Официально наркомании в СССР не было. Точно так же, как не было организованной преступности, педофилии, серийных убийств, секса, трущоб, крупных техногенных катастроф. Наркотики считались уделом «загнивающего капитализма».
На протяжении всех лет существования советской власти официальная пропаганда утверждала, что в СССР отсутствует социальная среда, в которой может развиваться наркомания. Мол, явление это свойствено исключительно буржуазному обществу, и с давних времен страдают от наркомании исключительно богатые зарубежные бездельники. А социалистическим труженикам это не грозит.
Впрочем, отдельных случаев наркомании никто не отрицал, так как очевидного нельзя было отрицать. Настоящим же бедствием в СССР было пьянство, алкоголизм. На это направлялись основные усилия борьбы. А наркотики считались делом редким и побочным. И конечно, никаких силовых спецподразделений для борьбы с незаконным наркооборотом не было.
8 мая 1964 года было отправлено сообщение Министерства охраны общественного порядка, будущего МВД, адресованное Бюро ЦК КПСС. Оно имело гриф «Совершенно секретно».
Министр охраны общественного порядка был крайне обеспокоен тем, что на территорию СССР завозится все больше наркотиков. Основными поставщиками зелья были Средняя Азия и Казахстан. Он писал о том, что за последнее время широкое распространение получило употребление наркотических веществ, особенно гашиша. Для заинтересованных граждан он был самым желанным и востребованым наркотиком.
По словам министра, «в погоне за легкой наживой поставщики и спекулянты при перевозе гашиша прибегают к различного рода уловкам и ухищрениям. Они помещают его в специально подготовленные чемоданы с двойным дном, в банки с консервированными фруктами или вареньем, начиняют им резиновые мячи, арбузы, дыни. Нередко пересылают его в посылках или багажом».
В качестве перевозчиков использовались, как правило, проводники дальнего следования, работники вагонов-ресторанов, то есть все те люди, которые профессионально были связаны с транспортом.
Из сообщения министра члены Бюро ЦК КПСС узнали, что советские наркоманы часто похищают наркотические вещества из аптек, больниц, поликлиник, складов и других мест хранения медикаментов или же по украденным рецептам получают их в аптеках. А другие наркоманы вступали в преступный сговор с медицинскими работниками, покупая у них наркотические средства или получая за определенное вознаграждение рецепты.
Килограмм гашиша приносил наркодилерам прибыль в 700–800 рублей, что в 1967 году составляло 8–9 средних зарплат. Считалось, что милиция пресекает примерно всего одну десятую часть противоправных действий в данной сфере. Так, считая очень приблизительно, можно понять, что наркоманы любого крупного советского города могли выкурить за год до 8 тонн дури. Цифра совершенно не маленькая.
К примеру, по официальным уголовным делам проходил некто Шнейдерович, крупный наркодилер, который «заработал» 150 тысяч рублей. Для сравнения: глава СССР, первый секретарь ЦК КПСС и глава советского правительства Никита Хрущев, который был отправлен в отставку через несколько месяцев после того, как письмо министра обсуждалось в ЦК, получал зарплату чуть более 600 рублей в месяц.
На самом деле денег от продажи наркотиков было гораздо больше. Их оценивали в гигантскую сумму до миллиарда рублей. А это было почти несколько миллионов доз.
Но самое поразительное — в соответствии с Уголовным кодексом СССР, введенным в действие с 1 января 1961 года, любому крупному дилеру грозил просто смешной срок. Статья 224 УК «Изготовление или сбыт ядовитых или наркотических веществ», в состав преступления по которой включалось также их хранение и приобретение, предусматривала всего лишь лишение свободы на срок до 1 года, либо исправительные работы, либо штраф в 100 рублей! Правда, за систематическое осуществление подобных действий могли посадить на срок до 5 лет. Но это был максимум! И систематичность еще надо было доказать.
В СССР наркомания нарастала и по другим направлениям, не только по гашишу. Ассортимент советских аптек был настоящим клондайком для наркоманов. В них свободно продавались желудочные таблетки на основе натурального опиума, эфедрин, кодеин, ноксирон и, конечно, различного рода барбитураты. Приготовить зелье в домашних условиях желающим не составило бы труда.
Но в 1960 годы количество аптечных наркоманов, которые готовили сами, было небольшим. Тогда их интересовали только «чистые» наркотики типа морфина, омнопона, кокаиновых капель, и лекарств, которые отпускались строго по рецепту.
Глава 18
Насчет героина руководство страны спохватилось в 1956 году, но не слишком. В справке Министерства здравоохранения СССР говорилось: «Приказом по Министерству здравоохранения СССР № 152 от 6/4 — 1956 года из списка «А» ядовитых веществ исключен препарат героин, как запрещенный к применению в медицинской практике. Дано указание о предметно-количественном учете в аптеках хлористоводородного морфина, экстракта опия и фенадона».
О проблеме наркомании в ЦК, правительство и союзный Верховный Совет писало достаточно большое количество граждан. Родители наркоманов жаловались на то, что им никто не помогает в их беде. А бдительные граждане сообщали, что торговля наркотиками идет спокойно по всей стране.
Вот письмо одного из таких, адресованное члену президиума ЦК КПСС Анастасу Микояну: «Я понимаю, что пишу не по инстанции. Много говорится и пишется о моральном облике человека, о том, что нынешнее поколение будет жить при коммунизме. Но если вглядеться в молодежь, конечно, я не всех имею в виду, а тех, которые часами праздно стоят и сидят на Цветном бульваре, начиная от Садового кольца и до цирка, особенно в выходные дни. Следовало бы задуматься и спросить: чем они занимаются?
Оказывается, продажей опиума и других наркотических средств. Это поколение от 16 до 20 лет. Вечером у кинотеатра «Экспресс» та же молодежь спокойно колется и глотает таблетки, впадая в странное состояние и выражаясь нецензурной бранью. А милиция 17 и 18 отделения, на территории которых находится Цветной бульвар, да и Петровка 38, которая совсем близко, как видно, не интересуется, и делает вид, что проблему не видит.
Все взвалили на общественность, которая в основном состоит из пенсионеров — а что понимают пенсионеры в такой проблеме? А милиция занялась только воспитанием. Не слишком ли мало? Пока не поздно, следует принять меры построже. Неужели вы так не думаете?»
Письмо отправили для проверки руководству московской милиции, и ее начальник, комиссар милиции третьего ранга Сизов 5 ноября 1964 года сообщил следующее: «Факты, указанные в письме гражданина о сбыте и употреблении наркотиков в городе Москве соответствуют действительности. В городе Москве, особенно в 1963–1964 годах, среди молодежи участились случаи употребления наркотических веществ, особенно анаши и морфия. В целях предупреждения случаев сбыта и употребления наркотиков органы охраны общественного порядка с участием общественности систематически проводят операции в местах сбыта наркотиков.
В результате проведенной работы за сбыт наркотических веществ по статье 224 УК СССР были привлечены к уголовной ответственности 53 человека. За это время также были выявлены 160 человек, употребляющие регулярно наркотические средства и вещества наркотического характера. Действующее законодательство никаких мер принудительного характера, кроме моральных, не предусматривает. Это обстоятельство осложняет реальное ведение борьбы с наркоманией».
Это письмо, типичный продукт советской эпохи, содержащее просто смешные цифры в 53 и 160 человек, показывало лучше любых других фактов, как игнорировали проблему наркотиков в Советском Союзе.
Также оно было отличным указанием к действию для всех сотрудников милиции на местах: проблемы не существует, с наркоманами бороться не нужно, и нечего засорять милицейскую статистику никому не нужными цифрами.
В результате молодежь просто семимильными шагами приближалась к настоящей катастрофе. Для нее наркотики были шансом вырваться на свободу, вкусить свободный дух западного общества, который так строго им запрещали. И если бы проблему не замалчивали все, начиная с участковых милиционеров на местах и заканчивая членами правительства, если бы вовремя приняли жесткие меры, катастрофа не стала бы колоссальной.
Но замалчивание любых проблем в СССР породило множество проблем. Одной из самых страшных и стала массовая наркомания.
Уже в 1967 году цифры неофициальной статистики начинали становиться все более страшными. С 1965 по 1967 год на территории страны было изъято 16 тонн различных наркотических веществ, стоимость которых по прейскуранту черного рынка составила сумму, равную 25 миллионам рублей. Ежегодно 5–6 тысяч наркоманов стали привлекать к уголовной ответственности.
