Я не могла не спросить. Другие ведь так думали. Следователь Ригби, Рик… Вдруг Натан завел разговор про телефон, чтобы проверить мою реакцию?
Он сделал глоток, сел поглубже, не торопясь с ответом.
– Глядя на тебя, не могу представить. – Я чувствовала на себе его взгляд. – Не представляю, чтобы отец дал себя убить без сопротивления. Такой здоровяк, как он, по сравнению с тобой… Если только ты его не подкараулила, но я так понимаю, что караулил-то он. То есть по логике вещей это исключено. Ты не тянешь на убийцу.
Если я не чувствую себя в западне.
Натан провел пальцами по моим волосам и отвел их от лица – непонятно, как он вдруг оказался так близко, если по-прежнему сидел на другом краю кушетки.
– Не верю, – повторил он, – что это сделала ты.
Хорошо бы и остальные включили логику. Я смотрела на него, думая, как мне повезло, что мы встретились.
– Странно, что после всей той шумихи я даже не знала, что у Шона Колмана был сын. Никогда не слышала…
Я не закончила фразу, так как никогда и не интересовалась. Истории обычно сами догоняли меня, хотела я того или нет.
– Для нас все было иначе, чем для вас, – произнес Натан.
– Жаль, что мы не пересеклись раньше.
Рядом с Натаном мне хотелось потеряться, обо всем забыть, хотелось услышать, чего бы он хотел от меня и что мог бы предложить взамен. Он погладил меня по волосам, и я наклонилась было к нему, но замерла. Даже теперь я сомневалась в своих мотивах и намерениях. Возможно, я просто доказывала себе и другим, что если Натан Колман мне поверит, если я ему понравлюсь, то я не убийца.
– Прости, – сказала я, – можно я… отлучусь на минутку? Мне надо умыться, немного привести себя в порядок.
– Ты и так в полном порядке, – сказал он с улыбкой. Однако руку опустил. – Ванная за спальней; не обращай внимания на беспорядок.
Я вошла в спальню, прикрыв за собой дверь. Громкость на телевизоре прибавилась, и я услышала, как дикторы обсуждали нарастающую опиоидную эпидемию.
Кровать застелена, дверь в ванную – за шкафом. Никакого беспорядка, лишь полотенце на стенке душа и сумочка с туалетными принадлежностями. Умывальник в спальне, напротив зеркальной двери шкафа.
Я ополоснула лицо и повернулась, ища полотенце для рук. Единственное, которое я видела, висело на душе. Я вытерла одну руку о рукав и потянулась к шкафу, где обычно в отелях лежали полотенца и постельное белье.
Отодвинув дверцу шкафа, я на верхней полке увидела полотенца. Натан еще не развесил одежду. Очень мило, подумала я; о человеке можно многое сказать по вещам, которые он прячет от чужих глаз.
Раскрытый чемодан лежал на полке ниже. Натан действительно собирался здесь задержаться – вещей хватало как минимум на неделю. Ноутбук в чехле поверх сложенных стопкой рубашек. Я провела по нему рукой, прикидывая, можно ли доверять парню, которого знала всего несколько дней.
Внутренний голос твердил «да». Натан меня понимал. Однако выбило из колеи, что кто-то из коллег проболтался. Кто еще что выболтает в ближайшие дни?
Беннетт наверняка порылся в моих вещах, когда наводил порядок. Хотя ума не приложу, что там искать. Элиза, возможно, тоже. Во всяком случае у меня в шкафу кто-то рылся. Я так и представляла, как она берет браслет и примеряет его на себя, не зная, что он для меня значит.
Я поднесла к лицу кожаную куртку Натана: приятный запах. Напомнил мне о том, как я увидела его в первый раз, в темных очках, рядом со следователем Ригби.
Под курткой лежала картонная папка с бумагами, перетянутая резинкой. Неприятно задрожали руки. Информация о расследовании? Факты, полученные от следователя Ригби, о которых мне не сообщили? Путь к моему освобождению?
Я заглянула в гостиную через приоткрытую дверь – Натан сидел на кушетке. Осторожно сняла резинку и открыла папку.
Сверху лежала распечатка сегодняшней статьи, которую он якобы не видел. Повернув лист другой стороной, я обомлела: запись репортажа двадцатилетней давности. Стенограмма пресс-конференции в день моей пропажи с обращением к населению по поводу розыска.
Дальше – больше: интервью с очевидцами, метеорологические сводки, информация по системе водоотвода. Дрожащими руками я переворачивала страницу за страницей. Стенограмма репортажей в прямом эфире в день, когда меня нашли, запись звонков в полицию – от моей матери и других жителей. Статьи десятилетней давности. Письма без адреса отправителя со штампами Лексингтона, Кентукки.
Натан лгал.
Он с самого начала знал, кто я.
– Оливия? – услышала я и бросила папку на чемодан. – Ты там разобралась?
– Секунду! – крикнула я, включая воду.
