— Как — так?

— Что мы должны сделать, Джей? — с ударением сказала она. — Что мы должны сделать?

— Разве это примерно не одно и то же?

— Нет.

Она провела десять минут, ища что-то в своем телефоне. Он отошел в сторону и присел на корточки у тощего деревца в маленькой клетке. Когда она махнула рукой, он встал и двинулся за ней следом, держась на шаг позади. На следующем углу они стали высматривать подпрыгивающие на рессорах такси. Потом останавливались на каждом светофоре. Наконец прибыли к нужному зданию — тому, где был ресторан с окнами во всю стену. Пока лифт спускался к ним, она нажимала на кнопку каждые три секунды.

Из кабины они вышли последними. За стеклом, прямо за стойкой регистрации, виднелись дома Пятьдесят девятой улицы; в этот сумеречный час их окна были освещены в шахматном порядке. Банкиры на своих бригах, подумала она. Над серебристыми древесными кронами медленно раскатывался полог тени, окрашивая листву в густейший из оттенков зеленого.

Все столики были заняты или зарезервированы. Официантка записала имя Джея в блокнотик.

— Стоит ли ждать? — спросила его Сара.

— Разве ты не сама сюда захотела?

Официантка наблюдала за ними.

— Может, посидите пока у стойки?

— Спасибо.

— А скоро освободится столик? — спросила Сара.

Официантка не знала. Она ничего не могла гарантировать. Они подсели к стойке и молча стали пить.

Ей хотелось устроить пикник, но подземка их подвела. Потом они застряли посреди мостовой и начали препираться, загнанные в извечный глухой тупик этим пустячным на первый взгляд вопросом: чем бы заняться? Не по ее ли вине этот вопрос стал таким загадочным и неумолимым, точно незнакомец, указывающий на нее пальцем с другого конца комнаты? Или здесь виноваты узлы и перекруты их жизней, сплетенных в одну, сам факт наличия Джея, раздражающая необходимость учитывать его мнение — но в чем же оно, собственно, состояло? Он ведь не говорил, чего ему хочется, а может, и сам не знал, так разве могла она надеяться, что сумеет угадать? А может, тут и не было никакой тайны. Может, он просто хотел сходить в кино.

Пока они ждали, последние лучи солнца погасли, и все возможности, которые открылись с дуновением того чудного ветерка, были низведены до обычной выпивки в баре. К тому времени, как появился свободный столик, она уже захмелела, и мысли ее разбрелись. Они выпили на посошок и покинули отель.

Они решили поужинать в дешевом итальянском ресторанчике неподалеку, но у самых дверей поссорились и даже не вошли внутрь. Когда они добрались домой, то уже не разговаривали. Они долго лежали в темноте, потом он наконец нарушил молчание.

— Надо мне было пойти в это сраное кино, — сказал он.

Она схватила его за руку, едва они спустились по лестнице, повернулась и бегом потащила его обратно наверх, в душистые сумерки. Там она глубоко вдохнула весенний воздух, избавляясь от затхлости подземки, и еще синее небо над ними подтвердило, что она поступила правильно. Но он был озадачен.

— Что случилось?

— Давай не поедем на метро, — сказала она. — Не могу я сейчас туда лезть. Давай прогуляемся.

— Куда прогуляемся?

Она повела его на запад, к Бруклинскому мосту. Там, на дорожке для пешеходов, она обогнала его, потом дождалась, снова обогнала и с улыбкой повернулась ему навстречу. Они остановились на полпути между Манхэттеном и Бруклином в самый разгар заката. По проливу бежали мелкие волны с барашками; они посеребрили воду, которая темнела на глазах, словно превращаясь в камень. Она закинула голову назад. Достаточно было увидеть эти высоченные шпили моста, сходящиеся в небе в одну точку, чтобы понять: ей нечего больше желать от этого часа, в ее жизни уже не может произойти ничего лучшего. Взявшись за стальные тросы обеими руками, она снова посмотрела на садящееся солнце. Его отблеск на зданиях стал мягче, цвета гуще; с минуту еще оставались сомнения в том, что он погаснет. Но вот солнце скрылось, и на все легла синяя тень — на мост, на воду. Она идеально сочеталась с металлической прохладой подвесных тросов. Сара отпустила их, и кровь тяжкими толчками вернулась к ней в кисти. На глазах ее во второй раз за этот день набухли слезы.