Наркотики стоили дорого, обычным путем заработать на них было нельзя, так же как нельзя было покупать их с обычной советской зарплаты. Поэтому наркоманы зарабатывали проституцией, грабежами, воровством. Криминальная ситуация во всей стране стала ухудшаться просто с катастрофической скоростью.
Впрочем, насчет масштабов беды поздно спохватились не только в СССР. Интеграция мировой экономики, включая ее техническое совершенствование, дала побочный эффект — интеграцию нелегальной экономики. Наркобизнес, составляющий значительную часть этой теневой экономики (по оценке экспертов, уже в 1960-е годы торговля наркотиками заняла первое место в подпольном бизнесе, потеснив на второе торговлю оружием), по сути, использовал интеграционные процессы для завоевания всего мирового пространства. В результате норма прибыли наркорынка стала постоянно расти и увеличилась с 30 до 200 процентов.
Постепенно в СССР начала формироваться мощная система организованной преступности, быстро берущая под контроль торговлю наркотиками и имеющая огромное влияние на финансовые потоки.
Вектор организовавшейся в эти годы экономической преступности постепенно стал перемещаться в область, гарантирующую наибольшую финансовую отдачу. А наркоторговля и представляла собой именно такую область.
Также решающее значение в формировании среды потребителей наркотиков имела социально-экономическая ситуация в СССР. Значительная часть населения находилась за чертой бедности. Продолжалось сильное социальное расслоение. Наркоторговля стала одним из элементов системы получения дополнительных доходов. Этот момент стал особенно актуальным в подростковой и молодежной среде. Плюс пресловутое «тлетворное влияние Запада». Там с начала ХХ века наркотикам придавались характеристики элементов субкультр — молодежных, философских, связанных с искусством, танцевальных, сексуальных и прочих. А доминирующая тоталитарная идеология СССР заставляла искать окошко, с помощью которого можно было выглянуть за пределы бетонных стен.
Вот таким окном и стали наркотики. Тем более, что, как уже упоминалось, в СССР проблему замалчивали изо всех сил. А значит, никто не говорил о вредном, разрушительном и страшном влиянии наркотиков на человеческий, особенно молодой организм. Никто не говорил о том, как страшно наркотики ломают жизни и калечат человеческие судьбы.
Наоборот, среди прогрессивной молодежи наркотики были окружены флером романтики, употреблять наркотические вещества считалось делом продвинутым, модным. И в первую очередь эта проблема накрыла творческие круги, связанные с искусством, а также школьную и студенческую среду. Подростки, молодые люди видели в употреблении наркотиков только плюс. Они не понимали, какой страшной бедой обернется принятое однажды решение просто попробовать…
Этим быстро воспользовались криминальные круги, которые в школах, институтах, молодежных клубах стали бесплатно распространять наркотики, давать всем желающим, стремясь подсадить на них как можно большее количество людей. Для того, чтобы потом, подсадив, сдирать с несчастных три шкуры.
Преподавательские и медицинские круги о проблеме наркотиков ничего не знали, а потому не могли противостоять катастрофе, которая стремительно надвигалась.
Начиная с 1965 года число наркоманов в СССР увеличилось неимоверно, средний возраст приобщения к наркотикам составлял 12–14 лет, а средняя продолжительность жизни наркомана была 30–35 лет.
Более быстрому приобщению к зелью способствовали мифы о «легких», «безвредных» наркотиках. Но никто не говорил о том, что даже малые дозы легких наркотических веществ разрушают нервные и мозговые клетки, которые полностью теряют способность реагировать на положительные эмоции.
В Советском Союзе в 1965 году было зарегистрировано 10 тысяч наркоманов на всю огромную страну, к 1967 году их количество увеличилось на 49 тысяч. И это только официальные заниженные цифры.
Такой рост официального числа наркоманов приводил к катастрофически увеличивающейся статистике преступлений.
Почему люди начинали употреблять наркотики? Ответы были самые разнообразные. Сдуру, от скуки, чтобы уйти от действительности, избавиться от стресса, страха, отчаяния, получить удовольствие…
Сценарий развития наркотической зависимости можно сравнить с механизмом: он разворачивался однообразно и втягивал в себя все больше и больше новичков. И базировался на нескольких страшных мифах.
Первый миф заключался в том, что с помощью наркотиков человек может испытать необыкновенное, неземное удовольствие, отрешиться от тревог, скуки и неприятностей. Получить новые, ни на что не похожие ощущения. Да, действительно, после первого приема наркотиков приятные ощущения появлялись. Вот как описывал свое состояние один из добровольцев, на которых в 1920 годах изучали влияние опиума на организм человека: «Мое тело как бы наполнилось легким газом, стало невесомым. Между мною и бывшими в кабинете людьми возникла легкая стеклянная стена. Я понимал все вопросы, обращенные ко мне, отвечал на них, но в то же время оставался сторонним наблюдателем. Люди, ходившие по кабинету, казались очень милыми, немного смешными. Всякое усилие представлялось трудным и ненужным. Ощущение, что ты выключился из мира, живешь вне времени и пространства, что у тебя нет ни забот, ни обязанностей. Это ощущение было необычайно приятным. Хотелось, чтобы так было всегда. Мысли быстро перебегали с одного предмета на другой и ни на чем не останавливались. Все окружающие предметы не вызывали каких-либо желаний и страстей».
Так впервые было описано ощущение наркотической эйфории. Однако это состояние испытывают далеко не все. У многих первый же прием наркотиков вызывает тошноту, головокружение, тяжелую дрему. Но об этом не говорят.
Есть один миф, он бытует в среде творческой молодежи: якобы существуют «интеллектуальные» наркотики, с помощью которых можно расширить сознание, испытать необыкновенно яркие ощущения, озарение, вдохновение. Приверженцы этого ссылаются на то, что под влиянием таких веществ творили самые яркие мировые знаменитости: Пикассо, Рембо, Верлен, Бодлер и многие другие.
Однако вдохновение, посещающее гения под влиянием наркотиков, скорее можно отнести к неповторимым особенностям его личности, к химическим превращениям веществ в его мозгу. Такая же доза у обыкновенного, среднестатистического человека вызовет совершенно другие переживания, не имеющие ничего общего с творческим вдохновением. А вред, который наносится при этом нервным клеткам мозга, одинаково губителен и для гениев, и для обычных людей. Законы природы для всех одинаковы. И талант никак не спасает от разрушения личности и организма, которое неизбежно наступает после нескольких лет употребления наркотиков. А для большинства творческих людей озарения удается достичь без всяких наркотических препаратов.
Еще один миф — о том, что небольшие дозы не опасны. Здесь подключается и другой, о котором уже упоминалось: якобы есть наркотики «тяжелые» — это производные морфия, героин, кокаин, а есть легкие — марихуана, гашиш, производные конопли. И если время от времени курить «легкие» наркотики, то ничего страшного не происходит. Это также не имеет ничего общего с действительностью.
«Легких» и «тяжелых» наркотиков не существует! Их разные виды различаются по скорости формирования наркотической зависимости, но принцип действия абсолютно одинаков что у героина, что у марихуаны. Организм человека легко адаптируется к марихуане и гашишу, а затем требует все бóльшие и бóльшие дозы, чтобы получить удовольствие.
Начав с «легкой» марихуаны, человек становится законченным наркоманом лет через пять, а то и раньше. К тому же очень скоро «легкие» наркотики перестают на него действовать. Поэтому он переходит к «тяжелым».
Так как массового распространения наркомании в СССР якобы не было, то никого не учили распознавать наркомана по признакам во внешности, чтобы сразу можно было понять, что он регулярно принимает наркотики. Хотя признаки эти были налицо.
Наркоман выглядит истощенным, кожа у него желтушно-бурая или очень бледная. Нередко — замедленная бессвязная речь. Нарушенное, сбивчивое дыхание. Координация движений также нарушена.
Меняется и характер человека. Отчуждение, безразличие к окружающим… Вялость и слабость… И все это вдруг чередуется со вспышками раздражительности, гнева, с откровенной грубостью. Человек подозревает всех в плохом отношении к нему, винит во всех несчастьях семью, сослуживцев, врачей… Забота о получении новой порции наркотика вытесняет все остальные жизненные интересы. Его больше не интересуют близкие, даже жизнь его детей. У него планомерно разрушается нервная система.
