Андрей уже хотел было продолжить свой путь, как заметил, что кресло не пустует. На нем сидит маленький худой старик, закутанный в клетчатый плед.

– Папа? – вырвалось у Андрея. Поскольку квартира находилась на третьем этаже, его услышали.

– Решил подышать, – ответил старик.

– Это очень хорошо, но… Ты же болеешь, может, лучше вернуться в постель?

– Я утеплен. – Отец распахнул плед и продемонстрировал фланелевую пижаму. Ее купила Андрею мама, когда ему было двенадцать, но он категорически отказался ее носить. И вот спустя годы она пригодилась его отцу.

– Иди ставь воду для макарон, будем готовить обед.

Старик кивнул и, тяжело встав с кресла, поковылял в комнату.

Отца выпустили из тюрьмы досрочно. По формулировке, за хорошее поведение. На самом же деле государству было невыгодно содержать заключенного с кучей серьезных болячек, но сильным сердцем и волей к жизни. То есть он не умирал, невзирая на проблемы со здоровьем, тогда как многие, годящиеся ему в сыновья, испускали дух, заболев обычной пневмонией. У Мстислава Васильевича было богатырское здоровье, которое тюрьма подорвала, но не отняла…

Он вернулся четыре месяца назад, в начале февраля. Адская погода, если ад представлять не пеклом, а стужей. Мстислав был похож на солдата наполеоновской армии, отступающего от Москвы. Он был в двух шапках, какой-то старой искусственной шубе, да еще замотан в бабью шаль. Когда Бояровы приехали домой (сын встречал отца на вокзале) и Мстислав разделся, Андрей едва сдержал возглас удивления. Они не виделись три года, переписывались, перезванивались, да, но не встречались лицом к лицу. Во время последней свиданки сын отметил, что отец сдал: исхудал, осунулся, ссутулился. Но это был все еще довольно крупный и сильный мужчина пожилого возраста. С сильными руками, густой, абсолютно седой шевелюрой. И вот проходит три года, а перед ним – согбенный старец.

Мстиславу здорово досталось в той драке, что едва не привела к летальному исходу. Он остался хромым и слепым на один глаз, и травма позвоночника не давала ему покоя все последующие годы. Но отец два года назад еще и туберкулезом заразился. Форма была закрытой, и для окружающих он не представлял опасности, но болезнь буквально сжирала его. Андрей никогда не думал, что человек может уменьшиться вдвое. Не в ширину – в высоту. Отец, когда работал гувернером, был красавцем мужчиной, ростом сто восемьдесят пять сантиметров. Статная фигура, развернутые плечи, гордая посадка головы… Мама долгие годы боялась, что ее Мстислава уведут. Но он был идеальным мужем и неплохим, хоть и излишне требовательным отцом. На фотографиях того периода, когда Бояровы были образцово-показательной семьей, все как на подбор. Глава – сильный, красивый, неустрашимый, его супруга – нежная и скромная, отпрыск – крепкий, смышленый, готовый взять все лучшее от отца и матери…

И что в итоге?

Андрей неудачник, без приличной работы и семьи. Мама в могиле. Отец полутруп, проведший треть жизни в тюрьме.

– Сынок, я что-то картошки захотел, – услышал Андрей, переступив порог квартиры. У отца, утратившего большую часть своих зрительных способностей (единственный видящий глаз стал старчески дальнозорким), обострились слуховые. – Давай ее сварим? Или она у нас кончилась?

– Я купил два кило, – откликнулся тот. – А с чем ты хочешь?

– С растительным маслом и луком.

– Но есть тушенка и рыбные консервы.

– Побережем.

– Пап, мы же не на зоне. Кончатся – купим еще. – Андрей, разувшись, прошел в кухню. Пакеты поставил на стол.

– Все стоит денег, а у меня их нет. – Отец, скинув с себя плед, копошился у плиты. Пижама была ему коротка, но не широка. Мстислав Васильевич Бояров из богатыря превратился в гномика. И это было такое печальное зрелище, что Андрею хотелось плакать. – Нужны лекарства, а то, что мне платит государство, твоя мама назвала бы слезами.

– Я неплохо зарабатываю, пап. Уж лишнюю банку тушеной говядины мы себе можем позволить.

– Ты так и не сказал, чем занимаешься… – Мстислав довольно проворно для своего покореженного тела начал двигаться по кухне, чтобы разложить покупки. Он не терпел беспорядка, тем более на кухне.

– Как же? Ты, наверное, просто забыл.

– Я, может, хожу с трудом и дышу не очень, но моя память так же остра, как и в молодости, – проворчал отец. – Ты говорил, что работаешь вахтовым методом. Ездишь в командировки и что-то чинишь… Но что?

– Оптоволоконные сети, – не моргнув глазом соврал Андрей.

– Это что такое?

– То, по чему доставляется в дома и на предприятия Интернет.

– Ничего я в этом не понимаю…

На это и был расчет. Отец был очень неглупый мужик. Но даже те его ровесники, что провели все время на воле, мало разбирались в современных технологиях. Что уж взять с зэка, который угодил в тюрьму еще при кнопочных «нокиях» и «сименсах» с антеннами.