Когда последние следы солнечного света исчезли, она обернулась к нему и спросила:

— И как тебе это?

Он посмотрел на нее с простодушным недоумением.

— Что именно?

За несколько минут до полуночи она, полностью одетая, сидела на краю ванны и размышляла о будущем их брака.

Они долго дожидались, пока им принесут заказанные напитки. Бар находился далеко от окна — явный просчет планировщиков, — да и сесть им пришлось лицом не в ту сторону. Здесь можно было смотреть разве что на ряды бутылок и бокалов, в то время как солнце снаружи гасло и деревья быстро накрывала тень.

До чего глупо было рассчитывать, что здесь для них сразу каким-то чудом найдется свободный столик! Она хотела, чтобы этот город изобиловал уютными уголками, где с радостью принимали бы ее, отказывая другим. Какая наивность! И как плохо здесь жить — здесь, где тебе всего достается по чуть-чуть, где все надо бронировать и оплачивать заранее. И, словно мало было ошибиться с выбором места, в ее мозгу маячили все альтернативные варианты, лишь теперь обретающие форму: прогулка по мосту, встреча с Молли в пивной под открытым небом. Огни, публика, веселье. Даже просто посидеть на бриге, глядя, как их район окутывает тьма, и то было бы лучше. Эти воображаемые варианты захватили ее мысли, вытеснив реальность вокруг. И о чем она только думала, когда решила заточить их в баре в такой вечер?

Она повернулась к нему, насколько позволяли колени, зажатые между табуретом и стойкой.

— Прости меня, Джей, — сказала она.

— За что?

— За то, что я так быстро выдернула тебя из дома, и за мое поведение в подземке. И сюда мы пришли зря. Давай чем-нибудь займемся, — сказала она.

— Давай, — ответил он. — А чем?

Стоило прозвучать этому вопросу, как к ней вернулось желание оказаться в парке, в гуще деревьев, нагнуться, зарывшись пальцами в землю, и почувствовать, как он стягивает с нее трусы. Проигрывая это в мыслях, она поняла, что их уединение не будет полным, так что ему придется поторопиться и результат окажется для нее грубоватым — никаких расчетливых постельных манипуляций из программы обычного воскресного секса, просто совокупление, быстрое и жадное. И пусть прохожие идут мимо, стараясь не замечать их, не замечать, что в зарослях, в полутьме, мелькнуло что-то белое. Тогда у нее не будет этого ощущения изолированности. Поняв, что он кончает, она кончит в тот же момент. Потом выпрямится, одернет платье, пока он застегивает штаны, улыбнется ему — и прощай, унылая квартирная затхлость семейной жизни!

— Похоже, ты что-то задумала, Сара, — сказал он, беря ее под стойкой за руку. — Признавайся.

Она собралась с духом, наклонилась и шепнула ему.

— Я готов на все, — сказал он.

Юрий ЯКОВЛЕВ

Но ее уже одолела робость.

Хромой лев

— Если честно, не знаю, — сказала она. — А ты чего бы хотел?

Вы любите львов? Больших мускулистых хищников с гладкой жёлто-рыжей шкурой под цвет пустыни. С кожаной нашлёпкой на конце носа, как у собаки, только в десять раз больше. С мягкими подушечками на ступнях. В этих подушечках, как грозное оружие в ножнах, спрятаны кривые острые когти.

Он предложил, перед тем как сесть на поезд, купить сэндвичи в ближнем магазинчике. Но этот чертов магазин! Ее от него уже тошнило. Они покупали там еду, сколько она себя помнила. Потом, выйдя из метро, она поняла, что они совершили ошибку. На то, чтобы запастись провизией для пикника, требовалось время, а его у них не было. Но если бы она отменила пикник из-за того, что им некогда запасаться едой, что бы у них осталось, кроме времени? И они убивали бы это время, пока не кончится вечер. И так вечер за вечером, пока не кончится жизнь. А весенний вечер мог вызвать у нее легкое помешательство, заставить думать, что у нее только два варианта — пикник или смерть. Джей шагал вперед с одеялом под мышкой, на пикник, который считал еще реальным, но тут она остановилась. Он заметил это не сразу. Обернулся, медленно пошел обратно к ней.