Все это ведет к очень быстрому изменению личности. Даже те люди, которые отличались широким кругом интересов, отзывчивостью, чуткостью, добротой, став наркоманами, проявляют удивительное равнодушие к страданиям и бедам своих близких, к событиям в окружающем мире и к своей собственной жизни. Периоды поиска новой порции наркотиков сменяются блаженством, на смену которому приходит ломка.
Врачи называют это состояние абстинентным синдромом. В период ломки все внутренние органы и системы больного словно подчиняются невидимому «химическому дирижеру». Нормальная нервная и гормональная регуляция нарушается. Сначала человек чувствует усталость, слабость, озноб. У него нарушается сон, потом его мучает кашель, чихание, их глаз текут слезы, появляется испарина. Учащается дыхание, повышается давление, начинает колотиться сердце, появляются жуткие боли в мышцах и суставах, бьет озноб. Все эти сбои в работе организма быстро нарастают и достигают максимума на 4–5 день. Потом они постепенно уменьшаются. Но без врачебной помощи мало кто способен выдержать эти 4–5 дней…
До старости наркоманы после таких встрясок для организма не доживают. Большинство советских родителей, никогда даже не слышавших слово «наркотики», часто даже не подозревали, что их ребенок приобщился к страшному зелью. А между тем изменения в его поведении и во внешнем облике подростка всегда были видны.
Это потеря аппетита, ухудшение памяти, резкие смены настроения, повышенная утомляемость. Разрыв со старыми друзьями и появление быстро сменяющихся новых. Равнодушие к домашним делам и успеваемости в школе. Необычные просьбы дать денег. Уход из дома и необъяснимые прогулы в школе. Расширенные или суженные зрачки, покрасневшие глаза. Неспособность сосредоточиться. И, наконец, пропажа из дома ценностей, денег, книг, одежды…
Многие родители думали, что эти признаки свидетельствовали лишь о проблемах в школе, о переходном возрасте или о юношеской влюбленности. Но часто добавлялись синяки на внутренней стороне предплечья и ключицах, которые скрывались с помощью одежды с длинными рукавами… А среди школьных вещей или в платяном шкафу появлялись бумажки, трубочки, капсулы, маленькие ложечки… С этим как?
Плюс полное изменение в поведении, которое часто списывалось родителями на обыкновенное подростковое бунтарство. Эти признаки не замечали даже врачи. Что уж говорить о психологах, которых тогда почти не было!
По уровню наркомании Одесса шла вровень в Москвой, а в чем-то даже превосходила ее. Будучи портовым и очень криминальным городом, она была более свободной во всем — в перевозке и продаже товаров, в общении, да и во многом другом. Поэтому количество наркоманов здесь увеличивалось не только среди «золотой» молодежи, но и среди молодежи с рабочих окраин.
В основном наркотики продавали в двух местах — именно они и считались основными точками наркоторговли в городе. Это уже упоминавшийся «Золотой треугольник» — пересечение улиц между ЦУМом, железнодорожным вокзалом и Привозом, и парк Ильича, который находился в самом начале Молдаванки, за Привозом, и был построен на месте Первого Христианского кладбища, разрушенного в 1936 году.
Кроме того множество наркопритонов существовало среди лачуг Молдаванки. Хитрое переплетение улиц позволяло прятать следы и торговцам, и покупателям. В таких притонах, кочующих с квартиры на квартиру, с хаты на хату, варили зелье из маковой соломки и из медикаментов, купленных в аптеках. Если притон и попадался в милицейскую облаву, то и хозяев — его содержателей, и гостей-наркоманов очень быстро выпускали. Суровых уголовных законов для борьбы с наркоманией в СССР не было.
Глава 19
Емельянов остановился, услышав звон бокалов, все еще не понимая, что здесь происходит. Голоса звучали громко. Сквозь них часто пробивался женский смех. Внезапно кто-то начинал петь — из всех голосов выделялся мелодичный женский. «Красиво поет», — подумал неожиданно сам для себя Емельянов, но тут же выбросил это из головы: музыку он не выносил с детства, всегда считал ее бесполезным, бессмысленным шумом.
Он чуть свернул с дорожки в сторону скамеек. В глубине сада виднелся большой крытый павильон. Голоса доносились оттуда.
Вечерело. Все явственнее чувствовался запах моря, неповторимый, непохожий вообще ни на что, особенный. Константин вдруг подумал, что ни в одной точке мира такого больше нет. Конечно, морей много, да и океанов тоже хватает. Дело же совсем не в этом. А в том необыкновенном ощущении, которое возникало в его душе каждый раз, когда этот запах касался его сердца. Запах детства, запах будущего, надежда на лучшее… Этот запах был неотъемлемой частью его жизни. Он искренне всегда считал, что это и есть жизнь. Настоящая, а не вот это пустое кривляние с экрана.
Точно так же, как музыку, Емельянов не любил кино. Смотреть фильмы представлялось для него пустой тратой времени. Игра актеров всегда казалась фальшивой. Он ясно видел, что они лгут — может быть, потому что умел различать людскую ложь, чего не умели все остальные. Сюжет любого фильма всегда был для него бессмысленным и скучным. Уже в самом начале Емельянов мог предсказать, чем закончится фильм. И, как правило, ни разу ни ошибался, предугадывая даже самые запутанные сюжетные повороты — с точки зрения сценаристов.
Он искренне не понимал, к чему это все — к чему придумывать искусственно, если намного увлекательнее и захватывающе действует сама жизнь?
Поэтому по своей воле Емельянов ни за что не появился бы на Одесской киностудии — это было для него неинтересно. А пришел он сюда еще раз потому, что вот уже несколько ночей подряд не спал.
Емельянов потерял сон после того, как на планерке Жовтый решил назначить виновным в убийстве гримерши Павла Левицкого — актера и по совместительству наркоторговца. Мол, Вайсман знала о том, чем он занимается, и грозила разоблачением, за это он ее и убил.
Но как только Емельянов вышел с планерки, он понял, что это все нелепо. Конечно, Константин и не думал возражать Жовтому, не собирался защищать барыгу-актера. Вообще-то назначать виновного было обычной милицейской практикой, особенно когда над отделом висел страшный дамоклов меч — статистика по раскрываемости, которую надо было уменьшить и составить всё так, чтобы все оказались довольны. Нераскрытое, висящее убийство — головная боль для всего отдела, а Емельянов не собирался доставлять самому себе такую головную боль.
Но сам он прекрасно понимал, что все это было неправдой. По той простой причине, что Левицкому незачем было убивать Киру Вайсман. Чем она могла ему пригрозить, если суровой криминальной статьи за торговлю наркотиками не было? Перед кем могла его разоблачить? Даже если бы она пришла в милицию и заявила на него, все равно Левицкого не посадили бы в тюрьму. Нет статьи — нет дела. Или перед другой женщиной разоблачить? Но у Левицкого не было другой, он хотел вернуться к Вайсман, и Емельянов ему верил. Верил, потому что после таких побоев не лгут. Что, перед коллегами по работе? Смешно, учитывая, что 90 процентов коллег Левицкого сидели на наркоте — а как же, люди искусства… Скорей его коллеги перепугались бы, если б Левицкий вздумал завязать. Значит, шантаж Киры выглядел таки нелепо…
Был еще один момент. Как «специалист» Левицкий прекрасно знал, как употребляют любые наркотики. Он знал, что нембутал никогда не принимают в виде инъекций. Он мог подсыпать снотворное в чай, воду или вино, чтобы отвести от себя подозрения. А тот, кто убил Вайсман, был не столь сведущ в наркотиках и зарядил шприц первым попавшимся, чтобы поскорее убить. Именно поскорее! Емельянов чувствовал, что именно в этой скорости совершения убийства кроется что-то важное.
И последнее — из головы у него всё не шли слова подруги Киры Валерии Лушко о том, что та собиралась откуда-то получить деньги.
Разбогатеть простая гримерша с киностудии могла только двумя способами.
Первый — разозленная неудачей в Москве, она могла плюнуть на все и заняться наркоторговлей вместе с Левицким, чтобы получить большие и быстрые деньги. Если это так, то актеру тем более не было смысла ее убивать! Наоборот, он был бы заинтересован в увеличении рынка сбыта.
Второй — вращаясь в артистической среде, Кира Вайсман могла кого-то шантажировать. Допустим, ей стала известна некая скрытая, очень серьезная и компрометирующая информация, способная разрушить карьеру или личную жизнь какой-то знаменитости. И Вайсман могла бы шантажировать жертву такой информацией, чтобы получить деньги и заработать на повторную поездку в Москву.
