Выхожу на Элдерни-стрит и останавливаюсь. Гляжу на ряды уличных фонарей и перила, отбрасывающие решетчатую тень на свежевьшавший снег. Окно де Хэвиленда светится. Должен же быть какой-то способ раздобыть этот ключ... Но если он не согласен отдать его даже за деньги... Я должен найти выход и обязательно его найду. Я что-нибудь придумаю.

Наконец холод заставляет меня повернуть к дому. Щека еще горит: прикосновение Фармера словно проникло мне под кожу. Я резко замираю на мостовой, глядя на последнюю полосу заката над горизонтом. За спиной шевелится тень. С глупой надеждой оглядываюсь, ожидая увидеть Фармера, но там никого нет. Я один.

XXIV

Утром все кажется серым, зернистым, мигающим, словно подступает мигрень. Когда я открываю дверь в отцовский кабинет, огонь в очаге трещит и пригибается на сквозняке. Мне тошно в этой комнате. Стены цвета запекшейся крови колышутся и смыкаются надо мной. Отец меня не ждет, насколько мне известно, но жестом повелевает садиться в крес-

АО, даже не подняв головы. Я сажусь. Я плохо спал, висок и челюсть ноют от боли. Осторожно разминаю лицо, надеясь, что спазм пройдет.

— Люциан, мой милый мальчик, — наконец произносит отец, откладывая ручку и подняв брови. — Надеюсь, твое плачевное состояние не вызвано предстоящей женитьбой. — Нет. Благодарю.

Следует пауза. Он ждет, пока я заговорю, и смотрит на часы. Я глотаю слюну. Я репетировал всю ночь, но теперь не могу произнести ни слова. В темноте, пока все часы Каслфорда отсчитывали время, я мог думать лишь о предстоящей беседе с отцом, но сейчас заготовленные фразы застревают в горле. — Отец...

— Возможно, лучше... — произносит он одновременно со мной, и мы оба замолкаем, неотрывно глядя друг на друга. Боль в челюсти простреливает в плечо.

Он откидывается в кресле и проводит пальцем под нижней губой.

— Мой мальчик, — говорит он, откладывая в сторону промокашку, — что бы ты ни хотел мне сообщить, я слушаю.

Я киваю, смотрю мимо него на обои и закрываю глаза. Кроваво-красные завитушки отпечатываются на сетчатке, как последнее, что увидел перед смертью покойник. Мысленно окружаю себя серой стеной, но с тех пор как я вчера повстречал Эмметта Фармера, мой старый метод не помогает. Все остается цветным, пульсирующим, кроваво-красным.

— Но хочу напомнить, что у меня не так много времени, — добавляет он.

Я заставляю себя посмотреть ему в глаза. — Мне нужна твоя помощь.

— Неужели? — Взяв перо, он принимается крутить его между большим и указательным пальцами. У него спокойное, внимательное, даже заботливое лицо. Не знай я его, подумал бы, что он меня любит.

— Де Хэвиленд, — запнувшись, отвечаю я, — он... — Да? — Отец не шевелится, но в его глазах проскальзывает любопытство.

— Он знает... у него есть...

— Что у него есть, сынок? — Он встает и кладет руку мне за плечо. Я чувствую удушливый аромат сандалового мыла. Смотрю ему в глаза. — Ты сам не свой, Люциан. Скажи, что случилось? Наверняка мы сможем все исправить.

Я делаю глубокий вдох. В трубу залетает ветер и нагоняет в комнату дьп^. Глаза начинают слезиться. Если кто и в силах добыть у де Хэвиленда ключ, так это мой отец. Но мне трудно сформулировать свои мысли.

— Его ученик сказал мне...

— Что? — Отец крепче хватает меня за плечо и тут же отпускает. — А, так вот в чем дело. Ты ищешь свою книгу, верно? Значит, ты все-таки ходил к де Хэвиленду... Ну что за двуличный тип! Что ж, тревожиться не стоит. «Лайон и сыновья» — весьма надежный банк, но если хочешь, могу распорядиться перевезти твою книгу к Симпсону.

— Не в этом дело. — Я замолкаю, увидев, как загорелись его глаза: в нем пробудился инстинкт коллекционера.

— А в чем же? — спрашивает он после секундного молчания.

Я сглатываю слюну, отворачиваюсь и вытираю слезящиеся глаза рукавом. Когда я опускаю руку, взгляд падает на шкаф с диковинками. Стекло заменили. Мой взгляд опускается к полу, где были пятна, — кто-то все убрал. Ковер тоже новый. Ничто в комнате не указывает на то, что здесь умерла девушка.

Я снова поворачиваюсь к отцу. Тот стоит, учтиво склонив голову; вероятно, азарт в его взгляде мне почудился. Его глаза вновь полны дружелюбия. Этот взгляд каждого заставляет чувствовать себя особенным, обещает, что все будет в порядке. Так он смотрит на меня после того, как ударит.

— Я рад, что ты пришел ко мне. Люциан. Ты сглупил, что отправился к переплетчику без моего ведома; тогда бы я смог предпринять все необходимые меры. Но и теперь я смогу защитить тебя от любых... неприятностей. Я встаю с кресла и неуклюже пячусь назад. — В чем дело? — спрашивает отец.

Я молчу. Из шкафа на меня смотрит мое отражение, затерявшееся среди фигурок из слоновой кости и окаменелостей. Никто не знает, что за этими полками — книги. Но я их чувствую. От них исходит жар, как из печи. Как будто Эбигейл, Марианна и Нелл находятся в этой комнате рядом со мной.

— Нет, — отвечаю я, — нет, моя книга тут ни при чем. Пустяки. Забудь обо всем, отец.

— Нет? Тогда зачем ты пришел?

— Просто так. Неважно. — Я шагаю к двери. Меня трясет, словно я чудом спасся от падения в бездну.

— Люциан.

Его тон заставляет меня замереть.

— Прости, отец. Это неважно.