Я выхватила телефон и принялась один за другим фотографировать каждый листок в стопке, не понимая, что все это значит. Заглянула в конверты – угрозы и предупреждения. После десятой годовщины они посыпались на нас в таком количестве, что нам пришлось переехать. Эти вернулись, не застав адресата? Отправлены из Лексингтона, Кентукки. Где он жил с матерью?
Я ошиблась: Натан Колман был не тем, за кого я его принимала. Под письмами лежали другие статьи, фотографии нашего старого дома, карта Уидоу-Хиллз… все кричало о давней одержимости.
Моя история, сложенная из разрозненных обрывков в хронологическом порядке. На кой черт ему это понадобилось?
А вдруг Шон Колман собирался предупредить меня именно о нем, о своем сыне?
– Тебе что-нибудь нужно? – спросил Натан почти у двери.
Я захлопнула папку, наспех перетянула ее резинкой и сунула обратно под куртку. Как раз закрыла дверцу шкафа, когда он вошел.
– Оливия?
– Я здесь.
Пульс отдавался в кончиках пальцев, щеки пылали. На шее, куда теперь смотрел Натан, наверняка пульсировала жилка.
– Я лучше пойду, – пробормотала я.
– Останься. – Он шагнул ближе. – Я что-то не то сказал? Не уходи.
Отсюда был только один выход – через дверь за спиной младшего Колмана. О том, что я здесь, не знал никто. Я в ловушке.
– Получила сообщение, – проговорила я, показывая на телефон в руке. – Мне нужно идти.
Я нервно сглотнула и задержала дыхание.
– От кого? Ты можешь спокойно отсидеться здесь.
Натан шагнул вперед, полностью закрывая от меня дверь. Мне стоило огромных усилий не побежать. Я старалась успокоиться. Представить, что все происходит не со мной. Вспомнить, что я три дня выживала в кромешной тьме под землей.
– Если следователь узнает, что я здесь, нам не поздоровится.
Отчаянное напоминание о том, что мы под наблюдением следователя Ригби, которая обязательно придет, что он не может мне ничего сделать, по крайней мере, пока я представляю интерес для других.
Натан улыбнулся.
– Надеюсь, ты ко мне не за информацией приходила? – Должно быть, что-то изменилось в моем лице, потому что он легонько похлопал меня ладонью по щеке. – Я шучу.
Натан провел большим пальцем по моему подбородку, отчего по коже пошли мурашки. Не знаю, как я сдержалась, чтобы не отстраниться. А потом он отступил, освобождая проход к двери.
Три шага до гостиной. Выдох. Шесть шагов до двери.
– До скорого, – услышала я, взявшись за ручку.
– Пока, Натан, – выдохнула я, не оглядываясь.
Пристегнуться удалось только с третьей попытки. Руки дрожали, я не спускала глаз со входа в гостиницу. Натан за мной не вышел.
Выезжая с парковки, я позвонила Рику.
– Оливия, с тобой все в порядке? – сразу спросил он.
Перед этим я предложила перестать общаться, как мне советовала следователь Ригби. Но теперь мне нужна была его помощь.
– Рик, возле моего дома кто-нибудь есть?
Надо непременно попасть в дом, забрать вещи. Я знала, что нужно делать. Во всем теле пульсировала одна-единственная мысль: уезжай, уезжай, уезжай.
– Да, тут у дороги чья-то машина. Они звонили мне в дверь, но я не открыл.
– Рик, мне нужно будет ненадолго уехать из города. Ты не волнуйся, со мной все в порядке.
Молчание. Наверное, он подумал о том, как в спешке уехал его сын.
– Я вернусь, – пообещала я. – Просто кое-что выясню.
Наконец он ответил, тихо и сдержанно:
– Будь осторожна.
– Обязательно, Рик.
Я оставила машину на улице Хэймер, прошла, не включая фонаря, между деревьями. Темнота и открытое пространство не пугали. Сердце бешено колотилось от мыслей о том, что меня ждет, кто поджидает или следит за мной. Через ручей, через двор к заднему крыльцу с перегоревшей лампочкой.
Я тихо повернула ключ, тайком пробралась в собственный дом. Включив фонарик на телефоне, покидала в сумку кое-какую одежду, предметы первой необходимости и ноутбук.
Уже на полпути к двери я оглянулась и увидела созданный мной впопыхах беспорядок: сумочка с наполовину выпавшим из нее содержимым, одежда, торчащая из плохо задвинутых ящиков.
По спине пробежал озноб. Такую же картину я видела в квартире у Элизы. Она даже дверцу машины не захлопнула.
Будто от чего-то спасалась. Будто знала, что времени нет.
Что ее вот-вот кто-то настигнет.
ПАПКА: ВХОДЯЩИЕOLIVIA.MEYER@CENTRALVALLEYHOSPIRALNC.ORG
Тема: ВЫНУЖДЕННЫЙ ОТПУСК
Мисс Мейер!