Обдумав все это во время бессонных ночей, Емельянов пришел к выводу, что такой вариант является наиболее вероятным. Тем более, что благодаря своей работе Вайсман постоянно находилась в эпицентре сплетен. Она могла узнать что-то и от Левицкого, а потом быстро смекнуть, как этим воспользоваться. Да, это был шантаж. Кира Вайсман пыталась кого-то шантажировать. И, скорей всего, именно в этом и кроется причина ее убийства.
Придя к такому выводу, Емельянов понял, что единственный человек, способный пролить свет на такое обстоятельство, это подруга Киры Вайсман, коллега по цеху Наташа Игнатенко. Значит, надо допросить девушку еще раз. И в какой-то из дней, когда текущих дел было меньше, чем обычно, под вечер Емельянов поехал на киностудию. Он догадывался, что застанет Игнатенко на работе, так как недавно читал в газете о том, что на киностудии сейчас в полном разгаре съемки нескольких фильмов. А раз так, то гримеры работают и по вечерам.
На входе, показав свое удостоверение охраннику, опер попросил провести его в гримерно-костюмерный цех. Но охранник только покачал головой. И сказал, что там он никого не найдет.
— Все на вечеринке, в летнем павильоне, — улыбнулся он, увидев недоумевающий взгляд Емельянова. И объяснил, что в честь начала съемок нового фильма на киностудии сегодня все гуляют — и актеры, и технический персонаж. Показав, как пройти, он пропустил Емельянова внутрь.
Константин сразу нашел нужное место — по шуму, по громкому звону бокалов. Возле павильона, о котором говорил охранник, были установлены два матерчатых тента, под которыми стояли накрытые столы.
Под навесами, да и на окрестных дорожках парка было очень много людей. Емельянов подошел поближе, надеясь разглядеть в толпе Игнатенко.
Может, там и были знаменитости, но Емельянов, похоже, был единственным человеком в городе, который в упор не узнал бы самую известную знаменитость. Для него все эти люди ничего не значили. Он расхаживал в толпе с одной целью — найти и еще раз допросить гримершу.
Он подошел поближе к столам. Было понятно, что киношники пьют много — столы ломились от бутылок с дешевой водкой и вином. Еды было намного меньше, чем спиртного. А водку и вино, похоже, пили стаканами, словно обычную воду.
Глянув на веселящуюся толпу, Емельянов сразу отметил, что на женщинах были яркие, импортные платья. Глазом, наметанным на фарцé, он четко определил их стоимость. Очевидно, деньги у киношников водились, если дамочки могли покупать себе такие наряды.
Внезапно в глаза ему бросилась необычная пара. Женщина явно была знаменитостью, потому что перед ней была куча людей, многие с ней фотографировались и даже брали автографы. Миловидная, в белом платье, которое очень шло к ее смуглой коже, она выглядела настолько привлекательной, что Емельянов поневоле остановил на ней свой взгляд и смотрел гораздо дольше, чем того требовали его служебные обязанности.
В ее улыбке было что-то яркое, запоминающееся, что-то такое, что отличало ее от всех остальных женщин. Неожиданно она по просьбе фотографирующихся с ней людей спела несколько фраз, и опер сразу узнал тот самый голос, который отметил с самого начала. «Артистка какая-то», — подумал он, и только потом перевел взгляд на ее спутника.
И вот тут его ждала такая неожиданность, что Емельянов даже вздрогнул — несмотря на весь свой напускной цинизм и слова о том, что его ничем удивить нельзя.
Рядом с женщиной стоял молодой мужчина, явно оказывающий ей повышенные знаки внимания. Он подкладывал закуски, подносил бокалы с вином и даже фамильярно обнимал ее за талию и за плечи. Обычная вроде бы картинка. Неожиданным было другое.
Парень невероятно был похож на актера Левицкого, который сейчас находился в СИЗО. Но при этом он был просто чертовски красив — гораздо красивее, чем арестованный актер.
Сходство было просто неимоверным! Та же прическа, тот же цвет волос. Даже одежда — роскошная, дорогая. Чтобы рассмотреть все более детально, Емельянов протиснулся поближе и занял наиболее удобную позицию для наблюдения.
И очень скоро понял, что сходство все-таки было неполным. Между Левицким и этим парнем существовали значительные отличия. У этого были более грубые черты лица, что придавало ему мужественности. Резко очерченные губы говорили о силе характера. Прическа была такая же, как и у актера, но волосы были более пышные, более ухоженные. Было ясно, что он очень следит за собой.
Похожи они были в основном одеждой и манерами. Опер понял, что это люди одного типа по жизни. Торговал ли парень наркотиками, как Левицкий? Емельянов мог бы поспорить на что угодно, что да, что в жизни этого человека есть криминал. Слишком уж жестокими были его глаза — как колючая проволока. Константин знал такой взгляд — это был взгляд опасного человека. Человека, который готов на все. Волка взгляд.
Женщина же явно всего этого не замечала. Она просто млела от красавца, оказывавшего ей знаки внимания, и не видела вокруг ничего, кроме него. Емельянову стало ее жаль, буквально захотелось подойти и предупредить. Но о чем? Он тут же резко оборвал себя, приказав самому себе не вмешиваться не в свое дело.
— Привет! — Радостный голос, раздавшийся у него за спиной, заставил его вздрогнуть.
Прямо перед ним стояла Наташа Игнатенко — раскрасневшаяся, веселая, со стаканом вина. Внезапно он понял, что девушка была настоящей красавицей! В цеху он видел ее только один раз, и тогда она не произвела на него особого впечатления. Но теперь перед ним стоял совсем другой человек.
На ней было открытое шелковое ярко-красное платье, которое очень ей шло. Пышные каштановые волосы были распущены по плечам. Ярко-красная помада красиво очертила ее пухлые губы. А вино придало игривости и бодрости, которых недоставало в повседневной жизни.
— Привет, — улыбнулся он.
— Меня ищешь? — расхохоталась Наташа, и поневоле Константин в ответ улыбнулся.
— Не поверишь, тебя! Ради этого сюда и пришел. Поговорить.
— Поговорим, — она откровенно кокетничала с ним, склонив голову к плечу, стреляя глазами. — А пока выпьешь со мной? Вина?
Он кивнул. В тот же момент она сунула ему в руки стакан, и он проглотил залпом кисловатую жидкость, не в силах оторвать глаз от девушки. Ему хотелось все смотреть и смотреть на нее, и он почти забыл, зачем пришел.
Через 10 минут они уже болтали как старые друзья, словно вместе пришли на вечеринку. Наташа рассказала, что технический персонал приглашают на киношные вечеринки не всегда. А когда приглашают — это настоящий праздник, как сегодня. Емельянов решился:
— Посмотри, вот эта парочка — женщина в белом платье и красавчик. Кто они?
— Разве ты ее не узнал? — Глаза Наташи округлились. — Это же Дита Утесова! Эдит, в смысле. Дочка Леонида Утесова. Поет с оркестром.
— Тоже будет сниматься в кино?
— Нет, она недавно в Одессе гастролировала и решила немного отдохнуть у моря. Вот ее и пригласили. Она же дочка знаменитости. И сама известная артистка. Неужели ты не слышал о Леониде Утесове?
— Конечно слышал, — Емельянов пожал плечами, — но не знал, что у него есть дочь. Да еще с таким необычным именем.
— Она его единственная дочь. Говорят, он в ней души не чает! А песню про маркизу ты слышал? «Все хорошо, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо…» — вполголоса напела Наташа. — Это она с отцом исполняла, когда еще работала в его оркестре. Правда здорово?
Емельянов, может, эту песню и слышал, но все равно это был для него пустой шум. Однако признаться в этом было неловко, поэтому он повторил:
— Конечно слышал. Но не знал, что это она поет.
— Да, да, она! — с жаром подтвердила Наташа.
— А рядом с ней кто?
— Это Никита Баров, актер. — Девушка вдруг посерьезнела. — Его у нас не очень любят. Но вот он как раз и будет сниматься в новом фильме. Да еще и в главной роли.
— А почему не любят? — насторожился Емельянов.
— Бабник и сноб! И любит женщин в возрасте, постарше. Знаменитых и богатых. С обычными он очень грубо себя ведет. — Видно было, что Наташа не может сдержать себя. — И однажды он очень сильно обидел Киру…
— Киру Вайсман? — Не веря в такую удачу, Емельянов замер.