— Мне решать, что важно, а что нет. О чем ты хотел поговорить? Если не о своей книге, то о чем? — Вся отцовская благожелательность враз испаряется. Голос его, как край бумаги: острый и обманчиво мягкий.

Я оборачиваюсь. Капелька пота стекает по шее. Делаю вдох, чтобы возразить, но рот пересыхает под его взглядом. Я откашливаюсь.

Он ждет.

— Понимаешь... до меня дошел слух... — В этот момент, к моей радости, из камина вырывается облако пепла, и у меня появляется уважительная причина закашляться. — Де Хэвиленд... — Я на ходу придумываю, что бы соврать. — Его ученик сказал, что он изготавливает подделки.

— Подделки? То есть романы? — хмурится отец. — Или копии?

— Точно. Копии книг. В мастерской. Ученик говорил, что они скопировали книгу Нелл.

Отец секунду молчит и наконец кивает. — Ясно.

— Возможно, он врет.

— Я уже давно подозревал, что де Хэвиленд нечист на руку. — Он обращается не ко мне, а говорит сам с собой. — Спасибо. Можешь идти.

— Да.

Не дожидаясь, пока он передумает, я выхожу в коридор. Там прохладно; моя рубашка промокла насквозь и липнет к спине и подмышкам. Я замедляю шаг, лишь добравшись до Голубой гостиной. Запираю за собой дверь, прислоняюсь спиной к двери и слушаю, как сердце грохочет в ушах. Головная боль накатывает с новой силой.

Зря я струсил. Надо было попросить отца о помощи. Не понимаю, что заставило меня передумать. Скажи я ему правду, он взял бы ситуацию в свои руки.

Смотрю на картину с речными нимфами, но вместо их обнаженной плоти вижу лишь Эмметта Фармера, который ждет меня в «Восьми колоколах».

За обедом я выпиваю стакан вина и хереса, а после — бренди, но успокоиться это не помогает. Тучи заволакивают солнце, и снова идет снег. Даже тусклый свет режет глаза.

Перед смертью моя бабушка бродила по комнатам и вечно что-то искала. Когда мы спрашивали, что она ищет, она останавливалась и пристально смотрела на нас, а потом отворачивалась и продолжала искать, пока не валилась с ног от усталости. Сесилия и Лизетта посмеивались за ее спиной. Я тоже, бывало, хихикал с ними. Но сейчас я чувствую себя точно так же. Мне нет покоя. Я словно гонюсь за кемто, и этот кто-то покидает комнату за миг до того, как туда захожу я. Куда бы я ни пошел, меня везде преследует это ощущение: я чувствую чье-то теплое дыхание в воздухе, словно тот, кто мне нужен, только что вышел. Поднявшись в спальню, достаю из сундука «Воспоминания Уильяма Лэнгленда», но читать не могу. Мне не хочется больше перечитывать эту книгу. Я смотрю в окно на снег; внизу по коридору разносится голос матери, но на улице глубокая, мертвая тишина.

Не знаю, как долго я сижу там, глядя на снег, но что-то щелкает внутри, и я встаю. Торопливо спускаюсь по лестнице. Меня никто не видит.

Центральные улицы Каслфорда забиты каретами и повозками, увязшими в замерзшей грязи. Возницы перекрикиваются. Чертыхаясь, ковыляют по скользким мостовым прохожие. Из дверных проемов зыркают голодными глазами

нищие. Ho стоит свернуть в переулок^ и наступает тишина. Снег поглощает все звуки.

Элдерни-стрит пуста и безмолвна. Я поднимаюсь по ступеням дома двенадцать^ не дав себе времени на размышления. Дверь открывается почти мгновенно. На пороге — та же дама, что и в прошлый раз; сегодня на ней зеленое платье, расшитое черным бисером.

— Я к мистеру де Хэвиленду.

— Вам назначено? — Она не дает мне ответить. — Боюсь, его нет дома.

— Я подожду.

Она бросает на меня гневный взгляд из-под стекол пенсне. Кажется, она меня вспомнила.

— Могу я спросить, по какому вы делу?

— Нет. — Я шагаю через порог. Она упрямо стоит на месте, видимо, желая показать, что может и не пустить меня, если захочет. Но в конце концов вздыхает, отходит в сторону и провожает меня в приемную.

Кроме меня, там никого нет. Я снимаю пальто и сажусь. Листаю «Парнас» и «Джентльменскую газету». Срываю одну из искусственных орхидей и раздавливаю в кулаке. От нее остается плотный комочек воска. Подойдя к окну, высматриваю де Хэвиленда на улице, но та по-прежнему пустынна. Падает снег. Смеркается.

Я пришел за ключом. Вот зачем я здесь. По крайней мере, так мне казалось. Но сейчас, стоя у окна и глядя на падающий снег, я уже не уверен. У меня нет плана. Надеяться не на что. Больше всего на свете мне хочется позабыть обо всем и вернуться домой пустым, как чистый лист. Хочу спать и не видеть сны. Я бы отдал что угодно, чтобы больше не быть собой. Женщина, что была здесь вчера, — помнит ли она обо мне? Я ей завидую. Переплет представляется мне дверью, ведущей в пустую комнату. Можно стереть всю свою прежнюю жизнь и начать с начала.

В моей груди плотный узел. На языке — кислый вкус. Я был бы почти рад не знать о том, что Эмметт Фармер ждет меня в «Восьми колоколах». Не чувствовать странное беспокойство, представляя его лицо. Я хотел бы послезавтра взглянуть в глаза Онорины, не помня о том, что часть меня заперта где-то в хранилище, вдали от посторонних глаз. Все это можно решить очень просто: когда де Хэвиленд вернется...

Хватаю пальто и шляпу. Не проходит и минуты, как я выбегаю на улицу. Холодный ветер бросает мне в лицо горсть колючего снега; я стискиваю зубы. Скорей бы добраться до ближайшего паба.