Я любил львов и жалел, что они не разгуливают по мостовым, не крадутся по стриженой траве газонов и не греются на солнышке, развались на асфальте. Однажды я видел льва в музее. Но это был не зверь, а безобидное чучело. Его ела моль. Живой лев был в зоологическом саду. Но он или спал, по-кошачьи свернувшись в клубок, или смотрел в одну точку большими погасшими глазами.

Я мечтал о настоящем африканском льве, о царе зверей, который бьёт себя по рёбрам тяжёлым хвостом, издаёт боевой рык и широко раскрывает клыкастую пасть. К такому льву не подступится даже тигр, не то что моль с соломенными крыльями. И когда я услышал, что в наш город приехали львы, я немедленно раздобыл себе билет и отправился в цирк.

Он был просто не способен понять, чем этот день так уж отличается от других. Он не обращал внимания на ветерки и перемену погоды или считал, что все это в порядке вещей и тут, собственно говоря, нечего отмечать. Дай ему волю, он и сегодня проработал бы до самого вечера, подкрепляясь прямо за столом из пластикового лоточка, а после бегом кинулся бы встречать ее у кинотеатра, чтобы посмотреть вместе продолжение сиквела. Вернувшись домой, он свалился бы на кровать, словно все сегодняшние приключения измотали его до этого упоительного полуобморока. Она хотела быть другой, меняться к лучшему, но Джея полностью устраивала его нынешняя ограниченная личность.

Я ехал в переполненном автобусе на одной ноге: вторую некуда было поставить. Я боялся опоздать и всё время прорывался протиснуться к выходу. Но какой-то худой невысокий человек выставил локоть, и я натыкался на него то плечом, то грудью. Один раз автобус крепко тряхнуло, и я сделал попытку пробиться вперёд, но локоть не пустил меня. Он был как из железа.

— Стой спокойно! — хриплым голосом прикрикнул на меня пассажир с отставленным локтем. — У меня болит печень.

Она приняла ряд ошибочных решений и теперь проследила эту цепочку в обратную сторону до самого начала. Дело было не в отказе от сэндвичей и не в том, что они сели на метро и поехали в Манхэттен в неудачный час. Не в том, что она покинула бриг, где обрела хрупкую гармонию с этим днем, и не в том, что по глупости разрушила эту гармонию в надежде добиться чего-то большего. Все началось с того, что она попросила его пораньше вернуться с работы. Именно это потянуло за собой все остальное.

У меня не было никакой печени, и я с недоверием покосился на пассажира. Его лицо было недобрым. Костистый нос торчал остро, как локоть. Под носом топорщились колючие, словно приклеенные усы. А брови не держались на лбу и падали на глаза. Он поднимал их до самой шапки, а они снова падали.

— Чего ты? — спросил он.

Она чуть было ему не призналась. Она подавила свой страх и уже готова была выложить ему все, но вместо этого сказала:

— Вы сходите у цирка? — безнадёжно спросил я.

— Схожу! — буркнул пассажир с больной печенью и на всякий случай выставил злой локоть.

— Спасибо, что согласился понести одеяло.

Всю дорогу я стоял на одной ноге как аист. Но когда едешь в цирк смотреть львов, то можно и потерпеть.

Он посмотрел на одеяло у себя в руках.

Если взять циркуль и начертить огромный-огромный красный круг, получится арена. Если тем же циркулем намахать ещё много разных кругов, получатся места для зрителей. А всё вместе — это цирк. Залитый светом, многолюдный, нетерпеливый, смеющийся и затихающий в ожидании.

— Пожалуйста, — сказал он.

К тому времени как они нашли еду и добрались до парка, лужайки между деревьями уже накрыла тень. Когда они раскладывали продукты на одеяле, она еще смутно различала, что это он, но когда подошла пора сворачиваться, стало так темно, что его можно было принять за кого угодно.

Молли подняла взгляд среди общего смеха, когда Сара поспешно лавировала между дальними столиками. Потом она исчезла за ржавой железной шпалерой с гирляндами лампочек, которая служила оградой этому пивному бару на открытом воздухе.