— Ну… да. Не хотела я об этом говорить… Ну да ладно, расскажу… — Было видно, что вино развязало Наташе язык. — Он же красавец! Сам видишь, какой красивый. Все наши бабы от него без ума были. И Кирка тоже в него влюбилась. Принялась за ним бегать. Вроде что-то у них и было пару раз. А потом была вечеринка, здесь, на киностудии, и он очень сильно ее обидел. Ну как — насмеялся над ней. Сказал, что она дура и в постели как бревно. И еще какие-то гадости… Кира после этого страшно плакала, даже водки напилась. В общем, это было ужасно.
— Это было до или после Павла Левицкого? — уточнил Емельянов.
— После. Думаю, она хотела так Левицкому отомстить. Мол, смотри, какого красавчика я захомутала. Баров же у нас кобель номер один!
— Он чем-то похож на Левицкого. Они были знакомы? — не отступал Константин.
— Так они же близкие друзья! Это же Левицкий Киру с Баровым познакомил. Они и одеваются одинаково, и прически сделали похожие. Левицкий всегда говорил, что они друзья детства. Похожи, конечно. Оба к этому стремились. Только Левицкий не такой бабник был. А Баров — он же вообще конченый. У нас поговаривают, что женщины дают ему деньги. А какая у него машина! Ни у кого нет, а у него есть. «Волга», последней модели. Серебристая… Умереть не встать! — Наташа закатила глаза.
— Разве он настолько знаменит, что заработал себе на «Волгу»? — нахмурился Емельянов.
— Да ладно! Он всего раза три в кино снимался, да и то в эпизодах. Это вот первая его в кино главная роль.
— На что же он живет? — Емельянов искренне не понимал.
— Да я не знаю, — вздохнула Наташа, — и никто этого не знает. Может, ему действительно женщины деньги дают.
— У тебя с ним было что-то? — голос у Емельянова неожиданно дрогнул.
— Нет, о чем ты! Я таких, как он, не выношу. Он же порченый, сразу видно! Да если честно, на меня он и не обратил бы внимания. Я же простая гримерша, не знаменитость…
— Ты не простая гримерша, — серьезно произнес Константин, не отрывая от нее глаз.
— Проводишь меня домой? — Наташа тоже серьезно посмотрела ему в глаза.
Потом они шли по темным улицам. Девушка доверчиво оперлась на его руку. И он чувствовал тепло ее разгоряченного тела…
На Привокзальной площади Емельянов решился Наташу поцеловать. Губы ее, как и тело, были доверчивыми и теплыми. Застонав, она прильнула к нему, обхватила обеими руками, словно пытаясь раствориться в нем.
— Поедем к тебе! — Глаза ее вдруг стали огромными, как звезды. — Если, конечно, ты один живешь. Я бы позвала тебя к себе. Но у меня дома мама и сестра.
— Я живу один… Ну, с двумя котами, — поправился Емельянов.
— Обожаю котов! Познакомишь?
— Да, но… Ты не будешь жалеть? Ты очень хорошая, я это чувствую. Но, может быть, я не тот человек, который тебе нужен.
— О чем жалеть? — Наташа задорно тряхнула волосами. — О том, что впервые в жизни встретила настоящего мужчину и поехала к нему? Ты же настоящий! Ты же видел, кто меня окружает. Такие, как Баров, и другие актеры. По сравнению с той мразью… Да я о таком, как ты, может, мечтала всю свою жизнь!
Емельянов вдруг понял, что это просто пьяный бред глупенькой, разочарованной, не знающей жизни, хорошей и домашней девочки. Но отказываться было не в его правилах. Да и зачем, если она сама вешалась ему на шею?
— Поедем, — Емельянов обнял ее, прижал к себе.
Возле вокзала нашли такси. Но, садясь с Наташей на заднее сиденье, он вдруг почувствовал какую-то странную, необъяснимую и непонятную грусть…
Глава 20
Тупик всегда возникал внезапно. Обычно он начинался с головной боли в висках и продолжался в серой беспросветности окружающего дня, пока не оказывался именно там, где и должен был оказаться — в его голове. С самых первых мгновений, как тренированный зверь, Емельянов чуял его приближение.
Как человек опытный и взрослый, он всегда знал способ это предотвратить. Раньше он искал его на дне бутылки, стараясь как можно быстрее отключить мозг от проблем. Но постепенно, через какое-то время у него появился совершенно другой способ. Емельянов нашел его неожиданно, и с тех пор не собирался никуда отпускать. Этот способ был простой — рассказать все тому человеку, который поймет.
Такой человек, к которому он ходил за моральной поддержкой в самые сложные моменты в его жизни, существовал. Но это Емельянов хранил в глубочайшем секрете, и никто даже не подозревал, что у него есть тайный друг.
Этим другом был бывший опер Андрей Стеклов, с которым Константин познакомился, расследуя страшную смерть знаменитого скрипача Семена Лифшица и историю про оборотня в погонах, которая, собственно, не закончилась ничем. Знакомство переросло в дружбу.
Стеклов был единственным человеком, который сказал ему честно: что оборотень как работал, так и будет работать дальше, словно ничего не произошло, а ему самому лучше замолчать и обо всем забыть, чтобы сохранить свою собственную жизнь.
Все случилось именно так, как Стеклов и говорил. А Емельянов с тех пор приходил советоваться к нему по самым сложным вопросам и ни разу не получил неправильного или плохого совета.
После смерти скрипача и своей собаки-поводыря Андрей Стеклов сменил место жительства. Он больше не мог оставаться в доме на Челюскинцев, где жил раньше. Правдами и неправдами, подключив влиятельных друзей из милиции, Андрей сменил место жительства и переехал в однокомнатную квартиру на улице Подбельского, бывшей Коблевской. Хорошая «сталинка», главное — отдельная, там больше не было подлых соседей, отравивших его друга — собаку. А сам дом находился в замечательном месте — за Новым базаром, в самом центре города.
Улучшил Стеклов не только квартирные условия, но и глаза — он проходил длительный курс лечения в институте Филатова, и постепенно зрение стало к нему возвращаться, хотя у него надежды уже не было. Одним глазом Андрей видел более четко, вторым — различал размытые контуры. Но все равно он носил черные очки, чтобы скрыть свои проблемы. Когда же их снимал, Емельянову действительно страшно было смотреть в его больные глаза…
После смерти своего верного друга Стеклов собаки больше не заводил. И Константин прекрасно понимал, что он до сих пор мучительно переживает эту боль.
Опер любил приходить в уютную, тихую квартиру Андрея. Окна ее выходили во двор, и потому здесь всегда было действительно очень тихо. Емельянов подозревал, что для того, чтобы уехать из ненавистной коммуны, Стеклов нажал кое-какие рычаги, то есть воспользовался компрометирующей информацией на высокопоставленных начальников, которая есть у каждого хорошего опера. Но ни в коем случае не винил его за это. Наоборот — будь его, Емельянова, воля, он всех размазал бы по стенке за то, как этот подлый, двуличный мир поступил с его другом. И за то, как каждый день продолжал поступать с ним.
Иногда их беседы становились очень откровенными, особенно за стаканом вина. Но они всегда согревали Емельянова душу. И он не мог не признать, что с каждым таким разговором становится опытней и умней — благодаря своему старшему другу. Их тайное сообщество было союзом людей, которые видели и знали то, что никогда не увидят и не узнают все остальные. А потому понимали друг друга с той исключительной точностью, которая лучше всего прочего, лучше всяких лишних слов отражает прожитый жизненный опыт.
Константин всегда радовался визитам в этот дом, где его выслушают и поймут. И когда понял, что зашел в тупик, уже знал, куда надо идти.
Утром он встал, ожидая, что сейчас нахлынет на него эта вселенская боль, что мир снова перевернется, а в конце вместо поворота возникнет тот самый тупик. И хоть головой бейся — все это никуда не денется. От осознания этого меркло солнце, и весь его профессионализм опера не давал возможности понять, чего хотеть, в чем начать разбираться. История со взрывом дома просто выбила его из колеи. Емельянов не понимал, на каком свете находится. А почва под его ногами стала не тонким льдом, а пропастью над раскаленной лавой. Ни одного шага в сторону — ибо конец всему. И самым страшным была полная непонятность этой обстановки — то ли ты уже сделал это шаг в сторону и с размаху полетел в кипящую лаву, то ли еще топчешься и размышляешь, надо ли это сделать.
Там, где звучало слово «теракт», всегда маячила смертельная петля — как для приговоренного к смерти, для того, кто посмел вторгнуться на такую враждебную и смертельную территорию, где посторонние не выживают.