«Восемь колоколов» совсем рядом, но туда я пойти не могу. Не хочу, чтобы Эмметт Фармер видел меня в таком состоянии. В «Принцессу» тоже не хочется. Сворачиваю в Библиотечные ряды. На углу одиноко светит фонарь; кроме него, лишь закопченные витрины лавок и окна мастерских освещают улицу в сгущающихся сумерках. Где-то здесь, в лабиринте переплетных мастерских и книжных лавок, должна быть таверна. Но пройдя всю улих^у до угла, где стоит лавка Фогатини, я так и не встречаю ни одной. Поворачиваю обратно. Отсюда недалеко до бара Королевского театра, где собираются проститутки. Меня это вполне устроит.

Я пускаюсь в обратный путь. Снегопад усиливается, а с ним и порывы ветра. В холодном свете уличного фонаря вижу прохожего; тот спешит, прижимая шляпу к голове, чтобы ее не сдуло ветром. Глаза прохожего в тени, но свет фонаря на мгновение освещает нижнюю часть его лица и сальные локоны, падающие на плечи.

Де Хэвиленд. Мы всего в паре кварталов от его мастерской, так что встрече с ним едва ли стоит удивляться, но все же, увидев его, я вздрагиваю и застываю на месте.

Мне не хочется заводить с ним разговор на улице; он легко может уйти. Спрятавшись в ближайшем проеме, я жду, пока он пройдет мимо.

Вслед за ним идут двое мужчин. Поравнявшись с фонарем, они незаметно сворачивают к краю тротуара, стараясь держаться в тени. Но я вдруг узнаю их — одного по росту, а другого по походке. Это Эйкр, советник моего отца, и его подручный — кажется, его зовут Райт. Шагнув на неосвещенную часть тротуара, Эйкр с помощником переглядываются. Несколько быстрых шагов, Райт нагоняет де Хэвиленда и сбивает с него шляпу. В тот же миг он заносит руку и делает это так быстро, что я не успеваю даже увидеть, есть ли у него в руках оружие. Де Хэвиленд падает, как подстреленная птица.

Я по-прежнему держусь в тени, вцепившись в стену, которая крошится и осыпается под моими пальцами. Почему я не окликнул де Хэвиленда?

Райт кладет дубинку за пазуху и оттаскивает обмякшее тело де Хэвиленда в узкий переулок. Эйкр наклоняется, поднимает шляпу переплетчика и скрьшается в тени вслед за Райтом. Они продельшают все так быстро и слаженно, будто репетировали этот номер. Но их не приветствуют ни аплодисментами, ни смехом. Ветер стих, и я слышу лишь стук своего сердца.

Эйкр и Райт садятся на корточки рядом с лежащим ничком де Хэвилендом. Райт подносит что-то к его лицу. Ноги де Хэвиленда дергаются; его тело сотрясает судорога. Дрожь замедляется и утихает. Стопы переплетчика разваливаются в стороны. Он лежит неподвижно. Эйкр кладет в карман платок и бутыль с эфиром. Райт отпускает де Хэвиленда и разминает шею, довольно покряхтывая.

Я кашляю.

Эйкр оглядывается. В его взгляде сквозит усталость: какой-то дурак дал себя заметить; теперь придется разобраться и с ним, думает он. Но потом он узнает меня.

Если он и удивлен, то не показывает этого. yiU)i6Ka пробегает по его губам.

— Мистер Люциан, — здоровается он, — добрый вечер. — Добрый вечер, Эйкр. — Мой голос звучит спокойно и уверенно. Я наклоняю голову, чтобы получше разглядеть лицо де Хэвиленда. Тот дышит. Если у него и остался синяк от удара, то на затылке. Переплетчик выглядит безмятежно спящим. Я смотрю на него и слышу голос отца: « Я давно по-

дозревал, что де Хэвиленд нечист на руку»... — Мой отец ве-

лел вам... сделать это?

Эйкр улыбается.

— Шли бы вы домой, сэр. Опасно гулять по темным подворотням с приходом ночи.

Мне хочется задать еще вопрос, но я решаю молчать. Боюсь услышать ответ. Смахнув сажу с рукава, медлю, подбирая нужные слова.

— А... остальное?

— Пожар в мастерской, — отвечает Райт. — Что может быть хуже — пожар там, где полно бумаги? Переплетчик оказывается в ловушке, никто не слышит, как он зовет на помощь. К счастью, другие рабочие в тот день решают пораньше разойтись по домам.

— Замолкни, — приказывает Эйкр так коротко и тихо, что я чудом слышу его голос. Затем он поворачивается ко мне. Выражение его глаз изменилось. Реши мой отец, что ему не нужен наследник... — Сэр, к вам это не имеет отношения. При всем моем почтении.

— Разумеется, — с улыбкой отвечаю я. — Простите, что помешал. Но раз уж я здесь... — Я присаживаюсь рядом с де Хэвилендом и выворачиваю его карманы прежде, чем Эйкр успевает понять, в чем дело. На мостовую со звоном высьшаются монеты, часы, таблетница. Носовой платок. Портсигар. Связка ключей. Я хватаю ее; ключи позвякивают на кольце. Дверные; ключ от шкафа и подставки для графинов; маленький блестящий ключ с гравировкой «Лайон и сьшовья» и большой, бронзовый, старинный, грубее остальных. Эйкр протягивает руку.

— Они нам понадобятся.

Я смотрю ему в глаза.

— Да. Разумеется. — Раз они решили инсценировать пожар в мастерской де Хэвиленда, им надо проникнуть внутрь без взлома. Принимаюсь возиться с ключами. Медлить нельзя, не то Эйкр вырвет связку у меня из рук. Его рука уже подрагивает от нетерпения, но я успеваю снять большой ключ с кольца и сунуть его в карман.

Смотрю на Эйкра и улыбаюсь.

— Больше мне ничего не нужно. Благодарю. — Ваш отец знает об этом?

— Естественно.

Эйкр выжидает секунду, затем пожимает плечами и принимается ковырять в зубах ногтем. Он губастый, как рыба; десны у него розовые.

Я встаю.

— ^ ач и вам со... всем остальным.

— Спасибо, сэр. — По голосу и не скажешь, как пристально он смотрит на меня, оценивая, чего от меня ждать.