В связи с характером текущего расследования и повышенным вниманием прессы и телевидения, вы с настоящего момента находитесь в оплачиваемом отпуске до дальнейших указаний. Пожалуйста, верните ваш пропуск и ключ как можно скорее.
Тема: ПРОСЬБА ОБ ИНТЕРВЬЮ
Мисс Мейер!
Мы крайне заинтересованы в том, чтобы услышать вашу версию происходящего. Свяжитесь с нами по указанным ниже координатам. Мы можем напечатать опровержение обвинений в ваш адрес незамедлительно. Ждем вашей реакции.
Тема: ПРОСЬБА О ЗАЯВЛЕНИИ
Привет, Оливия!
Это Элис из «Обзервера». Пишу на предмет ответного заявления на мою вчерашнюю статью.
Тема: КАКОГО ЧЕРТА?..
Я думала, мы друзья. Как ты могла держать такое в секрете?
Тема: ПРЕДЛОЖЕНИЕ О ПОМОЩИ
Мы с Вами незнакомы лично, но я работаю здесь в больнице и тоже дружила с Элизой. Если Вам нужна поддержка, обращайтесь.
Тема: ПОМНИШЬ МЕНЯ?
Я тебя помню. Со школы. Я знала, что ты убийца, с тех пор как ты впечатала меня в стену.
Тема: ПРИВЕТ ОТ ЭММЫ ЛАЙОНС
Дорогая Оливия!
Я пыталась связаться с тобой раньше, когда работала над серией репортажей, освещающих розыски в Уидоу-Хиллз. Мы никогда не общались лично, но я была знакома с твоей матерью. Дай знать, если что-либо понадобится. Постараюсь помочь.
Глава 23
Четверг, 06:15
ЧТО, ЕСЛИ ЭЛИЗА спасалась от Натана Колмана?
Сколько времени тот провел в городе? Может, она видела его раньше у моего дома и боялась, что он вернется? Может, об этом и предупреждала Беннетта?
Шон Колман тоже хотел меня предостеречь. Значит, это Натан убил своего отца, когда тот бродил возле дома?
О сне не могло быть и речи. Вся в напряжении, я дергалась от каждого шороха, каждого отсвета фар за окном.
Накануне я остановилась на полдороге к Уидоу-Хиллз в каком-то забытом богом месте. Ехала сюда по темной горной трассе, постоянно глядя в зеркало заднего вида. Нашла малюсенький мотель, в котором меня не выследят репортеры, даже если я оставлю имя и номер кредитной карты. И Натан не найдет.
А я знала, что он будет искать.
Потому что он – маньяк, одержимый навязчивой идеей. Смог бы он убить собственного отца, чтобы тот не успел меня предупредить? Так ли незыблема святость отношений между родителями и детьми, что я не должна рассматривать такую возможность? Он же сам говорил, что они не были близки.
К утру, поспав несколько часов, я хоть и не выспалась, но, по крайней мере, успокоилась. Сев на кровати, я открыла ноутбук и просмотрела свою рабочую почту.
Вычислить адрес моей электронной почты было несложно – все сотрудники больницы имели типовые адреса: имя, фамилия, собака, домен. И все же в животе противно заныло при виде массы писем от знакомых и незнакомых людей.
Я прочитала их все. Нужно быть готовой.
Очевидно, пресловутая статья успела за ночь широко распространиться. Журналисты просили об интервью или хотя бы о комментарии.
В глаза бросилось письмо от девочки из бывшей школы. Я хорошо помнила тот случай. Из-за нее меня отправили домой да еще потребовали пройти курс психотерапии. Можно подумать, она была не зачинщицей, а жертвой.
Жертва – стойкость – триумф. Перетасованные роли – новая история.
Хотя по прошествии стольких лет одноклассница, возможно, действительно помнила только о том, как я впечатала ее в стену, а не о том, как она заманила меня в раздевалку и издевалась надо мной, загородив выход.
Голые бетонные стены, ряды металлических шкафчиков и никаких окон. Удушливая влажность и единственная дверь. Холодный пот и мурашки – первое предупреждение. Перед глазами все плыло, пока я не вспомнила, что я уже не шестилетняя малышка, ожидающая спасения. Я могла вырваться. Стремление к освобождению превыше всего остального, включая тех, кто стоит у меня на пути.
Я кликала «Удалить» возле каждого письма, пока не наткнулась на имя, которое давно не встречала: Эмма Лайонс.
Эмма вела репортажи о моих поисках на местном телевидении. Я нашлась во время ее знаменитого интервью с матерью, что закрепило за ней твердое место в нашумевшей на всю страну истории. Взлет ее карьеры был стремительным. Я взяла телефон и поискала ее среди фотографий из подборки Натана: интервью Эммы с матерью, когда я нашлась; репортаж Эммы с места событий, когда меня вытаскивали; единственное интервью Эммы с Шоном Колманом.
Везде она.