А Емельянов не просто вторгся, он уже стоял на этой территории, причем обеими ногами. Да что там стоял — бродил, и под прицелом расстрельных ружей, направленных на него. Тут уже нужно было бежать в сторону. Только вот в какую, он не знал. Для этого и был необходим понимающий друг. Который пусть и не направит на путь истинный, но и не даст рухнуть в эту лаву.
На следующий день после того, как понял, что добрался да тупика, Емельянов, просто промаявшись в кабинете, вообще не занимаясь текущими делами, закончил работу пораньше. Он купил в гастрономе две бутылки хорошего вина, коробку печенья и поехал на троллейбусе в район Нового рынка. Константин знал, что Стеклов в этот час обязательно будет дома — он очень редко выходил куда-то по вечерам.
Андрей действительно был дома и искренне обрадовался приходу Емельянова. Буквально с порога Константин понял, что и в его друге, и в квартире изменилось что-то очень важное. Стеклов стал совершенно другим — не хуже и не лучше, просто другим. Более уверенным, что ли, более спокойным. Обладая тончайшим чутьем, Емельянов не мог не уловить происшедшей в нем перемены. А уловив, подумал, что это скорее хорошо, чем плохо.
Обстановка комнаты действительно изменилась. В вазе вдруг оказались полевые цветы, вокруг все было разложено в небывалом порядке. А когда Емельянов отправился в ванную мыть руки, то сразу понял, с чем связаны такие перемены — на вешалке висел женский шелковый халат, а на стеклянной полочке над зеркалом стоял лак для ногтей и лежал тюбик губной помады.
В жизни его друга появилась женщина! Константин очень обрадовался тому, что теперь его Андрей не одинок. Однако, поразмыслив немного, пришел к выводу, что ничего говорить об этом не будет. Тем более, не станет выяснять, кто эта женщина. В конце концов это не его дело. К тому же, они всегда беседовали исключительно на деловые, профессиональные темы и никогда не касались личного.
Поэтому Емельянов решил ничего не говорить. Однако профессиональный опер в нем никогда не отключался. И он сразу обратил внимание на оттенок помады, лежавшей без футляра, — бордовый, темный. Значит, женщина была брюнеткой или темной шатенкой.
Константин улыбнулся — похоже, он уже понял, кто эта женщина. Цветы — признак тонкой, романтичной натуры, бордовая помада… У его друга Стеклова роман с сестрой того арестованного писателя, с Розой Нун. Он вспомнил, как изменился Андрей, когда Роза появилась в комнате, и сразу понял, что его друг влюблен по уши в эту женщину. Да и она, похоже, была к нему неравнодушна. Скорей всего, стопроцентное попадание — Роза Нун.
Что ж, Емельянову оставалось только искренне порадоваться за Андрея. И хранить молчание, чтобы ненароком не влезть в этот хрупкий, тайный и такой нужный его другу роман.
Пока Емельянов вел сыскную деятельность в ванной, Стеклов уже успел накрыть на кухне стол — нарезал бутерброды, поставил варенье, разлил по бокалам вино. Друзья выпили с общими фразами, заговорили о чем-то. И Емельянов даже не заметил, как в разговоре наступила пауза. Просто разговор прекратился — и точка.
— Говори, — Стеклов повернул к нему лицо без очков, — ты ведь посоветоваться пришел. Говори.
И Константину вдруг стало страшно под взглядом этих невидящих глаз.
— Мне страшно, — произнес он вслух и сглотнул горький комок в горле.
— Я знаю, — спокойно, без тени насмешки кивнул Андрей.
— Ты сталкивался с таким, что… Сколько трупов можно скрывать? Ну вот сколько трупов можно скрыть реально, чтобы никто не стал прикапываться… Или списать на несчастный случай… Я говорю, наверное, абсурдно, ты не понимаешь…
— Понимаю, — Стеклов кивнул, — продолжай.
— Вот сколько — десять, двадцать? А если больше?
— Да сколько угодно, — Андрей вздохнул. — Однажды мне пришлось столкнуться с таким в одной воинской части. Проводились секретные испытания, и снаряд попал в жилой дом. Тогда скрыли смерть семидесяти человек! Понимаешь? Семидесяти! После этого я неделю не мог заснуть.
— В жилой дом… — повторил Емельянов.
— Есть одна важная вещь, — помолчав, продолжил Стеклов. — Ты сам знаешь это, не хуже меня. Ты ведь работаешь в такой системе. И никуда не денешься, будешь работать. В Советском Союзе раскрываемость не нужна. Нужно только снижение цифр. Поэтому будут врать и скрывать трупы. И если надо много — значит, много.
Емельянов залпом выпил вино. Не сдерживая себя, резко поставил бокал на стол. Андрей, словно читая его собственные мысли, высказал вслух то, что так мучило Константина долгое время.
— Что это было? — спросил. — Говори уже!
— Жилой дом. Но это был не взрыв газа. Ну совсем не взрыв газа… — И слова вдруг полились из Емельянова потоком. Он все говорил, говорил и говорил…
За все это время Андрей ни разу не перебил Емельянова — он понимал, что тому необходимо выговориться. В первую очередь. Ну и Емельянов говорил так, как не говорил никогда.
До конца дослушав его без единого вопроса, Стеклов нахмурился:
— Как, ты сказал, его фамилия, Печерский? Снова?
— Да, — Емельянов отвел глаза.
— И ты теперь твердо считаешь, что это диверсия против советской власти? — краешком губ улыбнулся Андрей.
— Он работал на фашистов, — твердо произнес Емельянов.
— Так странно… — Стеклов улыбнулся уже откровенно. — Стоит тебе только произнеси фамилию Печерского, как ты начинаешь меняться на глазах. Почему? Ты настолько ему завидуешь?
— Если бы ты не был моим другом… — мрачно протянул Емельянов, — ты знаешь, куда бы я тебя послал?
— Знаю, — Андрей продолжал улыбаться. — Между прочим, это очень ценное умение — иногда уметь посылать людей. Особенно, когда садятся на голову. Но это не мой случай.
— Прости, — Константин отвел глаза.
— На самом деле я тебя хорошо понимаю. Считай, что я просто пошутил. Ты думаешь, что все осталось по-прежнему и Печерский — враг под маской друга? Как там говорится в одной священной книге — волк в овечьей шкуре? Но ты ошибаешься.
Емельянов не ответил. Ему было так хорошо в этой уютной комнате. На душе впервые за столько дней наступил покой. И не хотелось портить это ощущение, доказывая свою правоту, в которой он не сомневался. Впрочем, Емельянов уже по собственному опыту догадывался о главном — на самом деле правд много, и у каждого она своя. Поэтому здесь нужно было просто молчать. Это пришло к нему с жизненным опытом. Но так, конечно, было не всегда — сколько ситуаций вышло из-под контроля, сколько хороший отношений он испортил только потому, что вовремя не сумел смолчать…
Казалось, Стеклов прекрасно понимает его мысли, словно Емельянов произносит их вслух, потому что улыбка — легкая, ироничная, совсем не насмешливая, не сходила с его лица. Но потом лицо Андрея стало серьезным.
— Люди не такие, какими кажутся. Особенно это касается оперативной работы, — произнес он. — Ты очень хороший опер. Один из лучших, которых я видел. И поверь, это не комплимент. Это констатация факта, потому что быть хорошим оперативником не достоинство, а проклятие. Тебе всегда придется жить с этим, понимаешь? Впрочем, нет, ты еще слишком молод. Так вот. Люди не такие, какими кажутся. Всегда, в любом деле, и особенно в оперативной работе. Единственное, чего тебе пока недостает — это опыта. И еще одного очень важного умения…
— Какого? — сквозь зубы процедил Емельянов, меньше всего на свете расположенный слушать сейчас нотации, даже от друга.
— Ты должен научиться не воспринимать все собственным сердцем. Не надо лезть везде сердцем.
Емельянов с шумом вдохнул и задержал воздух. Сколько раз он сам говорил себе эти слова! Надо учиться не то чтобы проходить мимо с безразличием, надо фильтровать ситуации, в которые можно влезть, а можно — нет. И не потому, что он безразличен или черств, а потому, что у него только одно сердце, и сделано оно совсем не из камня. И разбить его очень легко.