Очутившись в цирке, я растерялся. Я протиснулся к красному кругу и потрогал его рукой. Он был бархатным. Потом я долго ходил по разным кругам, отыскивая своё место, и всё время спотыкался о ботинки и туфли сидящих зрителей. Я думал, что они специально подставляют мне подножки, а они думали, что я нарочно наступаю им на ноги.

— Джей? — сказала Молли.

Наконец я нашёл своё место и облегчённо вздохнул. Мне показалось, что я целый день добирался до этого стула. Я сел и стал смотреть вниз на красный круг. Неужели львы такие надрессированные, что не будут кидаться на людей? Я-то сидел высоко, до меня ни один лев не допрыгнет, а каково нижним?

Когда он догнал ее, она уже миновала целый квартал.

— Эй! — крикнул он. — Погоди!

Вместо львов в красный круг вошёл клоун. Если у человека одна штанина короче другой, пиджак с одним рукавом, ботинки длинные, как лыжи, нос в муке, рот до ушей, — словом, если у человека всё не как у людей, значит, он клоун. Мне совершенно не нужен был клоун, но я засмеялся. Клоун падал, вскакивал на ноги и вставал на голову. Потом у него в руках появилась труба, и он стал играть, стоя на голове. Я забыл, что пришёл из-за львов.

Я так увлёкся выступлением клоуна, что не заметил, как вокруг арены выросла огромная клетка. Клоун вскочил с головы на ноги и пустился бежать: в клетке в любое время могли появиться львы. Свет в цирке погас. И только красный круг был освещен яркими прямыми лучами прожекторов. Оркестр заиграл марш. И на арену вышел укротитель. На нём была белая рубаха. Она блестела, как будто с неё забыли стряхнуть нафталин. Чёрные бархатные брюки были затянуты широким поясом. В руке он держал большой тонкий хлыст. Цирк захлопал. Укротитель стал раскланиваться во все стороны. Когда он повернулся в мою сторону, я разглядел его. Волосы у него были прилизаны и блестели, как мокрые. А брови то поднимались вверх, то падали на глаза. Я сразу узнал эти брови. Да, сейчас передо мной был тот самый сердитый пассажир, который выставил острый локоть и не пускал меня вперёд. Я не знал что и думать. Может быть, произошло недоразумение и в клетке вместо могучего, широкоплечего укротителя — таким он был на афише — оказался сердитый человек с какой-то больной печенью?

Знакомый пассажир взмахнул хлыстом, и под куполом цирка треснул выстрел. Это был сигнал. По железному коридору, наступая друг другу на пятки, побежали львы. Они были жёлто-рыжими, с большими гривами, похожими на воротники. Я подумал, что львы бегут сюда прямо из Африки и что этот железный коридор тянется по всей земле, от Сахары до нашего города.

Когда львы очутились на арене, мне стало не по себе. Вдруг грозные хищники догадаются, что перед ними вместо таинственного укротителя стоит обыкновенный человек, который, как и все, ездит в автобусе и выставляет вперёд локоть, чтобы его не толкнули. Но львы ни о чём не догадались. Они бегали по кругу до тех пор, пока мой знакомый снова не выстрелил хлыстом. Тогда они повернулись и побежали в другую сторону.

Львы мягко семенили тяжёлыми лапами. Они не рычали, не били себя по рёбрам хвостами. А когда один из них отставал, дрессировщик награждал его ударом хлыста, и зверь, поджав хвост, догонял приятелей.

Затем по команде дрессировщика львы расселись на деревянные тумбы. Одному льву не хватило места, и он сел прямо на опилки, которыми была посыпана арена. У львов был такой послушный вид, что я подумал: если льва уменьшить в десять раз, то получится средняя собака с большой головой, а если собаку уменьшить в пять раз — получится рыжий кот, наполовину пушистый, наполовину гладкий. Но если льва не уменьшают ни в десять, ни в пятнадцать раз, то лев должен оставаться львом — грозным и гордым царём зверей.

