трубы. На алтарь вывели громадного белого быка, рога которого были украшены красными лентами. Цицерон закрыл голову полой плаща и громко, по памяти, произнес государственную молитву. В ту секунду, когда он закончил, служитель, стоящий рядом с быком, нанес тому такой оглушающий удар молотом, что хруст ломающихся костей несколько раз отразился от стен храма. Бык упал на бок, и когда служитель вскрыл его живот и достал желудок, перед глазами у меня появилось тело убитого мальчика. Внутренности быка оказались на алтаре еще до того, как несчастное животное испустило дух. Раздался стон толпы, которая интерпретировала конвульсии быка как плохой знак, но когда предсказатели показали печень животного Цицерону, они обратили внимание на то, что она было необычно пропорциональна. Пий, который все равно ничего не видел, слабо кивнул в знак согласия, внутренности были брошены в огонь, и церемония закончилась. В последний раз в чистом морозном воздухе разнесся звук трубы, раздались аплодисменты, и Цицерон стал консулом.

«В глубине души, в самой глубине вашей души гнездится чудовищный страх, подспудная тревога…

Страх оказаться одинокой и беспомощной в этом опасном мире и не найти никого, кто мог бы помочь.

По традиции, первое заседание Сената в новом году проходило в храме Юпитера. Кресло Цицерона поставили на возвышение прямо под скульптурой Отца всех Богов. Никому из жителей, независимо от знатности, не разрешалось присутствовать на заседании, если только он не был сенатором. Но так как Цицерон приказал мне стенографировать заседание — это было сделано впервые за всю историю Сената, — мне было позволено сидеть рядом с ним во время дебатов. Вы, наверное, поймете мои ощущения, когда я шел следом за ним по широкому проходу между деревянными скамьями. Сенаторы в белых одеждах шли вслед за нами, а их приглушенные разговоры напоминали звуки прибоя. Кто читал популярский закон? Кто-нибудь говорил с Цезарем? Что скажет Цицерон?

Выйдя отсюда, вы забудете эти слова, но тревога останется с вами навсегда. Она будет жить в недрах вашей души, и вы будете делать все возможное, чтобы заглушить ее».

Когда новый консул дошел до своего возвышения, я повернулся, чтобы понаблюдать, как люди, многих из которых я хорошо знал, занимают места на скамьях. По правую руку от кресла консула разместилась патрицианская фракция — Катулл, Изаурик, Гортензий и другие; по левую собрались те, кто поддерживал популяров, во главе с Цезарем и Крассом. Я поискал глазами Рулла, от чьего имени был внесен закон, и увидел его вместе с другими трибунами. Еще совсем недавно он был одним из богатых молодых прожигателей жизни, но сейчас на нем была одежда бедняка; он даже отрастил бороду для того, чтобы подчеркнуть свои популярские симпатии. Затем я увидел Катилину, расположившегося на передней скамье, предназначенной для преторов. Он вытянул ноги и широко раскинул мускулистые руки. На его челе лежала печать мрачных мыслей. Несомненно, он думал о том, что если бы не Цицерон, то в кресле консула сидел бы он сам. Его фракция заняла места за ним — такие люди, как банкрот Сирий и невероятно толстый Кассий Лонгин, который один занимал два места, предназначенные для нормальных людей.





Мне было так интересно узнать, кто присутствовал и как они себя вели, что я отвел взгляд от Цицерона, а когда повернулся к нему, он исчез. Я подумал, что, может быть, хозяин вышел на улицу — случалось, что его рвало, когда он нервничал перед важным выступлением. Но когда я заглянул за возвышение, то увидел его, невидимого для присутствующих, что-то взволнованно обсуждающего с Гибридой. Он смотрел прямо в налитые кровью голубые глаза собеседника, правой рукой держал его за плечо, а левой активно жестикулировал. Гибрида медленно кивал головой в знак согласия, как будто понимал, что говорит ему Цицерон. Наконец на лице второго консула появилась улыбка. Цицерон отпустил его, и они пожали друг другу руки, а затем вышли из своего укрытия. Гибрида отправился на свое место, а хозяин быстро спросил меня, не забыл ли я таблички с законом. Услышав утвердительный ответ, он произнес:

Натан, как обычно, растерялся и испугался одновременно.

В чем дело? Кто-то давал Сибилле эти кассеты, или она сама делала записи? И если сама, то зачем? Каждый раз, спрятав диктофон в шкаф, она уходила на весь день и ни разу за все это время не оставалась дома одна. Значит, она это не переслушивала…

— Хорошо, тогда, пожалуй, начнем.