В каждой статье содержалась ссылка на видеозапись с места событий. Теперь, на кровати в комнате мотеля, я решила просмотреть эти видео. Женщина в голубом платье пробирается через кусты, преодолевает какие-то препятствия, упорно идет к цели. В ней сочетались достоинство и азарт: каблуки, утопающие в грязи.
После событий Эмма Лайонс начала сама давать интервью как знаток всех подробностей тех ужасающих дней. У нее был мягкий южный говор, который она не скрывала.
Разумеется, кроме нее были и другие. Разные программы, разные каналы. Но именно Эмме посчастливилось на глазах у всех сообщить новость моей матери. Именно ей досталась роль ведущей в той истории – она стала столь же популярной, сколь и сцена спасения.
Я ответила на ее мейл, решив пока не звонить. «Мне действительно нужна ваша помощь. Вы что-нибудь знаете о сыне Шона Колмана?» В конце письма я приписала номер своего мобильного и вернулась к просмотру видео.
Ее интервью с Шоном было коротким. Он выглядел молодым и неуверенным в себе. Зверь, попавший в лучи прожекторов и не понимающий, что происходит. Никаких вопросов о нем самом. Никаких упоминаний о том, что у него жена и девятилетний сын.
Наконец, запись знаменитого интервью Эммы с матерью. Я знала его наизусть, однако теперь сосредоточилась на матери, с горечью сознавая, что больше ее не увижу.
Качество видео двадцатилетней давности оставляло желать лучшего. Мать нервно жестикулировала, теребила лямки сумки на плече. В какой-то момент она чуть повернулась, и я остановила видео. Отмотала назад, пересмотрела.
Полотняная сумка – плод усилий штаба добровольцев по сбору средств. На ней – мое школьное фото на голубом фоне с надписью «Вы меня видели?» и номером телефона. Мать держала ее перед собой, чтобы та находилась в камере.
По затылку пробежал холодок. Сумка из посылки. Обтрепанная, с голубым пятном на том месте, где когда-то была фотография. Мать хранила ее до сих пор. Так всю жизнь и не рассталась ни с ней, ни с браслетом.
Телефонный звонок, незнакомый номер.
– Алло?
– Боже мой, неужели это и в самом деле ты? – Голос глубже, более хриплый, но я безошибочно узнала говор. Я только что его слушала.
– Эмма, я знаю, что вы пытались со мной связаться, – сказала я. – Прошу прощения, что не ответила раньше. Я готова дать вам интервью в обмен на помощь.
Любую историю можно продать.
– Дорогая, мне ничего от тебя не нужно. Если честно, я надеялась, что никогда больше о тебе не услышу. Думала, что ты залегла на дно и зажила своей жизнью вдали от всего этого. От всех нас.
– Так и было. Но вы сами знаете, что сейчас происходит. Поэтому мне нужно вас кое о чем спросить…
– Разумеется, Арден… Оливия, – поправилась Эмма. – Послушай, хоть я тебе и написала, такие вещи лучше обсуждать лицом к лицу. Не пойми меня превратно, но я должна убедиться, что говорю именно с тобой.
– Понимаю.
– Ты в Северной Каролине?
– Я там живу. А прямо сейчас еду в Уидоу-Хиллз – надо кое-что выяснить.
– Если у тебя есть немного времени, я оттуда в двух часах езды. Тебе должно быть по пути. Заезжай – отвечу на твои вопросы.
По адресу, продиктованному Эммой Лайонс, я приехала в пригород Лексингтона – пейзажи из холмов и полей, навевающие мысли о далеком прошлом. Дом в колониальном стиле, перед ним – фонтан в центре небольшой ротонды, окруженной живой изгородью. Заехав в открытые железные ворота, я увидела Эмму, босиком спускающуюся мне навстречу. У ее ног семенила беленькая собачка.
Стриженые волосы, коричневые шорты, бледно-оранжевая блузка. Совсем не телеведущая на тех видео. Хотя улыбка та же.
– Ой, ты только глянь! – воскликнула она, когда я вышла из машины. – Я бы тебя ни за что не узнала. Надо же, как ты повзрослела!
За двадцать лет она заметно постарела. Чуть более резкие черты лица, без макияжа не такие большие глаза, морщинки, придающие естественность. Ей теперь должно быть за пятьдесят.
– Не возражаешь, если я взгляну на твое удостоверение личности?
Я протянула ей права, нисколько не обидевшись на просьбу. Я приложила много усилий, чтобы не походить на Арден Мэйнор. Эмма подняла взгляд с фотографии на меня, и я закатала рукав.
– Такое не подделаешь.
Она нахмурилась при виде белого шрама поперек плеча.
– Ну, входи же, входи, – спохватилась хозяйка, жестом приглашая меня в дом.
Она проводила меня в гостиную, собачка следовала за нами. На столе стояли графин с лимонадом и тарелка с бутербродами.
– Я подумала, вдруг ты будешь голодная.
Эмма разлила лимонад по стаканам. Ее руки еле заметно дрожали, и я догадалась, что она нервничает.
Садиться я не стала, однако бутерброд взяла, просто чтобы чем-то занять руки.