Киваю и ухожу. Первые десять ярдов меж лопаток покалывает: жду, что вот-вот меня ударят под колени или череп пронзит ослепительная боль. Но ничего не происходит. Наконец я останавливаюсь у окна книжной лавки и бросаю взгляд назад. Эйкр и Райт выходят из переулка. Райт несет на плече де Хэвиленда. Они переходят через улицу и скрьшаются в узком проходе, который даже переулком назвать нельзя. На углу стоит какой-то оборванец и пытается прикурить размокший окурок. Подняв голову, он быстро отворачивается. Должно быть, таким зрелищем здесь никого не удивишь.

Снова начинается снегопад. Пушистые снежинки слипаются по нескольку и, как перышки, проплывают мимо.

Я спешу к перекрестку с Элдерни-стрит, поскальзьшаясь на заледеневших лужах, спрятавшихся под свежим слоем снега. Кости от холода налились свинцом; идти тяжело, но я не замедляю шаг, пока не оказьшаюсь посреди Элдерни-стрит, в шаге от того места, где пересекаются Вокзальная улица и Рьшочная площадь. Горят фонари. В центре улицы пробка из экипажей. Под портиком Королевского театра кучкуются проститутки, укутанные в плащи с оторочкой из крашеного кроличьего меха и линялых страусиных перьев. Одна из них машет мне рукой, но ее пробирает дрожь, и улыбка превращается в гримасу.

Я должен отправить записку Фармеру с указанием места и времени встречи. Лучше всего в полночь, в тихом безлюдном месте. Он не говорил, куда нам предстоит отправиться. Я планировал взять лошадей из наших конюшен, но сейчас

возвращаться домой нельзя. Отец не должен меня увидеть — Эйкр наверняка расскажет ему про ключ. Мне нужно найти постоялый двор; там я смогу написать записку и отогреться, пока не настанет время уезжать. А лошадей можно взять напрокат в городской конюшне. Нащупываю ключ в кармане: он никуда не делся. Оглядываюсь и думаю, куда лучше пойти: в «Фезерс» или «Гросвенор». Но стоит чуть шевельнуться, и у меня кружится голова. Неожиданно накатывает волна тошноты. В желудке булькает кислота, поднимаясь к горлу. Я прислоняюсь к витрине ближайшей лавки и дрожу так сильно, что лоб бьется о заледеневшее стекло.

Даже если де Хэвиленд еще жив, ему осталось недолго. А все из-за того, что я рассказал отцу. Я мог бы предупредить де Хэвиленда, окликнуть его, но не сделал этого. Я беспомощно переминаюсь с ноги на ногу. Презрение к себе переполняет меня. Если я вернусь домой сейчас... Но мне страшно. Если отец узнает, что я солгал, и решит наказать меня... Однажды он уже грозился упечь меня в приют для умалишенных. И он не блефовал. При мысли об этом по спине бежит холодок. Почему я не герой? Почему я не из тех, кто готов был бы рискнуть собой, чтобы спасти де Хэвиленда? Но я не такой.

Дрожа, укутываюсь в пальто. Я должен был предвидеть последствия своих поступков. Но уже ничего не изменить. Я убил человека. Этот звук, когда Райт ударил его... и сдавленное бульканье, вырвавшееся из горла, когда де Хэвиленд вдохнул эфир... судороги, ужасное подергивание напряженных конечностей... Все это моя вина. Только моя.

Жду, пока пройдет дурнота. Взгляд проясняется. В витрине лавки разложены веером разноцветные перчатки. Они тянутся ко мне пустыми пальцами. Ужас стихает, сменившись притупленным чувством стыда. Так вот что чувствуют убийцы и трусы. Неудивительно, что я отправился к переплетчику. Если в моей книге есть нечто подобное, я обязан ее найти.

Теперь у меня есть ключ. Ключ, купленный ценой жизни де Хэвиленда.

Я вытираю рукавом лицо. Как бы страшно мне ни было, пути назад нет. Делаю глубокий вдох, поворачиваюсь и останавливаю экипаж.

XXV

Тем же вечером снег прекращается. Но ветер не утихает. Он разгоняет тучи, обламывает ветки деревьев и сдувает пыль с каменных плит, скрепленных известковым раствором. Когда я добираюсь до Рыбного рынка, на небе, залитом молочнобелым светом полной луны, не остается ни облачка. Рьшочная площадь искрится подлупой, будто пустая сцена, залитая светом прожектора. Сюда не доносится шум экипажей с главной улицы; его приглушают ряды домов. Тишину нарушает лишь отрьшистый стук копыт. Мне не нравится ехать в связке со второй лошадью. Боюсь привлечь внимание; боюсь, что ктото узнает меня и сообщит отцу. Но никто даже не смотрит на меня, кроме нескольких проституток у Королевского театра, оставшихся здесь в столь поздний час.

Происходящее так похоже на сон, что я отчасти не надеюсь встретить Фармера. Но он ждет меня под часами, как и условлено. Закутавшись в мое пальто, топчется на месте, чтобы согреться. Услышав топот копыт, удаляется в тень, но потом видит меня.

— Дарне, — произносит он, — я уже решил...

Фармер не договаривает и выходит на свет. Проворно вскочив в седлО; он вырывается вперед, не говоря больше ни слова. Я щелкаю языком, погоняя лошадь, и следую за ним. Башенные часы бьют полночь.

Первые несколько миль пути я думаю лишь об одном — как бы поскорее выехать из Каслфорда. Каждый перекресток, закоулок и тень вызывают вспышки воспоминаний и зловещие предчувствия. Мне чудится звук удара металлической дубинки о кость и голос Эйкра, приказывающий остановиться. Я представляю, как Фармер падает с лошади, захлебывается кровью и бьется в судорогах, прежде чем лишиться сознания. Но вот мы проезжаем последние недостроенные дома на окраине, и я вздыхаю с облегчением. Воздух становится чище, в нем не чувствуется ни угольного смрада, ни фабричного дыма. За чертой города просторнее и светлее. Запрокидываю голову. На самом горизонте, куда не добирается свет луны, небо густо усеяно звездами.