– Справишься без меня? – спросил Андрей. – Пойду душ приму.

– Иди, конечно. Я картошку в мундире сварю. В кожуре все витамины. А когда намоешься, лук порежешь. А то у меня получается крупно, грубо.

– И откроем шпроты. Я купил три банки по цене двух, так что, считай, одна резервная.

– Уговорил, – беззубо улыбнулся отец.

И Андрей удалился в ванную.

До того, как папа «откинулся», он работал старшим менеджером в крупном магазине бытовой техники. Получал неплохо, но уставал от конфликтов с подчиненными. Руководство обязывало его штрафовать рядовых работников за малейшую провинность и увольнять стажеров сразу после испытательного срока. Андрей четко исполнял инструкции, но скрепя сердце. Он как будто снова попал в армию и стал «дедом», который вынужден гнобить салаг. Хотелось заняться чем-то другим… Но чем? Андрей не знал. В одном был уверен: быть начальником-«дедом» значительно лучше, чем подчиненным-«духом». И он никогда не представлял себя в роли прислуги. Однако, когда он узнал, что Святославу Глинке требуется разнорабочий, не задумываясь, уволился со своей начальничьей должности и устроился к нему. А все из-за отца. Андрею хотелось докопаться до правды. Да, похищение и убийство младшего сына Ивана Глинки – дело давно минувших дней, но вдруг в доме (который практически не изменился с тех пор, как произошла трагедия) сохранились какие-то улики, доказывающие невиновность отца. Надежда на это была призрачной, Андрей осознавал это, но не мог бездействовать. Его сердце сжималось от боли всякий раз, как он видел папу… или слышал его надрывный кашель. С детства ему внушали мысли о том, что справедливость всегда торжествует и добро побеждает, но если так, то почему пострадал невинный? И то, что отец треть жизни провел в тюрьме, оставив там все свое здоровье, не самое страшное. Хуже другое – он почти двадцать лет ходит с клеймом «убийца детей» и, скорее всего, умрет с ним. Мстислав Бояров уйдет из жизни как преступник. Чудовище. И кто-то будет плевать на его могилу…

Но несколько месяцев прошли впустую. Андрей уже начал подумывать о том, чтобы уволиться, как свершилось… почти чудо! Максимилиан объявился, живой и здоровый. Прислуге, естественно, не объяснили, что за паренька поселили во флигеле, но Андрей, привыкший держать ухо востро, подслушал много разговоров. Между Святославом и Борисом Хреновым, которого узнал, хоть и прошло семнадцать лет с того момента, как он давал показания против отца, Святославом и Олей, Святославом и Никой… Между Олей и Оксаной. Оксаной и Фатимой. Фатимой и Павликом. Но последний ничего не прояснил. Горничная пыталась выяснить у дурачка, как он мог узнать Максимилиана, если последний раз видел его трехлетним, но тот послал ее. Павлик бывал груб с теми, кто ему не нравился. А не нравились ему многие. В том числе Андрей. Причину своей неприязни Павлик не озвучивал. Но отношение выражал весьма красноречиво.

«Если паренек действительно Максимилиан, – размышлял Андрей, – то можно будет пересмотреть дело отца. Да что там можно… Нужно! Пока он еще жив. Но с чего начать? Святослав скрывает брата. Прячет во флигеле. Его как будто и нет вовсе…»

Единственное, что пришло в голову, – это позвонить в полицию. Сообщить майору Иванову (он оставил визитку со своим номером) о том, что не всех он… посчитал. Это Андрей вспомнил мультфильм о козленочке, который умел считать до десяти. Ох и любил он его в детстве.

Но тут тоже проблема. Если Святослав узнает, кто слил инфу полиции, сразу выгонит Андрея. А ему никак нельзя сейчас убирать руку с «пульса».

– Сынок, ты там в порядке? – это отец кричал через дверь. И постукивал по ней костяшкой пальца.

– Да, бать, выхожу, – откликнулся Андрей. Он так глубоко задумался, что не заметил, как пролетело десять минут.

Когда он вышел из ванной, отец ждал его у накрытого стола. На нем – хлеб, овощи, банка шпрот. И бутылка водки. Мстислав не пил – здоровье не позволяло. Но ему нравилось держать в руке стопку, подносить ее ко рту, нюхать водку и пробовать ее на вкус.

Андрея же от нее воротило. Он любил вино. Особенно красное. Но ради папы выпивал стопку «Пшеничной». Тот крякал, когда Андрей опрокидывал ее. Как будто делал это сам.

– Картошка еще не сварилась, – сообщил отец. – Но уже на подходе. Как раз успеешь лук порезать.

– Да, я мигом. – Андрей увидел, что старик приготовил разделочную доску, нож, и принялся кромсать лук. – Как себя сегодня чувствуешь? – поинтересовался он.

– На удивление.

– А я тебе говорил, что не нужно экономить на таблетках. Видишь, как хорошо помогают эти, швейцарские.

– Дорогие очень. Не будем больше брать их. Здоровье они мне не вернут. И жизнь если и продлят, то на пару месяцев…

– Я всегда думал, что радоваться нужно каждому дню. Особенно если ты сильно болен.

– А если не получается?