Дрессировщик повернулся ко льву, которому не хватило места, и крикнул: «Алле!» Лев неподвижно сидел перед ним. Тогда он огрел зверя хлыстом по спине. Лев не двигался. Это не понравилось моему знакомому пассажиру. Он бросил хлыст на опилки, выставил острый локоть, подошёл к зверю и, схватив его за гриву, оттащил в сторону. «Сейчас лев его укусит!» — с тревогой подумал я. Но лев не укусил человека; он тихо, словно про себя, огрызнулся и побежал по кругу. Я заметил, что лев хромает.

Укротитель быстро расставил на пути льва деревянные барьеры и, на ходу подняв хлыст, заставил льва прыгнуть. Я чувствовал, что каждый прыжок причиняет хромому зверю боль. И мне хотелось, чтобы представление немедленно кончилось, чтобы лев с больной лапой не бегал по кругу и не перемахивал через перекладины. Но дрессировщик поднял брови и, удерживая их высоко на лбу, постреливал хлыстом.

Я не знаю, о чём думали люди, сидящие круглыми рядами. Судя по их хлопкам, они были довольны. А я не хлопал. Я сидел со сжатыми кулаками и думал о хромом льве. Почему невысокий человек с падающими на глаза бровями командует гордым львом, царём всех зверей? Как ему удалось одолеть этого сильного клыкастого зверя? Умом? Хитростью? Своим острым локтем? Почему лев не взбунтуется?

Мне захотелось крикнуть льву:

«Не смей слушаться! Зарычи! Стукни лапой по опилкам. Будь, в конце концов, львом!»

Но лев слушался и не бил лапой по опилкам. Иногда он слабо рычал, обнажая при этом белые влажные клыки. Но словно испугавшись собственного рыка, умолкал и закрывал пасть.

А дрессировщик придумывал ему всё новые и новые испытания. Он обращался со львом, как с большим рыжим котом. Он заставил льва лечь и сам развалился на льве, как на диване. Он лежал и думал, что бы ещё проделать со львом. И придумал.

Служитель подал ему сквозь прутья клетки огненное кольцо. Свет совсем погас. Пламя освещало льва и укротителя. Лев должен был прыгнуть в горящее кольцо. Ему не хотелось прыгать, потому что у него болела лапа и он боялся огня. Но, видимо, укротителя он боялся ещё больше. И поэтому прыгнул. Я почувствовал запах горелого, наверное, зверь во время прыжка подпалил себе усы или гриву. Когда зажгли свет, лев сидел на опилках, и я видел, как сильно поднимались и опускались его бока: он тяжело дышал.

— Все кончено! — вырвалось у нее. — Это конец!

— Что кончено? — спросил он, пытаясь ее удержать. — Да стой же ты! Стой!

Дрессировщик снова направился ко льву. Что ещё потребует от грозного зверя этот маленький, сухой человечек? Он подошёл ко льву, руками раскрыл ему пасть и просунул свою голову между верхними и нижними клыками. Будь я на месте льва, я откусил бы ему голову! Но лев не сделал этого.

Она перестала сопротивляться, прижалась к нему лбом и зарыдала. Ее слезы промочили ему рубашку. Заинтригованные картиной пожара в чужой жизни, прохожие огибали их и оборачивались посмотреть.

Номер кончился. Весь цирк задрожал от хлопков. Львы сорвались с места и, обгоняя друг друга, побежали по железному коридору обратно в «Африку». Хромой лев бежал последним.

— Весна, — сказала она.

— Кончена? — Он отстранил ее от груди и взглянул на нее. — Сара, — сказал он, — весна только началась.

Я поднялся и, наступая на чужие ботинки, стал пробираться к выходу. Мне захотелось ещё раз взглянуть на хромого льва. Я бродил по длинным круглым коридорам в поисках циркового зверинца. Сперва я попал к лошадям. Они стояли в стойле и с хрустом ели овёс. Их челюсти как заведённые ходили из стороны в сторону. Они не жевали, а перемалывали овёс на муку.

Он ошибался. Весна была лишь мгновеньем и пронеслась мимо, как тот ветерок. Затем обрушилось лето, жаркое и удушливое, как автомобильный выхлоп, а она знала, что не вынесет еще одного лета в городе. За ним наступит другое короткое мгновенье, когда листья поменяют цвет, а потом вновь начнется зима, бесконечная зима, и так она будет терпеть один мучительный сезон за другим, растрачивая время впустую, пока не грянет последний роковой час, к которому она, само собой, не успеет подготовиться.