Мы на краю леса. Тени ложатся на снег черными и серебристыми полосами. Впереди лес густеет, и тени углубляются. Дорога хоть и освещена, но справа и слева от нас тянется беспросветная тьма. Во мраке слышатся шорохи. Сверкают лисьи глаза. Мой конь догоняет лошадь Фармера и тихо ржет.

Мы едем рядом. Фармер все так же молчит. Лошади ступают медленно; ритм их шагов убаюкивает меня, и я почти засьшаю. — Что случилось с де Хэвилендом? — спрашивает он. В абсолютной тишине его слова звучат, как ружейный выстрел. Я машинально натягиваю поводья и чуть не останавливаю лошадь.

Фармер поднимает брови. Его взгляд прояснился, щеки порозовели.

Мой голос звучит хрипло и сдавленно, словно я заговорил впервые за несколько дней.

— А почему ты решил, что я все тебе расскажу? — Ты можешь довериться мне. Терять тебе нечего. — Неправда. Я могу все потерять.

— Не прикидывайся, Дарне. Я и так знаю о тебе больше, чем ты сам. — Он смотрит на меня с полуулыбкой.

Он прав. И, как ни странно, мне все равно, сколько он знает обо мне. Меня это больше не тревожит. Я отвожу взгляд. Черно-белый лес то распльшается перед глазами, то вновь обретает ослепительную резкость. Я слишком устал; больше нет сил лгать.

— Помощники отца усыпили его эфиром и хотят сжечь мастерскую. Вместе с ним.

— Что? — Фармер резко сдерживает коня.

Зря я ему сказал. Он таращится на меня, и в тишине я вижу, как изумление на его лице сменяется осознанием. — Я не мог их остановить.

— Сжечь мастерскую? Целиком? А как же рабочие? — Там никого не будет, только де Хэвиленд, — отвечаю я, будто это может послужить оправданием. Будто одна ужасная смерть не считается.

— И все равно, нельзя же... Ты, что ли, не понимаешь?

Это убийство.

Я и сам про себя рассуждал точно так же. Но когда я слышу это из его уст, мне становится трудно дышать.

— Я все понимаю. Но мы не сможем им помешать. Мне очень жаль.

— Но мы должны хотя бы попытаться. Поехали назад! — Он разворачивает лошадь.

Я закусьшаю губу. Любой порядочный человек на его месте сделал бы то же самое. И я должен был поступить так же. Если бы я тогда окликнул де Хэвиленда... Но уже слишком поздно.

— Мы не сможем ему помочь, — отвечаю я. — Возвращаться нет смысла.

— Но мы могли бы...

— Отец все решил и уже не остановится. Попробуешь ему помешать — сгоришь в мастерской вместе с де Хэвилендом.

— Но мы должны помочь! — Фармер гневно смотрит на меня. — Или ты позволишь головорезам убить его?

Я не в силах вымолвить ни слова. Мое молчание становится ответом на его вопрос.

— Люциан...

— Прошу. Прошу, не надо. Ты тоже умрешь. А если ты умрешь из-за меня... — Мой голос срывается. Неважно: пусть считает, что я беспокоюсь только о себе. — Если мой отец узнает о том, где я сейчас, он запрет меня в приюте для умалишенных. — Но с какой стати Эмметту мне верить? И почему его должна заботить моя судьба? Я потворствовал совершению убийства. Я трус. Должно быть, он теперь меня презирает, а может, презирал и раньше.

Мы молчим. Я опускаю голову и чувствую на языке металлический вкус. Затем показываю на тянущуюся впереди дорогу

— Просто скажи мне, куда ехать.

Он начинает объяснять, но замолкает. Легкая поземка вьется над сугробом сбоку от дороги. Наконец он щелкает языком и снова разворачивается.

Фармер отъезжает все дальше и дальше в том направлении, куда мы двигались изначально, и наконец оглядывается через плечо. Мне не верится, что он передумал, и я не знаю, почему он это сделал, но это кажется чудом, и по телу разливается тепло.

Должно быть, он надеется получить хорошую награду. Вот и все. В этом дело.

Я пришпориваю лошадь, и та неохотно пускается в галоп. Вскоре я догоняю его; дальше мы едем молча. Тропа и окружающий пейзаж все те же. Такое ощущение, что мы попали в колесо: бесконечная заснеженная дорога и мрачный лес по краям. Но мне все равно.

Проходит много времени, прежде чем Фармер спрашивает: — Вероятно, я тоже должен был оказаться в той мастерской? Сгореть вместе с де Хэвилендом?

Я не отвечаю, но глаза сами косятся в его сторону. Он мрачно хмыкает.

— А почему Эйкр не отправил де Хэвиленда к другому переплетчику и не стер ему память? Обьгано он так поступает.

— Не знаю. — Я смахиваю прядь, упавшую на глаза. На морозе волосы заиндевели и слиплись. Фармер отводит взгляд. — А откуда ты знаешь, как он обычно поступает?

Уголки его рта напрягаются. Наконец он пожимает плечами.

— Это долгая история.

— Я не спешу.

Фармер фыркает.

— Я не смог бы тебе рассказать, даже если бы очень захотел.

— Скажи, ты не пытался шантажировать моего отца? — Ради всего святого, хватит уже обвинять меня в шантаже! — Он разворачивает лошадь ко мне боком. — Не хочу

я тебя шантажировать. Как тебе это втолковать? Я верну эти проклятые полкроны, все до последнего пенса. И пальто отдал бы прямо сейчас, вот только боюсь замерзнуть до смерти.

Я не отвечаю. Он медленно разворачивает лошадь, готовясь ехать дальше. Вытирает губы. На лбу его бьется жилка.

Тени от лошадиных копыт то удлиняются, то укорачиваются на неровных сугробах. Впереди поворот. Справа виден просвет, исчезающий за деревьями; посреди опушки дымится дровяной стог*, но вскоре он пропадает из виду. Ухает сова; мой конь шарахается в сторону. Кровь пульсирует в висках.