– Но если ничего не болит, то можно получать удовольствие от малого: вкусной пищи, теплой ванны, интересного фильма… – Андрей вытер увлажнившиеся глаза. Он резал лук, поэтому плакал… Или не только поэтому? – Ты был лишен всего этого долгие годы. Так наслаждайся. И не мешай мне помогать тебе в этом, то есть покупать тебе швейцарские таблетки.

– Даже когда чувствую себя нормально, все равно страдаю. Боль моя не только телесная. Я тут, – Мстислав хлопнул себя кулаком по груди, – сгнил еще до того, как мои легкие начала пожирать болезнь. Сердце истекло кровью и скукожилось, понимаешь? Хотя оно здоровое. Можно будет даже кому-то пересадить, когда умру.

– А что, если найдутся доказательства твоей невиновности и тебя оправдают? – спросил Андрей. – Тебе станет легче?

– Ты тоже смотрел эту передачу? – встрепенулся отец.

– Какую?

– Про китайца, который тридцать лет отмотал за двойное убийство, которого не совершал. Пожизненное дали, но выпустили, когда новые обстоятельства дела вскрылись и стало ясно, что он не виновен. На тот момент ему было шестьдесят. Половину жизни отняли. Конечно, извинились за это. Да еще какую-то смешную компенсацию выплатили.

– Разве плохо, что пусть с тридцатилетним опозданием, но справедливость восторжествовала?

– Конечно, хорошо. Только китайцу от этого уже ни горячо, ни холодно. Домом его тюрьма стала. А его вырвали из привычной среды и бросили, как щенка, в бурную реку современной жизни. Выплывет – не выплывет, кто знает.

– Но разве от того, что доброе имя восстановлено, ему не легче?

– Если только немного. Жизнь назад не вернешь. И того, как тебя считали убийцей половину ее, не забудешь. – Отец подошел к плите, снял с кастрюли крышку и ткнул в картофелину вилкой. – Все, готово. Посторонись, буду воду сливать.

– И все же я думаю, что это очень важно – доказать свою невиновность, – не унимался Андрей. – Уйти в мир иной чистым. Без клейма убийцы.

Отец, наклонив кастрюлю над раковиной, распорядился:

– Достань масло из холодильника. Только не рафинированное, а вонючее. – И когда вода слилась, задумчиво проговорил: – Может, ты и прав, сынок. Лучше поздно, чем никогда. Только я первые годы заключения мечтал о том, чтоб справедливость восторжествовала. Потом все равно стало. На свободу хотелось, да. Поэтому я пытался бежать…

– Что? – Андрей застыл с бутылкой масла в руке.

– Да, мы с корешами почти смогли… Но нас нагнали уже за забором. Избили, спустили на нас собак. Тогда я и пострадал. Не в тюремной драке. Начальство замяло побег. Не хотело портить репутацию зоны. Да и перестарались охранники, двоих покалечили, включая меня, одного убили. Тот, что умер, Сева Пырьев по клике Пупырь, тоже ни за что сидел. Был с друзьями в баре, началась драка, он разнимать бросился, а загребли всех. А у него судимость по малолетке была. Все на Пупыря и повесили. Зачинщиком назвали да впаяли пятак, тогда как остальные отделались условкой.

Андрей отобрал у отца кастрюлю и стал выкладывать картошку в тарелку. По его разумению, ее предварительно нужно было почистить, но Мстислав ел с кожурой. Глазки ногтем выковыривал и ел…

– Я тогда перестал в справедливость верить, – продолжил старик. – Нет ее, понимаешь? Иначе не погиб бы Пупырь. А охранник, что забил его, не стал бы начальником тюрьмы через семь лет. Таким, как я, остается верить только в высший суд. Но я так и не смог убедить себя в существовании загробного мира.

Мстислав начал разминать вилкой картошку, в которую сын добавил лук и масло. Выглядело блюдо малоаппетитно, но Мстислав в тюрьме ел и не такое, поэтому вид месива, а главное, запах его радовал.

– Если бы ты узнал, что тот, в похищении и убийстве которого тебя обвинили, жив? Ты ничего не предпринял бы?

– Мальчик умер – я видел его обгоревший труп.

– А если умер не тот мальчик?

Старик задумался.

– Нет, не может быть, – решительно возразил он. – Откуда в том амбаре взяться другому трехлетке?

– Деревенский мальчишка забежал, но не смог выбраться, когда начался пожар?

– Тогда куда делся Мася?

– Это уже другой вопрос.

– Устал я от этого разговора, – вздохнул отец. – И мне непонятно, зачем ты завел его.

Сказать – не сказать?

Решил, что пока рано.

– Последний вопрос. Как ты считаешь, кто тебя подставил? И зачем?

– Зачем – не знаю. А подставить мог только Борис Хренов. Ты помнишь его? Он был на суде, давал показания против меня…

– Да, он обнаружил в твоей машине улики: веревку, которой ты якобы связывал мальчика, его игрушку и окровавленную маечку.

– Думаю, он это все и подбросил. Иначе как все эти вещи попали в багажник?

Андрей все эти годы именно его и винил – Бориса Хренова. Как раз его машину он пытался разбить, когда после суда над отцом напился.