– Вы, конечно, слышали о Шоне Колмане, – начала я, – и наверняка читали статью?
Она кивнула, стоя по другую сторону стола, то и дело бросая взгляд в окно.
– Ты упомянула в письме, что с тобой связался его сын?
– Вроде того. Я думаю, он… одержим. Той историей. Или мной. Я обнаружила у него целую папку с материалами, относящимися к тем событиям. Там собрано все, даже звонки в полицию.
Эмма отпила из своего стакана, и в нем зазвенел лед.
– Он приезжал ко мне накануне десятой годовщины.
– Да ну? Я же тогда еще в школе училась, ему было всего…
– Девятнадцать, – подсказала она. – Девятнадцатилетний, самоуверенный и очень целеустремленный парень. Я согласилась на разговор только из-за его отца. Надеялась по случаю всех вас собрать – Шона Колмана, тебя с матерью – и сделать специальный выпуск о радостной встрече.
Только ничего не вышло. Я тогда отказалась от участия, хотя мать и пыталась меня заставить. Шон тоже не согласился на интервью.
– Так вот, Натан сообщил, что у него есть сенсация. Что его отец однажды сказал по пьяни одну вещь. Насколько я поняла, Натан спросил его, почему тот не хочет давать интервью. – Она отвернулась. – Короче, по словам Натана, отец клялся, что проходил в том месте каждый день с начала поисков и что тебя там не было. В какой-то момент он якобы даже заглядывал в тот самый люк.
Я застыла, не в силах пошевелиться.
– По-вашему, это о чем-то говорит?
– Никто толком не знает, что происходило под землей. Твоя мать считала, что ты все три дня держалась за решетку, но это маловероятно. Скорее всего, ты застряла где-то в трубах, и тебя вынесло ближе к поверхности, когда вода поднялась. Все трубы связаны между собой. Утверждать что-либо однозначно нельзя. Такие заявления могли лишь дать повод разным домыслам.
– Каким домыслам?
Эмма коротко рассмеялась.
– Всегда находятся скептики, которые все отрицают. Которые во всем видят заговор. В интернете полно темных закоулков, процветающих за счет таких теорий. Тебе повезло, что эти сайты не успели появиться до того, как тебя нашли.
Помню, как мать настаивала, чтобы я не светилась в интернете. Однако следователь Ригби говорила, что понимает, почему я сменила имя. Интересно, что ей удалось нарыть о событиях двадцатилетней или десятилетней давности?
– В общем, не важно, – продолжала Эмма. – Ты потерялась, он тебя нашел и стал героем.
– Вы тоже на этом сделали карьеру?
– Можно сказать, все мы с того кое-что поимели, правда?
Мое образование, мой дом. Но ведь я со всеми расплатилась, разве нет? Раздавая себя по кусочкам в угоду другим?
Эмма опять глянула в окно, сделала несколько глотков. Ее как будто знобило.
– В общем, я не стала с ним спорить. Если бы я не проявила интереса, он обратился бы к другим. Когда спросила об этом у самого Шона, тот все отрицал. Сказал, что ничего подобного не было. Так или иначе, та история закончилась ничем. – Эмма поежилась. – Слушай, Арден, то есть Оливия, всегда можно откопать что-нибудь труднообъяснимое. Некоторым дай только повод, и они не слезут со своей версии никогда. Возможно, так заклинило и Натана. Он говорил, что у него сенсация, а на самом деле цеплялся за какие-то мелочи, которые к тому же плохо сходились. Просто уже не мог смотреть на это иначе. И раз он теперь добрался до тебя, значит, все эти годы его определенно колбасило. – Она помолчала. – Хорошего мало.
На какое-то мгновение я даже удивилась, что ему так запала какая-то мелочь, которую он услышал в девятнадцать лет. И тут же сообразила: разве я сама всю жизнь не пытаюсь отделаться от того, что произошло двадцать лет назад?
В словах Эммы я услышала намек на нечто большее – не только мое отсутствие в том месте до последнего дня.
– Какие мелочи, Эмма? О чем он еще говорил?
– Ну, например, о том, что на тебе были кроссовки, хотя ты якобы вышла, не просыпаясь. Впрочем, к тому времени доктора уже объяснили, что сомнамбулы зачастую бессознательно выполняют привычные действия, вроде одевания ботинок и даже поездок на работу. Еще говорил, мол, твоя мать заявила полиции, что искала тебя повсюду до звонка, тогда как сосед слышал ее крики уже после звонка. – Эмма закатила глаза. – Ну и что с того? Она тебя звала, потом позвонила в полицию и опять вышла во двор.
Я вспомнила стенограмму звонка из папки Натана. Стюарт Госс говорил, что вышел из дома и услышал крики.
– А не проще спросить у самого Стюарта Госса?
Я его смутно помнила – мужчина с проседью, у него еще была такая старая машина и здоровенная собака, которая постоянно лаяла.
– Мистер Госс умер от рака легких года через два после несчастного случая.