Тропа вьется вверх по холму и спускается в каменистый овраг.

— Ты мог бы сказать им, где я, — говорит Фармер, снова поравнявшись со мной.

— Не глупи. Зачем мне это?

— Так почему ты не сказал?

— По-твоему, я должен был выдать тебя?

— Я лишь хочу спросить, не жалеешь ли ты об этом теперь.

Я растираю лоб: кожа совсем онемела от холода. — Ну, хорошо, я не выдал тебя, потому что ты можешь привести меня к моей книге.

Он кивает.

— Точно. Все дело в твоей книге.

— Да. — От холода у меня даже губы занемели, а язык еле ворочается. — На что ты намекаешь? Есть еще какие-то причины, почему меня должна заботить твоя судьба?

® Кучное (костровое) углежжение — старинный способ производства угля, при котором дрова укладывали в стог, накрывали и поджигали. Дрова обугливались 1-2 дня, после чего костер разбирали.

— Действительно, какие еще могут быть причины. — Фармер откашливается и сплевывает комок слизи; харчок проваливается под снег, оставляя в сугробе четкий след, похожий на лист дерева. Затем хлещет лошадь поводьями по загривку, и та пускается галопом. Он не оглядывается. Я молча еду следом.

Мы едем и едем. Ничего не меняется. Монотонность убаюкивает, и я все-таки засыпаю. Потом становится светлее, и я, вздрогнув, открываю глаза. Лес кончился. Перед нами расстилаются болота, голые и блестящие под луной. Дорога, словно водяной знак, еле-еле видна. В одном месте она сворачивает, и я вижу темное пятно — может, дом, а может, просто небольшая каменистая возвышенность.

— Давай остановимся. Мне нужно справить нужду, — бросает Фармер через плечо.

Он спешивается, я слышу глухой удар его подошв о землю. Пошатываясь, Фармер показывает на деревья и скрывается в тени. Я тоже слезаю с лошади. Я страшно замерз; все тело болит. Долго ли мы ехали? Пожалуй, несколько часов. Луна клонится к горизонту. Достаю часы и вижу, что забыл их завести. Пальцы липнут к заиндевевшему футляру.

Фармер выходит на свет. Теперь моя очередь — я направляюсь в подлесок, ступая по глубокому снегу. Поначалу мне кажется, что на таком холоде у меня не получится даже расстегнуть штаны, не то что помочиться. Приходится снять перчатки. Закончив, долго вожусь с ширинкой, застегивая неподатливые пуговицы.

— Пойдем же, я совсем замерз, — окликает меня Фармер и замечает, чем я занят. — Тебе помочь? я густо краснею, и кожу начинает пощипывать. — Не глупи.

— Я пошутил.

— Ага. — Застегиваю последнюю пуговицу а когда поднимаю голову вижу, что он все еще смотрит на меня и улыбается — кривовато, неохотно, но искренне. В его улыбке нет насмешки. И на секунду за привычной серостью мне словно приоткрывается вход в другой мир, расцвеченный красками; становится светлее и просторнее, точно кто-то приподнял крышку сундука, где я был заперт все это время.

— Тебя подсадить? — Он встает рядом с моей лошадью и переплетает пальцы, сделав ступеньку.

Сперва я думаю отказаться. Но на рыночной площади он вскочил в седло так проворно, изящно и спокойно, будто делал это всю жизнь. Я же могу взобраться на лошадь лишь со ступеньки и при попутном ветре. Без помощи Фармера мне, возможно, это не удастся.

— Спасибо, — выдавливаю через силу. Он улыбается, словно понимает, что я чувствую. — Так давай же, садись. — Фармер легко подсаживает меня. От холода мышцы задеревенели, но я вскакиваю в седло без усилий. Он садится на свою лошадь. И по-прежнему улыбается, но не мне.

— Что тебе нужно, Фармер?

Его улыбка меркнет. Он вдруг начинает озираться, словно только что проснулся и не понимает, где находится. — Что ты имеешь в виду?

— Я тебя не понимаю. Говоришь, что деньги тебе не нужны. Шантажировать меня ты не собираешься. Ты презираешь меня, но при этом мне помогаешь. Почему?

— Презираю тебя? Люциан...

— He называй меня Люцианом!

Он моргает. Его лицо непроницаемо. Долго молчит и наконец пожимает плечами.

— Ладно. Забудь.

Я подхлестьшаю лошадь поводьями.

— Поехали.

— Знаю, что ты ничего не помнишь. Прекрасно понимаю это... Но как бы мне хотелось...

Я приподнимаюсь в седле и впиваюсь пятками в лошадиные бока. Голос Фармера вдруг начинает звучать невнятно и искаженно, будто он говорит под водой. Затем все расплывается перед глазами. Я оказываюсь один в пустоте. Воздух мерцает; все залито светом. Кружатся вихри звезд... Моргаю, и все исчезает. Я снова на болотах. Встряхиваю головой. Звезды рассыпаются и меркнут.

Мы на том же месте. Фармер смотрит мне в глаза. — Что? — Я все еще вижу перед собой падающие и сгорающие звезды.

— Неважно. Как же это глупо. Давно бы пора оставить попытки, но я не могу.

— Что... что это было?

— Не волнуйся. Ты прав. Уже поздно. Точнее, рано. Поехали.

— Погоди... ты пытался рассказать мне о чем-то, верно? — То же самое было с Нелл. Мир, утекающий сквозь пальцы, как вода. Ощущение, что не за что зацепиться. Даже если бы я протянул руку и ухватился за ближайшую ветку, рука прошла бы сквозь нее, как тень сквозь дым.

— Забудь. — Секунду он молчит, а потом коротко усмехается.

— Ты делал это раньше. Верно? Когда приходил к нам домой. Ты заговорил, и мир вокруг стал каким-то... чудным. Не делай так больше.

Но он не смотрит на меня.

— Поехали. Я жутко замерз.