– Сынок, давай выпьем. – Отец ткнул Андрея пальцем. – За упокой души славного мальчика, погибшего в пожаре. И забудем… Хотя бы на время… Об этом.

Он не стал спорить. Поднял свою стопку и выплеснул ее содержимое в рот.

Отец крякнул.

Глава 2

Оля встала с кровати и сразу подошла к окну, чтобы распахнуть шторы. Спать, когда светло, она не могла, как и бодрствовать в полумраке.

Впустив в свою комнату солнечный свет, Оля решила ее и воздухом наполнить. Домик прислуги стоял не в самом лучшем месте – между огородом и гаражом, но сад так благоухал, что аромат цветущих вишен улавливался и тут. Открыв оконную створку, Оля вдохнула так глубоко, насколько позволяли легкие.

– Хорошо, – выдохнула она, потянувшись. И тут заметила на подоконнике букетик нарциссов.

Павлик, подумала Оля. С очередным своим подношением…

Но вспомнила, что его нет в живых.

Тогда кто оставил ей этот милый знак внимания?

– Доброе утро, – услышала Оля и, ойкнув, спряталась за занавеску. На ней была сорочка из полупрозрачной «марлевки». В таком пикантном наряде она на глаза посторонним показываться стеснялась. – Извините, если напугал…

Ольга выглянула из-за шторы. Под ее окном стоял Саид-Максимилиан. До этого он, судя по всему, сидел на пне, оставшемся после расправы Павлика над очередным погибшим растением, и за пышными кустами ревеня (из его стеблей Оксана варила вкуснейший компот) его было не видно.

Сегодня на парне были шорты и футболка. На ногах сланцы. Все это Оля приобрела для него в спортивном гипермаркете.

– Это вы положили цветы на мой подоконник? – спросила Оля. Она сдернула со спинки стула халат и накинула на себя. Теперь можно было выйти из-за занавески.

– Я.

– Спасибо, но… Я прошу вас больше этого не делать.

– Почему? Вы же любите нарциссы.

– Да, но если мне захочется украсить цветами свою комнату, я сорву их сама.

– А разве не приятнее получать их от мужчины? – Парень приблизился. Взял букетик в руку и протянул его Оле. Сейчас, когда солнце било ему в глаза, оказалось, что они не черные, а зеленовато-карие.

– В нашем с вами случае – нет.

– А какой у нас случай?

– Вы оказываете мне знаки внимания как женщине, я правильно понимаю? – проговорила Ольга. – Это же не дружеский жест? Или я что-то себе придумала? Если так, прошу меня извинить…

– Нет, вы все верно поняли. – Максимилиан, или, как называл его Святослав, Макс, стеснялся, но старался казаться уверенным. Пожалуй, он готовился к этому разговору. Поэтому, преподнеся цветы, не ушел, а остался ждать Олю. – Я пусть и неуклюже, но пытаюсь за вами ухаживать.

– Макс, сколько вам лет?

– Двадцать.

– А мне тридцать один.

– И что?

– Я старше вас на одиннадцать лет.

– Это должно помешать моей симпатии? – улыбнулся парень. – Мне все равно, сколько вам лет.

– А мне нет. Вы – безусый мальчишка. Я – взрослая женщина, пережившая развод и… – «Потерю ребенка», – добавила она мысленно, но вслух сказала: – И кучу разочарований, никак не связанных с моим неудачным замужеством.

– Если желаете, мы можем помериться багажом несчастий, выпавших на нашу долю, но, боюсь, ваш проиграет моему. Да, я безус. И в любовных делах совсем не опытен. Но я зрел как личность. И искренен… – разумно и с достоинством проговорил Макс. – Вы очень нравитесь мне, Оля. Позвольте хотя бы приносить вам нарциссы? Ничего другого я пока не могу вам подарить.

– Я работаю на вашего брата. Мне не нужны неприятности.

Выпалив это, Ольга захлопнула окно и задернула шторы.

Постояв минутку, осторожно выглянула из-за занавески. Макс удалялся от домика. Шел, понурившись, к своему флигелю.

Ольга глянула на букет. Он еще свеж, но если не поставить в воду – завянет… Жалко. Нарциссы были ее любимыми цветами. Ее свадебный букет состоял из них. В нем, правда, были декоративные, пышные, розово-красные, а эти обычные, расцветающие по весне в каждом деревенском палисаднике. Но именно в них было то скромное очарование, изящество, лаконичность, что привлекало Олю. Павлик для нее начал разводить их. Его любимцами были тюльпаны. Да еще маки. Как-то он высадил целое поле. Но Святослав Иванович, когда увидел его, велел цветы уничтожить. «Меня из-за тебя посадят как наркоторговца, – ругался на Павлика он. – Ты что, не знаешь, что из мака опий делают! А ты, как специально, декоративный насажал тут…»

Отрезав от пластиковой бутылки горлышко, Оля поставила в нее цветы. На дне оставалась вода, и нарциссам не грозит скорая гибель. Позже она возьмет в кухне приличный сосуд. Не вазу, но высокий стакан.