Рядом с лошадьми оказался слон. Он стоял неподвижно, опустив хобот до земли. Его подслеповатые глазки были очень малы (слону бы полагались большие глаза!), а кожа вся в морщинках. Словно слон был резиновый и из него вышел воздух.

— Скажи мне, что понимаешь, — взмолилась она. — Прошу тебя, Джей, скажи, что понимаешь. — Она помотала головой и снова уткнулась ему в грудь. — Мне страшно, жутко, — сказала она.

— Да что стряслось-то? — спросил он. — Какая муха тебя укусила?

В соседнем помещении в клетке лежал медведь. Он лежал на спине, подняв лапы кверху. Живот у медведя был светлый и не такой лохматый, как бока.

— Что мы делаем? Ради чего мы сюда пришли?

— Куда?

Так я дошёл до львиных клеток. Я сразу узнал хромого льва. У него была большая, тяжёлая голова, а тёмная грива делала голову ещё больше и страшней. Усы у льва были редкими и седыми, а под нижней губой торчала маленькая бородка, тоже седая. Вероятно, лев был старым.

— Что еще мы могли бы сделать?

— Ну, мы много чего сделали, — сказал он. — Сходили на пикник, теперь сидим с друзьями. С чего ты вдруг так расстроилась?

Четвероногие артисты отдыхали. Одни закусывали, другие дремали. И только хромой лев неспокойно ходил по клетке. Теперь в его походке не было ленивой покорности, с какой он выступал на манеже. Каждый шаг льва был пружинистый и резкий, и хромота была почти незаметной. «Если сейчас кто-нибудь зайдёт к нему в клетку, лев раздерёт его на части», — подумал я. Зверь доходил до решётки и, стуча по доскам когтями, шёл к стене.

— Может, я зря делаю то, что делаю? — спросила она. — Или зря не делаю того, чего не делаю?

Шаги зверя слышал весь зверинец. Лошади заволновались, перестали молоть овёс, слон приоткрыл глаза, а медведь сел на пол.

— О чем вообще разговор? — спросил он.

Я любовался львом, его гордой статью, его воинственной походкой и сильным хвостом с рыжей кисточкой на конце. Теперь он был не ручным зверем, а самим собой.

Она отказалась продолжать посиделки в пивной. И его тоже попросила уйти. Он распрощался с друзьями и заверил их, что все в порядке. Потом вернулся на тот угол, где оставил ее. Но она уехала на такси в Бруклин. Она собрала кое-что дома — свои таблетки, туалетные принадлежности — и часом позже уже сидела в квартире у Молли, опять заливаясь слезами.

В это время за моей спиной послышались торопливые шаги. Я оглянулся и увидел дрессировщика. Вместо блестящей рубахи на нём был старенький полосатый халатик с рукавами, закатанными до локтей. В одной руке он держал кусок кроваво-красного мяса, другой прижимал к животу грелку. Лицо у него было жёлтое и болезненное, как тогда в автобусе.

Официантка подошла к ним в баре и проводила за столик в ресторане. Здания Пятьдесят девятой улицы вздымались за окном последними утесами делового центра; деревья Центрального парка отражались в их синих зеркальных поверхностях.

Он заметил меня и поспешно поднял брови:

Ночь быстро высасывала из деревьев зеленое. Минуту спустя тьма точно сшила их вместе, и они стали единым целым. Желтые такси потеряли цвет и превратились в плывущие над землей огоньки. Все эти таинственные силуэты, тени, которые они подбирают и высаживают на обочине, — неужели им в этот час достается нечто драгоценное, упрямо ускользающее от нее? Она должна была что-то сделать.

— Ты что тут делаешь?

— Джей, — сказала она, — знаешь, что я всегда хотела сделать в парке?

— Я… я пришёл посмотреть на льва.

Он рассеянно ковырял этикетку на бутылке с пивом.

Дрессировщик уронил брови и выставил локоть, словно боялся, что я толкну его в больное место.

— Что?