А он разбивал его столько раз, и потом собирал по осколкам, и постепенно вместо сердца у него появился какой-то комок мышц, покрытый шрамами. Кровоточащие мышцы и живая плоть, в заживших и не очень шрамах. И все потому, что везде, где надо или не надо, он был впереди, нес собственное сердце как флаг. А это неправильно… Наверное, неправильно. Он не знал. Он не хотел об этом думать. Хотя слова, сказанные Стекловым, повторял про себя все чаще и чаще.
— Вижу, попал в точку, — теперь уже совсем без улыбки сказал Андрей.
— Ты всегда попадаешь в цель, — усмехнулся Емельянов, — потому что хорошо стреляешь. И не только из «макарова»…
— Я уже столько лет не стрелял! — засмеялся Стеклов. — И, надеюсь, никогда больше не буду, даже если вылечу глаза. Но я о другом.
— Я понимаю, — Константин кивнул, он действительно прекрасно понимал друга.
— Так вот, повторю в третий раз — и не потому, что ты тупой, а потому, что я зануда. Люди не такие, какими кажутся. И особенно это касается оперативной работы. А про Печерского я хочу рассказать тебе одну историю. Об одном его деле, на которое специально его отправляли в Москву.
— А если я не хочу это слышать? — запротестовал Емельянов. — Какое мне дело до Печерского? Он портит все, к чему прикасается! Мутный, как не знаю что… И везде на его пути трупы! Везде!
— Потому что он хороший чекист, — спокойно возразил Стеклов. — Мы ведь с тобой не в песочнице играем, правда? И работаешь ты не в санатории. А трупы — это неотъемлемая часть нашей работы. Ты еще скажи, что с уголовниками надо быть вежливым и подносить им пирожные из ближайшего гастронома — на блюдечке с голубой каемочкой!
— Это в каком-то романе было, — хмыкнул Емельянов, время от времени вспоминающий, что когда-то читал книги, да и высшее образование у него все же было.
— Ильф и Петров, «Золотой теленок». Перечитай на досуге, чтобы мозг отключить, — сказал Стеклов.
— Как будто у меня есть время читать книги! — воскликнул Емельянов.
— Но есть же время водку пить с друзьями?
— Что, воробушки донесли? — хмыкнул Константин, впрочем, совершенно без злобы.
— Скорей жабы! — в тон ему хмыкнул Стеклов. — Но ты меня не отвлекай. Я хотел о другом. И я все-таки расскажу тебе эту историю, даже если ты заткнешь уши.
— Ну, если ты считаешь, что я должен слушать… — сдался Емельянов, которому вдруг пришло в голову, что все это Стеклов говорит неспроста. Наверняка пытается донести до него что-то, объяснить. Что ж, оставалось заткнуться и слушать. Тем более, от того, что он слушал Андрея, Константину всегда была польза.
— Был 1962 год. Начинал Печерский как обычный оперативник, ну, как мы с тобой. Мы работали с ним в соседних отделах. Но потом очень быстро он пошел вверх по той причине, что обладал очень необычными способностями. Они есть не у каждого опера. Оказалось, что он не столько опер, сколько разведчик.
Емельянов задумался, потом кивнул. Да, это действительно было не одно и то же.
— Так вот, — продолжил Стеклов, — было несколько дел — совсем не громких, да и не особо значительных, после которых внимание на него обратило КГБ. Там такие способности весьма ко двору. И вот тогда Печерского взяли на одно дело… Именно потому что он был особо не известен в кругах госбезопасности, то есть был человек новый, засветиться нигде не успел. А дело было серьезное. И из Киева под другим именем, соблюдая все предосторожности, все, что положено по конспирации, его отправили в Москву.
Андрей замолчал, восстанавливая в памяти события, потом перевел дух, внимательно посмотрел на Емельянова, на лице которого появился искренний интерес, а затем продолжил свой рассказ.
Пушкинская улица в Москве, бывшая Большая Дмитровка, была одним из красивейших уголков столицы Советского Союза. Многие здания, которые возвышались по обеим сторонам знаменитой улицы, были украшены мемориальными досками, которые напоминали об известных людях, живших здесь, и о знаменательных исторических событиях, происходящих в этих домах.
Однако на доме под номером 5/6 не было ни одной доски. Он был самым обычным. А ведь именно в нем разыгралась в 1962 году финальная часть самого настоящего шпионского детектива, одного из самых громких в Советском Союзе. Впрочем, дело это, начавшееся под грифом «совершенно секретно», было неизвестно очень многим, да и не скоро будет открыто к прочтению.
В 1960-х годах красивое, величественное здание превратили в обыкновенный жилой дом с многокомнатными коммунальными квартирами. Коммуналки, в которых жили иногда и по десятку семей, стали настоящим проклятием советского времени. Тем прошлым, о которым с содроганием будут вспоминать многие поколения. Здание было красивым, в четыре этажа, однако много различных хозяев постепенно превратили его из величественного особняка просто в старый, побитый жизнью дом. При этом там был парадный подъезд, оставшийся от прежних времен, большой, просторный и темноватый, через который проходило очень много людей.
В официальных бумагах по этому делу было записано так: «2 ноября 1962 года советскими органами государственной безопасности был пойман с поличным сотрудник посольства США Ричард Карл Джекоб, в момент изъятия им шпионских материалов из тайника, оборудованного им в подъезде дома № 5/6 по улице Пушкинской в городе Москве».
Почти такая же крошечная заметка, в одно предложение, была опубликована в газете «Правда» 5 ноября 1962 года. Больше никаких подробностей в главной газете СССР, естественно, не сообщалось, да и не могло сообщаться. И о том, что шпионские материалы подложил один из самых серьезных шпионов, советский гражданин Олег Пеньковский, не знал никто. А ведь упомянутый эпизод и был последней частью очень серьезной долгой и важной операции, в которой участвовал Печерский, по поимке и разоблачению этого шпиона, за которым КГБ охотилось долгие годы.
Олег Пеньковский был профессиональным разведчиком. Начинал свою карьеру в КГБ, на незначительной должности, а затем был переведен в ГРУ — Главное разведывательное управление. Там он дослужился до чина полковника. В 1958 году, в силу обстоятельств, которые так и остались неизвестными, он по собственной воле вышел на контакт с американской разведкой. А еще через время предложил свои услуги англичанам и таким образом стал очень высокооплачиваемым двойным агентом.
За последующие годы шпион передал своим новым хозяевам такое количество секретов, что почти пошатнул некоторые политические устои. Дело в том, что все секреты, переданные Пеньковским, проходили через КГБ и ГРУ, а значит, были делом повышенной важности. Все секретные бумаги, документы, сведения и директивы проходили через него.
Именно Пеньковский и передал на Запад информацию о размещении на Кубе советских ракет. Впоследствии именно из-за этого разгорелся знаменитый Карибский кризис, чуть было не закончившийся Третьей мировой войной.
Американцы и англичане очень ценили своего информатора из советских спецслужб. И всегда заботились о надежных и безопасных для него каналах связи. Пеньковский пользовался несколькими тайниками и целой системой специально разработанных сигналов.
Один из тайников как раз и находился в подъезде дома на Пушкинской. А объяснялся этот выбор самыми обычными бытовыми причинами.
Одному из сотрудников посольства США очень понравилась работа нового парикмахера — мастера, который появился в парикмахерской на Пушкинской совсем недавно, обладал отличным вкусом, хорошим характером и был профессионалом своего дела. Парикмахерская располагалась в соседнем доме от дома № 5/6. Кто-то из сотрудников посольства рассказал, что в парикмахерской появился новый мастер, который работал раньше в Одессе и стриг иностранных моряков. Иногда его даже приглашали на зарубежные показы мод, которые время от времени устраивал Советский Союз, пытаясь не ударить лицом в грязь перед Западом.
И вот американец сходил в эту парикмахерскую. Мастер ему очень понравился. И американец стал ходить туда часто. Собравшись в очередной раз подстричься, он угодил под очень сильный ливень с градом, который пошел в центре города. Зонтика у него не было, поэтому он укрылся в ближайшем подъезде, не добежав до парикмахерской. Это как раз и был тот самый подъезд.
Дождь шел долго. У американца было время оглядеться. А так как он как раз и работал с резидентами разведки, то и сообразил, что место это просто отлично подходит для тайника. Во-первых, через просторное помещение проходит очень много людей, тех, кто живет в огромных коммуналках на всех четырех этажах, либо тех, кто приходит к ним в гости, так как советские люди достаточно гостеприимны, гости у них постоянно. Это, кстати, всегда было непонятно для иностранцев, которые редко принимали гостей в своем доме, предпочитая встречаться в ресторанах или кафе. Но у советских людей гости бывали почти каждый день — друзья, родственники, коллеги… Все они и проходили через огромный подъезд. Так что присутствие постороннего человека там вообще никому не бросалось в глаза. Ну а во-вторых, в подъезде вечно царит полумрак, способный скрыть манипуляции с закладкой и выемкой шпионских материалов, которые, кстати, всегда были упакованы очень компактно, в крошечные коробочки.