— Ты меня слышал?

— Мы найдем твою книгу, и все будет в порядке. — Фармер прищелкивает языком, и его лошадь трогается с места.

Я смотрю на спину Фармера. Никогда ничего не будет в порядке. Я убил человека. Но станет лучше. Перед глазами вдруг возникает картинка: потайное отделение моего сундука. Бутылка бренди, «Воспоминания Уильяма Лэнгленда» и моя книга. Воспоминания Люциана Дарне. А может, действительно арендовать ячейку в банковском хранилище? Вроде нашей семейной ячейки в банке Симпсона, где во тьме плесневеют отцовские акции и бабушкины бриллианты? Но смогу ли я спать спокойно, зная, что книга где-то далеко, а не под рукой?

Фармер ускакал уже далеко. Пришпориваю лошадь, чтобы та шла быстрее. Она устало переходит на бег. Но Фармер тоже ускоряется, и мне так и не удается его нагнать. Он ни разу не оглянулся.

Когда мы подъезжаем к дому, луна уходит за горизонт. С запада идет широкая облачная гряда, но сияния звезд и отраженного от снега света пока хватает. Лошади трусят вперед, а я испытываю одно желание — спать.

Фармер наконец останавливается и спешивается. — Приехали.

От усталости и холода в глаза словно песка насыпали. Вытираю глаза рукавом. Дом больше, чем я ожидал; наполовину деревянный, с тростниковой крышей, решетчатыми ставнями и резным орнаментом на входной двери. Его занесло снегом: у стен высятся сугробы по пояс. На кончике шнура от дверного колокольчика наросла сосулька.

Мы обходим дом со стороны и оказываемся в квадратном внутреннем дворе. С одной стороны двор огорожен домом, с трех других — сараем и конюшней. Земля вымощена камнем; кровля на хозяйственных постройках относительно новая. Видно, что здесь живут небедные люди, но руки у них до хозяйства не доходят. Из-под конька крыши выбился клок соломы и свисает вниз, обросший гирляндой замерзших капель. Здесь тоже все в сугробах со следами птичьих и крысиных лапок. Но стены укрывают от северного ветра, и снег неглубокий. Фармер легко открывает дверь конюшни и загоняет лошадей внутрь. Я помогаю ему открыть дверь нараспашку. Внутри пахнет сыростью и гнилью. Он морщится.

— Пару часов переждут. Отправимся в путь с первыми лучами солнца.

Я слишком замерз, и мне все равно. Забиваюсь в угол, пытаясь согреться, а он заводит лошадей в стойла. Разбивает ледяную корку на ведре с водой. У меня даже мозги заледенели — думать не получается.

Фармер то и дело посматривает на меня, но не прерывается, пока не устраивает лошадей в стойлах. Он обтирает их пучком соломы и только после этого подзывает меня. От конюшни к дому ведет дорожка; в стене виднеется дверь черного хода. Из просвета между постройками на нас взирают болота — бескрайняя белая пустошь. Смотреть на них не-

выносимо. Кружится голова. Пошатываясь, я захожу в дом и вздыхаю с облегчением, укрывшись за его стенами.

Но внутри так же холодно, как на улице, и даже холоднее. Ледяной воздух царапает горло. Лишь тогда до меня доходит, что в доме никого нет. Воздух спертый и неподвижный; под дверь нанесло сухой травы. Одеревенело переставляя ноги, я следую за Фармером. Мы заходим в длинную комнату, уставленную верстаками, полками и странными механизмами. На столах разбросаны ножи и иглы.

— Дай мне ключ, и спустимся в подвал, — Он оглядывается на меня. — С тобой все в порядке?

— Просто замерз.

— Так разведи печь. Спички на полке. Ладно, я сам. Садись. — Он кладет дрова в печь.

— У тебя есть бренди?

— Пьяница. — Он выпрямляется, смотрит на меня, и улыбка стирается с его лица. — Сейчас поищу.

Я киваю. Мысли вяло ворочаются в голове, как каша. Выдвигаю табурет из-под стола и сажусь. Наконец тепло от очага раскидывает по комнате свои тонкие щупальца и дотягивается до моих ног. Облокотившись о стол, я снимаю перчатки. — Держи.

Я и не заметил, что Фармер выходил из комнаты. Но он вернулся и протягивает мне стакан. Резкий запах меда и лаванды заставляет меня закашляться.

— Медовуха, — говорит он. — Бренди не осталось. Все выпил де Хэвиленд. — Он поднимает стакан и молчаливо салютует мне.

Медовуха оказывается вкусной и чем-то напоминает микстуру. Я согреваюсь и чувствую прилив сил. Напиток совсем

не похож на дорогой отцовский бренди, который я пью, лишь чтобы напиться. Жар и сладость скапливаются на языке. Я словно глотнул солнечного света.

— Полегчало?

— Да. Спасибо.

Сняв пальто, Фармер бросает его на стол и становится у печки, прислонившись спиной к стене. Он смотрит на меня, а я — на него. Он улыбается. Опускает голову, чтобы я не заметил, но сомнений быть не может — он улыбается. — Что?

— Ничего.

— Почему ты улыбаешься?

Он поднимает плечо.

— Ничего не могу с собой поделать.

— Ты смеешься надо мной?

Он наклоняется и отпивает большой глоток медовухи. — Не над тобой.

Фармер переводит взгляд на печь. Он оставил открытой заслонку, и огонь отбрасывает на пол красные блики. Языки пламени развеваются, как атласные ленты.

Выдвигаю табурет и сажусь. Теперь, когда я согрелся, я смотрю по сторонам и вижу, что комната очень похожа на мастерскую Эсперанда — муляжи книг, коробки, отрезы ткани. Или на нашу кухню: кастрюли и формы для пирогов, висящие на стенах; стол, оттертый почти до серебристого блеска. Здесь нет ни одной дорогой вещи, но именно поэтому эта комната прекрасна. Здесь нет ничего лишнего; даже разрисованные изразцы на печи там, где и должны быть. Пытаюсь рассмотреть, что на них нарисовано; узор из листьев и зверей. Свет лампы играет на лице Фармера, бросая золотые блики на его ресницы. На его верхней губе маленький шрам.