— Интересуешься? — спросил он и осмотрел меня с головы до ног, словно я был львом и он решал, как бы половчей прибрать меня к рукам.

— Наклонись, — попросила она. — Я шепотом скажу.

Я отступил.

— Это хорошо, что интересуешься, — сказал он и похлопал меня по плечу рукой, пахнущей свежим мясом.

Официантка так и не вызволила их из тесноты бара. Они выпили на посошок и ушли. На улице, в тени парковой ограды, он спросил:

— Почему лев хромает? — спросил я.

— Неловко прыгнул… Это пройдёт! — ответил дрессировщик и внимательно посмотрел на льва.

— Как насчет поужинать?

Но зверь не видел его взгляда, он был занят мясом.

— Ага, — ответила она.

Я повернулся и зашагал прочь. Я не стал ждать автобуса, а пошёл пешком. Теперь все воспоминания о цирке перемешались, слились в большой разноцветный круг, а в центре этого круга был хромой лев. Я видел его усталые, печальные глаза, видел, как он втягивает в плечи свою большую голову, видел седую бородку и белые кошачьи усы и слышал жёсткое постукивание когтей по деревянному полу клетки. И в моём сердце накапливалось возмущение несправедливостью. Лев должен быть львом, и никто не может его заставить склонить гордую голову.

— Да или нет?

Я шёл и в мыслях по-своему переиначивал все события сегодняшнего вечера. Я не видел шагающих прохожих, бегущих автомобилей, горящих вывесок. Я видел большой красный круг, окружённый высокой решёткой. Заиграла музыка, и на манеж вышел… лев. Он прошёл по кругу, слегка кивая головой и холодно поглядывая на публику. Потом остановился г центре и ударил себя хвостом по рёбрам. Этот удар прозвучал как выстрел. И на манеж по железному коридору выбежал укротитель. Лев стоял в центре, а укротитель ходил по кругу до тех пор, пока лев снова не щёлкнул хвостом-хлыстом. Тогда укротитель лёг на опилки, а лев подошёл к нему и улёгся сверху. Лев заставлял моего знакомого пассажира бегать, кружиться, прыгать в огненное кольцо.

— Я сказала «ага».

Наконец укротитель открыл рот. Так широко, словно показывал врачу горло. Лев медленно подошёл к нему и засунул в рот голову. Люди зажмурились. Затаили дыхание. Но укротитель не откусил голову льву. Цирк громко захлопал в ладоши.

— Где-нибудь здесь или поедем вниз?

Лев важно прогуливался по манежу. И не хромал.

— Все равно.

Они поймали такси. Это было лучшее, что можно вообразить: очередной ужин в Даунтауне. Как раз когда она открыла дверцу, из вестибюля вывалилась шумная компания поддавших незнакомцев. Они устремились куда-то в недра ночи. Ей захотелось бросить Джея с его одеялом и увязаться за ними в другую жизнь.

Джей захлопнул дверцу, и такси покатило прочь.

— Хочешь чего-нибудь конкретного? — спросил он.

— Нет.

Они остановились у входа почитать меню.

— Вроде неплохо, — сказал он.

— Замечательно.

— Я гляжу, ты не в экстазе.

— А надо быть в экстазе? Это же ужин, не бог весть что. Какая разница.

— Большая, если мы собираемся отстегнуть им сотню баксов, — сказал он. — За это надо хоть удовольствие получить.

— Как меня это достало, — сказала она, открыла дверь и вошла.

Это был итальянский ресторанчик с клетчатыми скатертями — вряд ли от него стоило ждать чего-то выдающегося. Да еще с кондиционерами! Вместо ветерка на них лился искусственно охлажденный воздух. Если бы Джей был рядом, она развернулась бы и ушла. Хозяева бросили вызов времени. Первый день весны — и они держали его за горло мертвой хваткой, дожидаясь, пока он перестанет сучить ножками.

Она попросила столик на двоих, затем повернулась и махнула Джею, приглашая его войти. Он не тронулся с места. Она прошла за официанткой к столику и села. Он мрачно взирал на нее через окно. Невероятно! Она взяла меню и стала его изучать. Так вот чем суждено было завершиться этому вечеру — убогой склокой в дешевой забегаловке, у которой столько же общего с пикником в парке, сколько у…