– Ох, – сочувственно выдохнула я.
Выходит, Эмма проверила. Проверила все те мелочи, которые упомянула. То есть они и ей не давали покоя.
– Послушай, главное, что у него толком ничего не было. Никакой сенсации. Уверяю тебя, мы все тщательно рассмотрели. Никому не охота быть уличенным во лжи.
– Как-то их слишком много, этих мелочей.
– Кто ищет, тот всегда найдет. Везде можно что-то выискать, если задаться целью. Думаю, Натан не поверил бы даже своим глазам, покажи мы ему видео с места твоего спасения.
К бутерброду я так и не притронулась. Сидела и вертела тарелку, не решаясь спросить. Но раз уж я проделала такой путь…
– А что думаете вы? – наконец спросила я.
Эмма Лайонс прошла к стойке у стены и налила себе из другого графина. Будто нуждалась в подкреплении.
– Что думаю я, не имеет значения, Арден. Простите, Оливия.
– Пожалуйста, скажите. Все останется между нами.
Она тяжело вздохнула и отпила из своего стакана.
– Мне не дает покоя только одно, о чем нельзя было упоминать в репортажах по причине медицинской конфиденциальности. Один из докторов… Я брала у него интервью в баре, мы оба не очень-то правильно поступали, но я не просила его разглашать медицинские тайны. Мне просто хотелось услышать от него о том, какая ты сильная и выносливая – что-нибудь, что можно использовать в репортаже. Ничего против правил.
– Ну и?..
– Ну и, – Эмма растягивала слова, – он сказал, что ты была недостаточно обезвожена… Подумаешь! Ты же попала в наполненные водой трубы, в грозу! Могла нахлебаться – вряд ли стала бы пить такую воду.
Она забарабанила ногтями по стакану, звук эхом разлетелся по комнате.
– И это все?
– Не все. – Эмма понизила голос, опять глядя в окно. – Еще он назвал травму подозрительной. – Она помахала рукой в воздухе, словно говоря, что не придает этому особого значения. – Я ему тогда возразила, что тебя сначала помотало, потом ты застряла в трубе, непонятно, как и что при этом могло вывернуться. Мол, никто не знает, что там происходило и где тебя носило. И все-таки вокруг каждой годовщины меня гложет мысль… Даже не знаю, как тебе объяснить. Какое-то шестое чувство, что ли. Этакое журналистское чутье, когда кажется, что тут что-то есть.
– А именно?
Своими попытками умалить важность того, что собиралась сказать, Эмма добилась как раз обратного. Я натянулась как струна.
– Тот врач сказал, что травма необычная, но ему доводилось видеть такие раньше. И что она не могла быть получена при подобных обстоятельствах.
Я вспомнила слова Беннетта: «Редкая травма для ребенка. Боль, должно быть, нестерпимая». Поэтому-то я ничего и не помнила! Из-за жуткой боли.
Мы стояли и молчали, слышно было только собаку, грызущую под столом кость.
– И вы никому не говорили? – почти шепотом спросила я.
– О таких вещах? Я не могла. К тому же твоя мать тех врачей на дух не переносила. Как медработник она имела свое мнение, а те считали, что мать только мешает твоему лечению. Так что я бы не стала относиться к этому слишком серьезно.
– Точно, докторов она не жаловала. По ее словам, они не были заинтересованы в моем выздоровлении.
– Твоя мать перестала приводить тебя на осмотры. Кроме того, просочились мнения других медиков, что описания твоего снохождения не соответствуют ни одному из известных диагнозов; то есть что твоя мать – сознательно или нет – искажает правду.
В памяти всплыли слова доктора Кела о том, что лекарствами снохождение обычно не лечат. Может, это была идея матери, а не врачей? Она всегда делала, что хотела.
– Послушай, Оливия, – продолжала Эмма, – все это мелочи. Плюс, доктор тот еще подонок оказался. Он чем больше пил, тем больше расходился. В конце концов вообще заявил, что ты тоже врала. Ну не выродок? Тебе было шесть лет! Какой шестилетний ребенок способен так врать взрослому человеку?
– Врать о чем?
Эмма покачала головой.
– Да о том, что ты ничего не помнишь. Ни минуты из тех трех дней, до того, как Шон Колман не заглянул в дырку и не схватил тебя за руку.
– Я правда ничего не помню, – сказала я. Ничего, кроме темноты, холода, стен и затхлой воды. Даже теперь от одной мысли пробирал озноб.
– Вот черт, а я забыть не могу. Мгновение, когда увидела твою руку. До сих пор страшно. – Она налила себе еще. Сколько же времени все эти мысли бродили в голове Эммы Лайонс, не находя выхода? – Когда история превращается в сенсацию, люди выползают из всех щелей. Каждый норовит подсуетиться. Всем хочется из зависти тебя унизить. Натан Колман – один из тех, кто завидовал возможностям, которые посыпались на тебя, на твою семью. А ему ничего не досталось. Его отец избегал популярности, да и журналистов особо не интересовал. Мямля, говорит тихо, всех сторонится. По-моему, Натан просто хотел урвать кусок пирога, от которого отказывался отец.