Он вытягивает руки над самой горячей частью печи и растопыривает пальцы. Затем опускает ладони, почти касаясь металла. Мои ладони начинает покалывать. Он отводит руки, ловит мой взгляд и смеется.

— Ладно. — Фармер допивает остатки медовухи. — Готов? — К чему?

— К встрече со своей книгой, к чему же еще. Ключ у тебя? — Да. — Я выуживаю ключ из кармана. Тот падает на пол. Фармер наклоняется и нащупывает его. Его движения неуклюжи, но он не боится. Подняв ключ, он смотрит на меня, словно ждет чего-то еще.

— Хорошо. Пойдем. — Он подходит, словно хочет помочь мне подняться на ноги. Но я предостерегающе смотрю на него, и он, пожав плечами, отворачивается.

Затем берет лампу, отпирает дверь в конце комнаты и заходит внутрь. За дверью пахнет, как в склепе, но воздух здесь мягкий, почти теплый. Я не вижу стен, но представляю, что те поросли плесенью и пушистым мхом. Торопливо спускаюсь вслед за ним, чтобы не идти по ступеням в темноте.

Внизу царит страшный беспорядок. Вдоль стен громоздятся коробки. Повсюду разбросаны незнакомые инструменты. Фармер ставит лампу, смотрит на меня и напряженно кивает. — Готов?

— Я уже сказал, что готов.

Он раскраснелся. Кровь, прилившая к лицу, в свете лампы проступает на щеках алыми пятнами. На висках поблескивает пот. Он вставляет ключ в замок. Я хватаюсь за край стола. Пульс дергается, как струна.

Щелкает замок, и стена открывается, как дверь на потайных петлях. За стеной — темная комната с пустыми полками вдоль стен. Фармер вздрагивает. Медленно потянувшись, он кладет ключ на стол, но промахивается, и ключ падает на пол. Лязгу металла о каменный пол вторит краткое эхо из тьмы, словно у тайной комнаты есть собственный голос. Комната пуста.

Я поворачиваюсь и иду наверх. Фармер зовет меня по имени, но я не оглядываюсь. Тьма цепляется за щиколотки; я увязаю в ней, как в трясине.

Позади на лестнице слышатся шаги. Фармер останавливается наверху, в дверном проеме. Тишина длится бесконечно.

— Проклятье, проклятье, проклятье! — запыхавшись, произносит он и ударяет кулаком о стену.

Я беру перчатки. От холода те взмокли, словно кожу только что сняли с туши. Рядом с перчатками лежит нож. Длинный, с мое предплечье, со скошенным лезвием. Отблески пламени пляшут на острие.

Я надеваю перчатки и переплетаю пальцы, чтобы швы на костяшках натянулись. Беру шляпу. Наконец поворачиваюсь и смотрю на него.

— Естественно, ни о какой оплате и речи быть не может. Его глаза округляются.

— Что?

Я приглаживаю прядь волос, снова упавшую на лоб, проверяю, не смялась ли лента на тулье, и надеваю шляпу. — Ну что, едем?

— Люциан... — Он делает шаг мне навстречу. — Погоди. Я не знал. Я был уверен, что твоя книга в подвале.

Я пожимаю плечами, твердыми, как камень.

— Должно быть, де Хэвиленд передумал и вернулся сюда. Наверное, он был здесь, когда я болел, забрал все оставшиеся книги и продал.

— Кому?

— Кому угодно. Какому-нибудь коллекционеру. — Фармер раскачивается вперед и назад. Затем пинает ногой стол, и тот сдвигается на несколько дюймов. — Об этом известно лишь одному человеку, — он поднимает голову и смотрит мне в глаза. — А этот человек сейчас, скорее всего, уже мертв.

Фармер не добавляет, что де Хэвиленд мертв по моей вине, но в этом нет необходимости. Я снова вижу переулок, тело на мостовой...

Поправляю шляпу. Не хочу, чтобы он видел мое лицо. — Все, я еду домой. — Перспектива обратной дороги в Каслфорд по холодному мрачному лесу приводит меня в такой ужас, что кости наливаются свинцом. — Задерживаться здесь бессмысленно.

Он отворачивается. Налетает ветер, дребезжа стеклами в оконных рамах.

— Ты идешь?

Фармер молчит. На болотах начинается метель. Нужно отправляться сейчас, немедленно, пока нас не завалило снегом. Послезавтра у меня свадьба. Если я застряну здесь...

— Давай же. Пойдем. — Я жду, пока он шевельнется. Но он стоит неподвижно. Тогда я беру пальто и протягиваю ему. — Мне нужно вернуть лошадей в городскую конюшню.

Он молчит. И пальто не берет. Мое пальто. Я бросаю его на пол.

Oн смотрит на него, но не наклоняется и не поднимает его.

— А что, если мы не вернемся?

— Как это?

Он поворачивается и смотрит на меня.

— Тебе необязательно возвращаться. — В его взгляде скользит что-то, что я не понимаю. — Ты можешь остаться. — Что за ерунду ты несешь?

— Мы могли бы... — Он коротко и беспомощно поводит плечами. — Если бы мы остались здесь...

— Естественно, я должен вернуться домой! — Люциан... — Он протягивает руку.

— Да хватит уже называть меня Люцианом, будь ты проклят!

Я отталкиваю его руку и пытаюсь пройти к двери. Но я неповоротлив и пьян и сильно ударяюсь пораненной рукой о стол. Запястье и пальцы пронзает боль. Вскрикнув, заваливаюсь на верстак, пытаясь отдышаться.

— В чем дело?

— Ни в чем. — Я прижимаю руку к груди. Непрошеные слезы щиплют глаза.

— Люциан, у тебя кровь. Твоя перчатка...

— Я знаю. — Делаю медленный вдох, выдох и снова вдох. — Ты тут ни при чем.

— Прости, я не знал.