Сегодня была суббота. По общим выходным дням Оля отдыхала от одной из своих будничных обязанностей – подготовки одежды для хозяина. Исключением являлись дни, когда Святослав собирался в какую-нибудь поездку. Чемодан для него собирала тоже Оля. Первый раз – под его чутким руководством. А уж скорее под тотальным контролем. Мало было что-то не забыть положить. Нужно еще правильно сложить вещи и распределить по нужным местам. Это оказалась целая наука…

Оля сходила в ванную, привела себя в порядок. После этого отправилась в дом.

Когда она зашла в кухню через заднюю дверь, то была несказанно удивлена тому, что в ней увидела Святослава. Он сидел за столом и пил кофе. Хозяин не готовил себе сам. Даже чай не заваривал, поручал это либо Оксане, либо Оле и не принимал пищу в кухне. Ел и пил в столовой или гостиной. Редкий раз у себя в комнате.

– Доброе утро, Святослав Иванович.

– Не доброе, – буркнул он, сделав глоток и поморщившись. – Что за дрянь я пью?

– Кофе, судя по запаху.

– А по вкусу – жидкое дерьмо. – Он щелкнул пальцами по банке с арабикой, что стояла рядом с чашкой. – Это то, что ты обычно мне готовишь?

– Да. Но я не вижу на плите турки. Вы кофе варили?

– Нет. Залил кипятком.

– Поэтому и не получился. Почему вы не позвали меня или Оксану?

– Видеть никого не хотел. Но раз уж ты тут, приготовь мне нормальный кофе.

– Хорошо. – Оля взяла банку и переместилась с нею к плите. – Могу еще легкий завтрак подать. Тосты, сыр, джем… – Но Святослав мотнул головой. – Йогурт, творог, сметана? Если желаете горячего, позовем Оксану.

– Нет, спасибо, я не голоден. А кофе хочу смертельно. Сделай двойной.

– Будет готов через пять минут. Я подам, куда скажете.

– Тут попью.

Оля ничем не выдала своего удивления и принялась за кофе.

– Можно вопрос? – услышала она, доставая с полки турку.

– Да, конечно.

– У тебя было что-то с Павликом?

– С чего вы взяли? – обескураженно пробормотала Оля.

– Вчера господин Хренов… Ты поняла, о ком я?

– Тот седовласый мужчина, что был вашим гостем?

– Да, он. Так вот, он по моей просьбе опросил вчера прислугу. Ты ездила в торговый центр, и с тобой он поговорить не смог, а с остальными – да. И Хренову доложили о том, что Павлик был как-то особенно к тебе расположен. Ананасы свои дурацкие тебе таскал, ягодки, зелень.

– Было такое.

– Поэтому я и спрашиваю, было ли что-то между вами?

– Что-то похожее на дружбу – да, было.

– И все?

– И все.

– Ты знала бы, что бабы, Оксанка с Фатимой, нафантазировали о вас, – хмыкнул Святослав. – Но я знал Павлика двадцать с лишним лет. И он ни разу не проявлял себя как самец. Хотя дурачки обычно озабочены… – Святослав сделал еще один глоток бурды, которую приготовил, но с отвращением выплюнул ее обратно в чашку. – Но Павлика не обуревали низменные инстинкты. Это помогало ему видеть людей. Раз он выделил тебя, значит, ты достойная.

– А вы в этом сомневались?

– Я не то чтобы мизантроп… Но людей не особо жалую. По-этому вижу в них в первую очередь плохое. Ты извини меня, Оля, но женщины с твоей внешностью обычно полны комплексов. Где они, там и злоба. Ты отличный работник. Я ценю тебя. Даже больше, чем Оксанку, которая услаждает мой желудок так, что я, поев, готов, как довольный кот, заурчать. Но ее Павлик не любил. Говорил, что моя повариха гниловатая, как прошлогодняя картошка. А если ты ему нравилась, это чего-то стоит.

– Мне жаль Павлика, – вздохнула Оля. – Когда его похороны?

– Послезавтра, наверное. Тело пока не отдают. Сейчас Иванов приедет, спрошу, когда намереваются это сделать.

– К нам едет полиция?

– Ага. Звонила двадцать минут назад, – нахмурившись, произнес Святослав. – Вот я и сижу тут, пытаясь собрать мысли в кучу и взбодрить себя кофе. Пока ни фига не получается ни то, ни другое.

– А если с ордером прибудет этот самый Иванов? – спросила Ольга. – Кстати, вы его имя-отчество помните? Или звание хотя бы?

– Да я и фамилию не запомнил бы, если бы не Хренов. Который Борис. А ордер нам не страшен.

– Но во флигеле обитает человек, о котором мы коллективно умолчали, – разволновалась Оля.

– Нет там никого.

– Как так? Я десять минут назад видела Максимилиана.

– Серьезно? И где?

Хотела сказать, под своими окнами, но сдержалась.

– Возле огорода прохаживался. А потом направился к флигелю.

– За вещами пошел. Моего брата только что вывезли с территории. На всякий пожарный.

– Кто и куда?

– Какая ты, Оля, любопытная. Как та Варвара, которой на базаре нос оторвали.

– Простите, – пробормотала она. – Кофе будет готов через минуту.