При этом мне отводилась роль расхожего товара. Даже собственная мать ко мне так относилась, стремясь урвать что только можно. Натан должен радоваться, что не попал на экраны. Он не представлял себе, чего избежала их семья.
– А были и другие? – спросила я.
– При таких-то деньгах на кону? Конечно. Завидовали многие. Говорили, что твоя мать вытащила счастливый билет. А я считаю: кто перенес то, что перенесла она, тому сам бог велел. Ей это наверняка стоило немалых лет жизни.
– Она умерла.
Эмма поставила стакан.
– Мои соболезнования, я не знала. Отчего?
– Передозировка.
Женщина обошла стол и прищурилась, вглядываясь в окно. На секунду замерла, потом покачала головой:
– К сожалению, я не удивлена. Мы знали, что по этой причине она сменила несколько мест работы. У нас имелись истории, которые мы предпочитали не освещать. Не относящиеся к делу, так сказать. Например, бывшие работодатели, сообщившие нам о ее увольнении.
– За что? – Мне вдруг до боли захотелось узнать.
– По большей части слухи. Пропадавшие рецепты, подделанные подписи. Мелкие нарушения, не относящиеся ни к тебе, ни к твоему спасению.
Я почувствовала непреодолимое желание уйти. Для нее приведенные факты были, скорее, размышлениями на досуге, для меня же именно эти мелочи открывали глаза на многое. Не в связи с происшествием в Уидоу-Хиллз, а в отношении моей матери. Я поняла, что она скатилась по наклонной не из-за репортеров и внимания прессы, и даже не из-за пережитого потрясения, а что она всегда была такой.
– То есть она пристрастилась еще до тех событий?
– Не могу сказать, не знаю. Возможно. Если так, то профессионально это скрывала.
– Или таскала на продажу.
Эмма пожала плечами, таким образом дав мне ответ. Мать была готова на все. Она выживала. Продавала рецепты, книгу, мою историю. Продавала наши вещи, когда закончились наличные.
– И вам никогда не хотелось копнуть глубже? – спросила я, не обвиняя, просто размышляя. – Собрав такие факты?
– Нет. Уже то, что произошло после программ в десятую годовщину, переходило все границы. Представь, если бы люди обнаружили, что все с самого начала было обманом.
Последнее слово повисло в воздухе, прозвучав громче, чем нужно. Глаза Эммы широко раскрылись, как будто она хотела забрать назад вылетевшее слово.
Первый раз телеведущая озвучила то, чего я боялась больше всего. Во что верил Натан, для чего все эти годы собирал улики.
Что несчастный случай на самом деле был фальшивкой.
– Меня уничтожат, – проговорила я, думая о людях, которые смотрели и молились о моем благополучном возвращении.
– Нас всех уничтожат, дорогая, – прошептала Эмма.
– Вы думаете, Натан Колман собирается куда-то заявлять?
– Если он возникнет, я сделаю то же, что и десять лет назад, – я его проигнорирую. У него нет никаких доказательств, так что бог с ним.
Я закрыла глаза.
– Я помню. Не все. Холод и тьму. С тех самых пор не выношу замкнутых пространств.
Эмма кивнула.
– Ну конечно! И ты выжила. Так что выкинь из головы. Тут не о чем думать.
– Кроме того, что Шон Колман мертв.
Она помрачнела.
– Убит возле моего дома. И в свете того, о чем вы рассказали, у некоторых есть основания подозревать меня.
Она подошла ближе, так близко, что я уловила запах водки.
– Дорогая моя, разве не ясно? Если уж на то пошло, то подозревать следует нас всех. – Ее холодные пальцы крепко сжали мой локоть. – И если это просочится наружу, то всем нам конец.
СООБЩЕНИЯ ГОЛОСОВОЙ ПОЧТЫ27 августа 2020 годаНатан Колман, 9:13
Мне кажется, мы недоговорили и как-то странно расстались. Я возле твоего дома, хотел зайти и поговорить. Не вижу твоей машины. Ты на работе?
Беннетт Шоу, 10:03
Эй, я слышал про отпуск. Черт знает что. Если тебе нужно где-то отсидеться, переждать, только свистни. Серьезно. Я понимаю, что друг из меня хреновый. Обиделся, что ничего не знал. Но теперь, Лив, мне все равно, кто что говорит. Не пропадай, ладно? Я на работе, телефон при мне. Не до правил.
Маккензи Шоу, 10:45
Здравствуйте, Оливия, это Маккензи Шоу. Только сейчас получила ваше сообщение. Оставляю номер своего мобильного, пожалуйста, перезвоните, когда сможете.
Келвин Ройс, 10:59
Оливия, это Кел Ройс. Вы пропустили прием. Мне звонила следователь, сказала, что зайдет. Будьте добры, перезвоните.