В общем, американец решил устроить тайник здесь. Дождь закончился, и он все-таки добрался до парикмахерской, со смехом рассказав своему мастеру, как прятался от дождя в подъезде жилого соседнего дома.
Тайник был оборудован на следующий же день. Все было организовано очень удобно и просто: очередное сообщение и скопированные секретные материалы Пеньковский должен был спрятать в пустой спичечный коробок, потом перевязать его тонкой проволокой, свободный конец которой загнуть в виде крючка. Зайдя в подъезд и улучив подходящий момент, шпион должен был подойти к большой батарее центрального отопления, которая была установлена в подъезде, и с помощью этого крючка прикрепить коробок в укромном месте — к железной скобе, поддерживающей батарею, между стеной и массивными чугунными секциями отопительного устройства.
О том, что закладка произведена, следовало информировать следующим способом. Пеньковскому велели поставить особую метку в заранее условленном месте. В данном случае это был крестик, нарисованный мелом на одном из фонарных столбов на Кутузовском проспекте у гостиницы «Украина».
Агенты из ЦРУ также должны были проинформировать своего шпиона о дальнейшей судьбе полученного материала. Для этого американский сотрудник должен был сделать сигнальную метку на рекламном плакате, висящем возле гастронома, расположенного неподалеку от подъезда с тайником на Пушкинской улице. Одно темное пятно — закладка попала по назначению. Два пятна — сотрудник посольства не обнаружил контейнер в тайнике либо не сумел его забрать.
Утром 2 ноября 1962 года американскому резиденту доложили: условный знак на фонарном столбе появился, значит, закладка находится в тайнике. Забрать контейнер главный разведчик поручил молодому сотруднику Джекобу, который недавно работал в посольстве. Официально он числился архивариусом, но на самом деле был одним из младших чинов разведки.
Как только Джекоб вошел в подъезд дома и забрал из-за батареи спичечный коробок, откуда ни возьмись подскочили несколько крепких мужчин в штатских костюмах. Они схватили американца под руки и затащили в черную «Волгу», которая уже ждала возле подъезда.
Взятого с поличным американца после допросов в КГБ объявили персоной нон-грата и депортировали из СССР. А вскоре американцы с огромным огорчением узнали об аресте Пеньковского. Причем случилось это за некоторое время до событий на Пушкинской — Пеньковский был арестован 22 октября.
Шпионская операция с закладкой контейнера и появлением условных сигналов была проведена советскими контрразведчиками. На допросах из Пеньковского были выбиты все необходимые детали, и этой информацией решено было воспользоваться. Таким образом удалось поймать с поличным одного из крупных агентов ЦРУ, работавших «под прикрытием» в американском посольстве. И нейтрализовать собственного «волка в овечьей шкуре» — Пеньковского, который, какими бы ни были его истинные цели, все-таки был предателем. Участь его была вполне понятна и предопределена заранее: в мае 1963 года суд приговорил его к высшей мере наказания — расстрелу. Приговор был приведен в исполнение. Такая же участь ждала добровольных или случайных помощников Пеньковского по шпионскому делу. Со шпионами в СССР поступали достаточно жестко. Надо ли говорить, что все они были обезврежены.
Закончив рассказ, Стеклов лукаво улыбнулся, словно ожидая реплики Емельянова. И тот не разочаровал своего друга.
— А парикмахером из Одессы был Печерский, — произнес он.
— Точно, — кивнул Андрей. — Именно он догадался о тайнике в подъезде на Пушкинской. А стричь научился, потому что знал заранее от информаторов, что любит американец. И быстро схватывал на лету.
— Сотрудник посольства, порекомендовавший нового мастера…
— Был завербован советскими спецслужбами, — продолжил Стеклов, — а старый парикмахер освободил место потому, что сотрудники КГБ его очень попросили временно не работать.
— Да, серьезная операция, — протянул Емельянов.
— Вот видишь, — Андрей укоризненно вздохнул. — А ведь это, между прочим, большой и тяжелый труд. И не каждому он под силу.
— Я понимаю, о чем ты хотел мне сказать. Но если Печерский был таким классным агентом, это не значит, что он не мог предложить свои услуги кому-нибудь другому. Как Пеньковский. Даже если это нельзя доказать.
— Да, ты вправе так думать, — кивнул Стеклов. — Мне нравится, что ты мыслишь против правил.
— Но ведь несмотря на твой рассказ, взрыв дома все равно был диверсией против советской власти! Как ни крути, это так.
— Ты твердо считаешь, что против власти. Но твои акценты расставлены неправильно. Это диверсия советской власти, — подчеркнул Стеклов.
— Почему? — К такому Емельянов был не готов.
— Потому что этот взрыв дома очень похож на репетицию. Репетицию чего-то, о чем мы не знаем. Смысла его я не понимаю. Но я бы сказал, здесь искали козла отпущения. И просчитались.
— Объясни, — мрачно потребовал Емельянов.
— Преподаватель Тимофеев, — продолжал хмуриться Стеклов, — явно сидел на наркотиках. То его состояние, которое описывали свидетели, это точно вызвано наркотикам, галлюциногенами. Но люди ничего в этом не понимают, поэтому если простой человек встретит наркомана под кайфом, и от него не будет запаха спиртного, то он подумает, что перед ним сумасшедший.
— Допустим, — нехотя согласился Емельянов, — и что?
— А то, что Тимофеев был бы идеальным козлом отпущения для любого теракта. Наркоман с сумасшедшими идеями. К тому же давно тайком работающий на эту самую власть. Идеальная жертва для любого заговора. Но… Тут появилось одно но. Они явно не рассчитали его реакцию на происходящие события. Возможно, то вещество, которое он испытывал, дало сильный побочный эффект.
— Подожди… Ты подозреваешь, что он сам включил газ?
— Под воздействием какого-то наркотика. И вещество, которое он испытывал, взорвалось. Так провалилась репетиция.
— А сосед инженер?
— Ну, это же проще всего! Убрали свидетеля. И девок этого психа — тоже. Соседку и невесту с работы. Они же могли что-то знать и разболтать.
— Хорошо, — Емельянов кивнул. — Но почему способ один — и у этих девок сумасшедшего преподавателя, и у моей гримерши?
— Да потому что гримершу твою убил кто-то из агентов-ликвидаторов или информаторов, которого перевели в статус ликвидатора! Это же ясно.
— Но зачем?
— А вот это уже ты должен узнать. Но думаю, что человек, курирующий взрыв дома, в курсе, кто убил гримершу. Ликвидаторов на самом деле не так много. А гримерша мне не кажется персонажем социально опасным. И с тайнами КГБ она явно не имела ничего общего. Хотя… Ищи этого начинающего ликвидатора!
— Почему начинающего?
— Потому что он дурак! — воскликнул Стеклов, не сдержавшись. — Не выполняя спецзадания, он применил секретный способ в бытовых целях. За такую глупость ему явно не сносить головы. Ищи, пока свои этого придурка не кокнули.
— Легко сказать! — фыркнул Емельянов.
— А никто не говорил, что это будет легко. Но я могу сказать тебе только одно: займись убийством гримерши. И оставь в покое дом. Тебе не следует этим заниматься. Побереги себя.
— Ты же знаешь, что так никто не сможет себя сберечь. Я — тем более.
— Знаю. Но так уж расставлены фигуры, что ты стал пешкой в чужой игре. А пешка может ходить только по клеткам. И раздавят ее при первом же удобном случае любой фигурой! А в непонятной ситуации пешкой пожертвуют первой. Понимаешь, что я хочу этим сказать? По-моему, тебе самое время уйти с шахматной доски, чтобы спасти свою жизнь.
— Я не понимаю… — Емельянов обхватил голову обоими руками, — я действительно не понимаю. Я теряюсь от всего этого. Все эти заговоры, интриги, вся эта недосказанность, которая засасывает, как круговорот…
— Тебе нужно в первую очередь успокоиться, — Стеклов подлил ему еще вина, — надо отключить мозг. Это единственное, что ты можешь сейчас сделать. Жить не настоящим, а будущим. Даже если ничего из такого будущего не выйдет.