– Хренов его отвезет, – сменил гнев на милость Святослав. – А куда, не скажу. Вдруг тебя пытать будут, ты не выдержишь и проболтаешься.

И тут прозвучало:

– Так себе шутка! – Эту фразу бросила Ника, вошедшая в кухню и услышавшая конец диалога.

В этот ранний час она была не накрашена. Обычно невесту хозяина Оля видела при полном макияже. Да не обычном, а моделирующем. Ника наносила на лицо разные оттенки тонального крема, чтобы выделить скулы, сузить нос, округлить подбородок. Она красила свои наращенные ресницы, обливала заполненные гелем губы блеском, делала более яркими ламинированные брови. И выглядело все это сногсшибательно. Но сейчас, без тонны косметики на лице, она казалась Оле более милой и женственной. И ей очень нравились Никины веснушки, которые девушка тщательно замазывала.

– Знаю, – ответил невесте Святослав. – Из меня вообще остряк никудышный.

– Соглашусь. – Ника подошла к жениху, обвила его шею руками и шепнула: – Зато любовник великолепный. Этой ночью ты творил чудеса.

Она говорила тихо, но Оля все равно услышала ее слова и смутилась. Тема секса для нее всегда была закрытой.

– Можно и мне кофе? – обратилась к ней Ника.

– Да, конечно, – ответила Оля, подумав о том, что, прежде чем что-то попросить, могла бы и поздороваться. Язык не отвалился бы сказать «Доброе утро». – А ваш, Святослав Иванович, готов. – Она поставила перед Глинкой чашку с двойным эспрессо, а ту, в которой он сам себе приготовил кофе, забрала, чтобы помыть.

– Даже пахнет не так, как моя бурда, – заметил Глинка, втянув носом пар, поднимающийся над чашкой.

– Когда порошок заливаешь кипятком, он не в полной мере раскрывает свой аромат, – объяснила Ольга. – Да и вкус иной получается.

– Давно бы купил кофемашину, – вступила в беседу Ника. – Она и напиток идеально готовит, и ждать не надо – на кнопку нажал, и готово.

– Терпеть не могу машины, – фыркнул Святослав.

– Да брось! – со смехом махнула рукой Ника. – У тебя весь дом напичкан техникой последнего поколения.

– Ты говоришь о пылесосах, газонокосилках…

– Плитах, холодильниках, очистителях воздуха, – продолжила Ника, красноречиво обведя взглядом кухню.

– Но ты заметила, что нет мультиварки, микроволновки, аэрогриля?

– Вижу только комбайн.

– Он используется для приготовления салатов на зиму. Лечо, бакат из баклажанов, кабачковая икра – это все я люблю и понимаю, что вручную переработать большое количество овощей трудно. Поэтому за Оксану режет и трет комбайн. Но остальное делает она. Стоит над эмалированным тазом, помешивая варево и добавляя в него разные ингредиенты, как колдунья, что приворотное зелье готовит…

– Мне начинать ревновать тебя к поварихе? – Ника ткнула Святослава кулачком в плечо.

– Я думал, ты уже…

И тут зазвонил внутренний телефон. Оля подошла к нему, сняла трубку и услышала голос охранника:

– Приехала полиция, встречайте.

Глава 3

Он вел машину по шоссе в сторону города. Вдали уже показались свечки новостроек, что возвели на окраине.

– Раньше тут были болота или я что-то путаю? – услышал Борис голос Максима, сидящего на заднем сиденье его «Лендкрузера».

– Были. Я жил в деревне, на месте которой сейчас жилой комплекс «Венеция». – Он указал на высотки из голубых шлакоблочных плит. – Мы, когда были детьми, тут лягушек ловили, а бабки наши котят топили.

– Город так разросся?

– Площадь его почти в полтора раза увеличилась за последние пятнадцать лет.

– Я совсем его не помню… – сказал Максим. – Город родной. А вот эту дорогу – да. Хотя все иначе было тут. Раньше, помню, болота были живописные, с камышами, заводями, покрытыми ряской, а теперь только трава… И церкви не видно. Она же есть там, за высотками?

– Никольская, – кивнул Борис. – Когда я был пацаном, в ней веники вязали. Потом заколотили и позволили ей разрушаться.

– Значит, я что-то себе нафантазировал. Мне казалось, я был в ней и церковь работала.

– Тебя крестили в ней. Твой отец деньгами помогал ее восстанавливать. Он много вкладывал в благотворительность. Сначала для того, чтоб налоговые льготы получить да в прессе засветиться… А когда тебя потерял, от души людям помогать начал. Фонд поддержки больных детей организовал. Столовую бесплатную открыл. А Никольский храм так отделал, что он стал краше, чем на старинных фотографиях.

– Я не могу помнить того, как меня крестили. Мне же было несколько месяцев, так?

– Полтора года. В церкви тогда отопления не было, и ждали лета, чтобы ты не заболел после купели.

– Все равно… Совсем кроха же был. Я себя до пяти лет не помню. Всплывают какие-то эпизоды, но я не уверен, что они не плод моего воображения, – признался Максим. – Например, когда вы открыли передо мной дверь своей машины, мне показалось, что такое уже было давным-давно… И вы увозили меня куда-то… Одного.