Натан Колман, 11:23
Я знаю, что ты видела. Я знаю, что ты знаешь. Дай мне объяснить. Ты все не так поняла.
Глава 24
Четверг, 16:30
Я ЧУТЬ НЕ ПРОСКОЧИЛА указатель поворота на Уидоу-Хиллз – невзрачный, почти сливающийся с лесом.
Проехав еще с милю и обогнув горный склон, я увидела вдалеке три одинокие вершины, утопающие в сером облаке. Живот скрутило, как на самом верху американской горки, откуда вот-вот ухнешь вниз. Миг перед падением, ужас перед криком.
Съехав с автострады, я старалась увидеть что-то знакомое. Вызвать воспоминания маленькой девочки, которая здесь когда-то жила. Увы, ничто не отзывалось в памяти. Я скорее представляла себе, чем вспоминала. Ничего знакомого при въезде в город. Я не была здесь с семи лет.
В самом городе я тоже ничего не узнавала. Даже три горы вдалеке, которым город был обязан своим названием, всплыли в памяти лишь по фотографиям.
Я хорошо помнила снимки в газетах и интервью. Бледно-желтый дом с коричневатой отделкой, мать перед входом. Сырость коридора, стук дверной москитной сетки.
В воспоминаниях сохранилось только то, что наступило потом.
Крючок на двери, лекарства, горячий шоколад. Врачи и мама у моей постели. Операция, боль, упражнения. Взгляды.
А до того – полный мрак.
Одни лишь истории, рассказанные или прочитанные. Такое впечатление, что я вообще появилась на свет как персонаж из книги матери. Девочка, которая рождалась, брыкаясь и крича. Девочка, чья мать еще до того, как открыла глаза, знала, что дочь пропала. Девочка, чья мать верила, что дочь выживет.
Мы обе из тех, кто выживает, любила повторять мать.
Интересно, узнаю ли я нашу бывшую улицу? Можно ли восстановить в памяти события двадцатилетней давности и понять, из-за чего десятилетиями позже убит человек?
В голове замелькали документы, которые собрал Натан Колман. Стенограммы интервью, звонки в полицию, отрывки из книги матери, выбранные им по какой-то причине. Он посвятил столько времени изучению моей жизни, что наверняка разглядел то, что не лежало на поверхности.
И все же собранным им кусочкам не хватало контекста. Мне предстояло заполнить этот вакуум. И самое главное – постараться хоть что-то вспомнить.
В интернете можно было найти обозначенный на карте путь от места исчезновения Арден до места ее обнаружения. Я слышала, что после спасения сюда водили туристов – почему бы не нажиться на драме?
Город прекрасно справился со своей ролью. Жители организовали поисковую операцию и спасли землячку. При этом выжил и сам город. Выстоял под натиском телевидения и прессы и не потерял себя, когда все похлопали и разошлись. Когда всеобщим вниманием завладели другие места, претендующие на сенсационность.
Я ни за что не нашла бы свой старый дом без навигатора. И вряд ли бы узнала. Когда-то его перекрасили в серый цвет. Трава вокруг пожухла. Москитной сетки, стук которой отдавался у меня в голове, на двери больше не было.
Повезло, что дом вообще уцелел после стольких лет.
Поравнявшись с домом, я остановила машину. На противоположной стороне росло несколько деревьев, за которыми начинался лес. Мы жили на самой окраине. Возле соседних домов – никаких машин. В окне кто-то мелькнул, и я двинулась дальше вдоль улицы, следуя по собственным стопам в ту ночь.
В самом конце улицы – поворот налево; здесь меня предположительно смыло с дороги. Я остановилась и вышла из машины. Редкие деревья, между ними – уходящая в лес канава. Туда-то и потащил меня грязевой поток, унося все дальше и дальше по траве и корням.
Я видела запись экскурсии, во время которой людей шаг за шагом подводили к тому месту, где меня затянуло под землю.
К люку вела еле заметная тропинка. Протоптанная идущими по моим следам. Когда я подошла, люк оказался наглухо забитым. Никаких признаков того, что здесь когда-то случилось. Правильно, ведь здесь я потерялась, а не нашлась. И все же большинство туристов ходили именно сюда. Это место стало символом трагедии, самым популярным, с образом зелененькой кроссовки, застрявшей между прутьями решетки.
Я представила себе: проблеск надежды – и нога выскальзывает из обуви.
Вряд ли я тогда все еще спала. Просто сознание похоронило травмирующие воспоминания. Тот кромешный ужас, когда меня несло в темноту подземных труб.
Во время поисков журналисты делали предположения о том, куда именно меня могло унести, показывая в новостях карту водоотводной сети. Вычисляли, где я могла дышать, откуда и куда двигаться.
Только та карта, насколько я знала из статей и книги матери, была неполной. Раньше здесь находились шахты, и новые трубы проложили поверх уже существующих. В результате где-то остались старые люки. Все отмеченные на карте выходы обошли еще в первые два дня и ничего не обнаружили.