– Нет, я тебя никуда не возил. Ни одного, ни с кем-то. Мы с тобой, малышом, вообще всего раз контактировали. И ты был с Чини. Она плела венок, а ты носился по полю за стрекозами… Потом я нес тебя на плечах в дом. Не помнишь такого?

Максим покачал головой.

– Лица родителей и те забылись. Все хотел у Святослава попросить показать их фотографии, да все момента не было. Поэтому слово «мама» ассоциируется у меня только с Чини. А «папа»… – Парень тяжело вздохнул. – Ни с кем.

– Отец в тебе души не чаял, постоянно рассказывал мне, какой ты необыкновенный. Но он был очень занятым человеком и мало времени тебе уделял. Когда возвращался домой, ты уже спал. Уезжал – ты еще спал или только просыпался и лежал в кроватке, щуря задумчивые глазенки. Родители называли тебя Маленьким Буддой, ты знаешь?

– Чини говорила.

Они въехали в город. Высотки ЖК «Венеция» остались позади, и перед взором Бориса предстала Никольская церковь.

– Хочешь, зайдем в храм? – обратился к Максу Борис.

– Да, но… Я не знаю, как себя там вести.

– Обычно. Сейчас служба закончилась, мы просто походим, посмотрим, каким прекрасным благодаря твоему отцу стало его убранство.

– Перед входом креститься надо, а я не умею.

– Я тоже. Путаю, справа налево или слева направо. Поэтому не крещусь. А вот дурные мысли за порогом оставляю, – с этими словами Борис въехал на территорию парковки. Заглушил мотор. – Только тебе лучше брюки надеть. Непочтительно. – Он открыл автомобильную дверку и опустил ногу на брусчатку. – Ты переодевайся, я подожду на улице.

И покинул салон.

Пока Максимилиан доставал из сумки штаны и натягивал их, Борис стоял у ворот церкви и смотрел на купол. Позолотили его полностью за счет Ивана Глинки. И колокола именно он закупил. За те четыре года, что прошло между днем смерти Маленького Будды и его собственной, отец Максимилиана и Святослава истратил чуть ли не половину своих денег на благотворительность. И жена поддерживала его в этом. Более того, она призывала супруга к тому, чтобы перестать поклоняться золотому тельцу и зажить простой жизнью фермеров. Земель тогда у Глинки было много. Можно и теплиц настроить, и скотных дворов, и пчел развести, и форель в пруду. И им хорошо, и деревенским польза – рабочие места появятся. А еще деток усыновить ей хотелось. Пока муж церковь восстанавливал, Клементина детскому дому помогала. Игрушки, одежду, мебель возила. Клоунов да дрессировщиков собачек на праздники приглашала. Но понимала, что этого недостаточно. Для сирот главная мечта – это дом. И они с Иваном могли бы дать его кому-то. Всех не усыновишь, конечно, но двоих, троих запросто. Тем более Святослав совсем большой, скоро восемнадцать…

Но планам не суждено было сбыться. Иван и Клементина разбились на горном серпантине, когда отдыхали вместе с сыном в Сочи. Парень сидел позади, и это спасло его. Он вылетел из машины до того, как она покатилась по склону, а затем взорвалась.

– Я готов, – услышал Борис голос за спиной. Это переодетый Мася вышел из авто.

– Тогда пошли.

И они проследовали к церковным дверям. У порога Макс хотел разуться, как привык делать перед входом в мечеть. Борис остановил его.

– Я никогда не был в православном храме, – сконфуженно пробормотал парень. – В сознательном возрасте, я имею в виду.

– А крестик твой не сохранился? Ты пропал вместе с ним. Он был у тебя на шее.

– Наверное, Чини выбросила его. Как я, Саид, мог ходить с крестом?

– Могла бы сохранить, как пистолет-зажигалку.

– Если бы могла, сохранила, – насупился парень.

– Ты прав. – Борис хлопнул его по плечу. – Чини была удивительной женщиной. Она несла свет в этот мир.

Они вошли в храм. Макс остановился у первой же иконы и, как сказал бы представитель современного поколения, залип. А Хренов прошел дальше, к алтарю. Там были две лавки, на одну он опустился.

Бориса не крестили в младенчестве, как того же Максимилиана. Его отец, коммунист, запретил делать это жене и матери, которая родилась еще до того, как восторжествовал коммунизм и религия не считалась опиумом для народа. Старшая сестра Бориса пошла в церковь в двадцать и приняла крещение. Он тоже думал об этом. Особенно часто на войне. Когда погибают твои товарищи и ты можешь стать следующим подстреленным или разорванным на мине, хочется верить в то, что тебя если при жизни не спасут высшие силы, то после смерти позаботятся о твоей душе. Но однажды он оказался в разрушенной снарядами мечети. Крохотной, неказистой, с единственным минаретом, а точнее, его останками. Борис был ранен и заполз в нее, чтобы отлежаться. В крыше была дыра. Он валялся на полу, смотрел в небо и чувствовал, как вместе с кровью из него вытекает жизнь. Так бы и умер там, если бы не старик, заглянувший в мечеть, чтобы помолиться. Наверное, он ходил в нее долгие годы, привык к этому и не хотел совершать намаз в другом месте. Увидев раненого солдата, он подошел и заглянул в его лицо. Борис был готов к тому, что старик вынет из-за пояса кинжал и перережет ему глотку. Он – неверный, к тому же захватчик. А значит, достоин смерти. При Хренове был автомат. В нем оставались патроны. И он мог изрешетить худое тело старика пулями. Но не стал. Все равно подыхать, так зачем же с собой на тот свет еще кого-то забирать? У этого аксакала наверняка дети, внуки и даже правнуки…

Старик как будто прочитал его мысли. Он улыбнулся беззубо и ушел. А когда вернулся, при нем была вода, бинты и какая-то травяная кашица в банке, которую, как показал дед, следовало намазать на рану. Он оставил все это и снова удалился. Больше Борис его не видел. Но по сей день был благодарен старцу. Не только за помощь, но и за то, что дал понять – нельзя делить людей на плохих и хороших, верных – неверных, достойных и нет по их вероисповеданию. И значит, совсем не обязательно примыкать к какой-то религии, нужно просто жить по совести.

– Тут и правда очень красиво, – услышал Борис голос Макса. Он встал у него за спиной и принялся рассматривать алтарь. – В мечетях убранство значительно скромнее.

– Ты просто не был в тех, что построены в Арабских Эмиратах. Не хочешь присесть? – Борис хлопнул по лавке.

– Нет. Уйти хочу.

– Почему?

– Как-то не по себе мне тут… – Максимилиан потянул футболку за ворот. – Как будто воздуха не хватает.

– Это из-за большого количества зажженных свечей и запаха ладана. Так что ты себе не придумывай ничего…

– Я и не собирался, – отрицательно покачал головой Максимилиан. А когда Борис поднялся с лавки, спросил: – А куда мы все же едем? Вы мне так и не сказали.

– В квартиру.

– Чью?

– Вашу. Иван Глинка с семьей первое время жил в городе. Но даже когда переехал, держал две квартиры. Одну для себя, двухкомнатную хрущевку, еще от государства полученную, Ивану она была дорога как память о комсомольской молодости, вторую, шикарную, для Святослава. Чтоб сын, когда повзрослеет, имел свой угол.

– Я буду жить в ней?

– Нет, эта продана давно. Святослав не захотел жить в ней. Привык к дому. А на тот случай, когда дела задерживают в городе допоздна и не хочется ехать за город, у него отцовская хрущевка имеется. За ней соседка присматривает. Убирается в ней. Так что в квартире порядок.

За разговором они вышли из церкви. Макс, оказавшись на воздухе, задышал глубоко и часто. Натерпелся, бедняга.

– Ну, получше?

– Да. Только пить хочется.

– В машине есть вода.

– А почему бабулям плохо не становится в церкви? Тем, что у икон сейчас стоят со свечками?

– Они привычные. – Борис первым направился к авто, Макс двигался следом. – Был у меня один знакомый священник. Молодой, едва семинарию окончивший. Так вот, ему во время праздничных служб дурно становилось. Думал, бесы его одолевают. Оказалось, аллергия на воск, из которого свечи изготавливают.

Хренов открыл авто, но, прежде чем забраться в него, осмотрел колеса. Правое переднее будто спустилось.

– Я так и не понял, вы работаете на брата или нет? – услышал он голос Макса.

– Нет. Он уволил меня, а точнее, расторг договор с моим охранным предприятием, едва вступил в права наследства…

– Почему? – удивился Максимилиан. – Святослава не устраивало то, как вы, а точнее, ваше охранное предприятие справляется со своими обязанностями?

– На заправку надо заехать. Бензин залить, заодно колесо подкачать, – пробормотал Хренов. – Прости, я прослушал вопрос. Что ты хотел узнать?

– Почему Святослав вас уволил?

– Официально потому, что хотел набрать свою команду.

– Но была и другая причина?

– Банальная – я просто ему не нравился.

– Но сейчас Святослав сделал вас чуть ли не первым своим доверенным лицом. Как так?

– Он попросил помочь ему, я не отказал. И пошел на это не ради Святослава, а ради тебя, – с этими словами Борис вынул из кармана на спинке сиденья бутылку минеральной воды и протянул Максу.

– Да я не об этом… – Парень сделал жадный глоток. – Если вы так ему не нравились, что он избавился от вас, то почему сейчас обратился именно к вам?

– Я в курсе ВСЕХ событий. Значит, твоему брату не нужно вовлекать в дело новых людей. Я удобен ему.

– Но все еще не нравитесь?

– Думаю, он стал относиться ко мне спокойно. – Борис жестом пригласил Макса в салон. Когда тот уселся на заднее сиденье, продолжил: – Антипатия, которую я вызывал у Святослава, имела причину.

– Какую?

– Он ревновал меня к Чини.

– Значит, мама все верно сказала – хозяйский сынок к ней неровно дышал.

– Еще как.

– И вы?

– Я ее любил.

Максимилиан не ожидал такое услышать. Мама в своем рассказе упомянула Хренова лишь раз, и то вскользь.

– А она знала об этом?

– Естественно. Ведь я признавался ей в своем чувстве и звал замуж.