В том возрасте я уже знала почти сорок видов птиц, гнездившихся на Фолклендских островах, но о черных орлах с сапфировыми глазами слышала впервые. Тем временем поднимался ветер, принося с собой привкус соли, и я стала беспокоиться о самке пингвина. Если ее сильно напугать, она может уйти и оставить гнездо.

А Женя ни за кого не боялась и думала сейчас только о себе – какая она смелая, сильная и красивая. Женя упивалась собой и сожалела лишь о том, что бойцами командует Перебатов. Но триумф всё равно будет принадлежать ей, а не Коле. Женя хотела поступка, схватки, жёсткой и ослепительной победы.

— Следующее полнолуние через пять дней. — Я всегда следила за поведением луны, даже в детстве. — До этого времени они не прилетят. Если хочешь, я могу вернуться и проверить.

Наконец из длинного и тесного тоннеля группа выбралась в широкую железнодорожную галерею. Дышать стало легче, хотя воздух всё равно был сырым и затхлым. Лучи фонарей улетали в глубь галереи, как световые шпаги, и перекрещивались. Вдоль рельсового пути тянулись цементные кюветы с водой на дне. Под потолком висели мёртвые лампы в сетчатых намордниках.

Она села на корточки и с уважением посмотрела на меня. И я вдруг остро позавидовала этим сияющим синим глазам. Это нечестно, когда у одного человека (у меня) глаза тусклые, как грозовые тучи, а у другого (у Рейчел) — ярко-синие, как океан солнечным утром.

– Станция через четверть часа, – сказал Людерс.

— Мы придем сюда вместе, — объявила она. — Теперь мы лучшие подруги.

Отряд сразу разделился на две части, правую и левую, как положено в условиях уличного боя.

Я не представляла, как это будет, и даже не знала, что она здесь делает — остров, на котором мы с ней были, принадлежал моим дяде и тете, — но не возражала против того, чтобы иметь лучшую подругу.

— Ладно.

В стенах галереи время от времени появлялись ниши – прямоугольные выемки с железными дверями в какие-то боковые проходы. Если дверь можно было открыть, огнемётчик стрелял в глубь коридора, и отряд некоторое время ждал, что будет. Но коридоры оказывались пустыми. Галерея плавно заворачивала. Под ногами тихо плескала вода. Позвякивала амуниция.

— Это твой дом? — Она вскочила на ноги и теперь указывала на зеленую крышу дома тети Джейни. Я кивнула. В сущности, так оно и было. Я жила здесь летом, пока родители работали.

…Этих двоих ополченцев, конечно, отправили на смерть. Им не хватило опыта, и они начали чуть раньше, чем следовало. Над бойцами Перебатова на потолке вспыхнули лампы, тусклый свет словно оголил участок галереи, унылый и бетонный, и тотчас из темноты впереди ударил пулемёт. От стены к стене заметался грохот, защёлкали пули. Володя толкнул Людерса, обрушивая в кювет, и сам тоже упал в воду на дне канавы. Бойцы мгновенно повалились вдоль рельсового пути, и кто-то из них вскрикнул, раненый. Однако немцы стреляли неумело – слишком долгими очередями и слишком высоко. По характерному взвизгу Володя опознал «косторез», пулемёт MG-42.

— У тебя есть мороженое?

– Гаси люстры, прижимай их рикошетами! – крикнул Перебатов.

Я снова кивнула. Перед моим приездом тетя Джейни всегда делает запасы.

Туго забабахали винтовки, и лампы стали гаснуть одна за другой. А в дальний конец галереи с хлопками и шипением унеслись осветительные ракеты и заскакали в замкнутом пространстве, вычерчивая пылающие линии. Бойцы били из автоматов в потолок, чтобы пули отскакивали вниз – на засаду. Характер схватки разом переменился – теперь уже русские принялись давить немцев огнём. Скинув вещмешки, бойцы поползли вперёд, к пулемётному гнезду; потом в пулемётчиков полетели две противотанковые гранаты – такие гранаты не давали осколков. Взрывы сотрясли тоннель, и пулемёт умолк.

— Тогда пойдем. — Рейчел схватила меня за руку, и мы побежали — она удивительно быстро бегала — по траве, пересекли загон и оказались во дворе дома.

И всё. С этого дня мы стали лучшими подругами, и такой сильной и страстной потребности в другом человеке, как у нас, я, пожалуй, больше никогда в жизни не испытывала. Мы отличались друг от друга буквально во всем. Она видела мир внутри мира, от которого тянулись бесчисленные нити возможностей, яркие, как радуга. Я видела яйца пингвинов. И все же мы были ближе, чем сестры, потому что сознательно выбрали эту связь между нами; ближе, чем любовники, потому что любовники приходят и уходят, а то, что было у нас, — навсегда. Она была моей второй половинкой. Солнце на скалах рядом с укромным тенистым уголком под деревом. Мажорные ноты в минорных аккордах. В ней было все, что отсутствовало во мне, все те качества, которые я так хотела иметь, разве что в ней они были гораздо лучше, и я это знала. Мы с ней были неразлучны, какое бы расстояние нас ни разделяло. Нас связывало прошлое, настоящее и будущее.

Бойцы поднялись в полный рост и угрюмо направились к немцам. «Косторез» валялся на шпалах, задрав сошки. Старик, обмотанный пулемётными лентами, был уже мёртв, а пожилой резервист в очках ещё дышал. Русский солдат опустил ствол автомата и дал короткую очередь. Людерс посмотрел на убитых ополченцев и с мрачным отчаянием подумал: да, Хели в беде, но он, Людерс, своим сердцем с этими несчастными соотечественниками, а не с русскими.

До того дня, когда она убила моих сыновей.

У русских погибли трое, а ещё двое были ранены. Их перевязали и оставили на месте боя – подберут на обратном пути.

* * *

Отряд двигался в прежнем порядке: левая группа, правая группа. Рельсы поблёскивали в свете фонариков. А в протяжной бетонной галерее словно бы всё никак не успокаивалось эхо недавней схватки. Тишина будто дрожала, как от рычания дрожит горло волка. Вдали, за изгибом пути, ворочался какой-то утробный хрип. И он делался всё громче и отчётливее. В нём уже можно было различить веский размашистый лязг и железное повизгивание.

Уже почти четыре утра. Все это время я писала, думала, просто сидела. Долго. Выключаю компьютер и иду к кровати, где лежит Куини, но тут снаружи доносится какой-то шум.

На этот раз я не могу его игнорировать, не могу сделать вид, что это ветер.

– Стоять, славяне! – Перебатов приподнял каску над ухом, прислушиваясь.

Непонятно, как давно я его слышу. Возможно, уже несколько лет, а возможно, лишь последнюю пару месяцев. Но, так или иначе, уже несколько раз поздним вечером, когда ветер дул в определенном направлении, я слышала какой-то звук, заставлявший думать, что рядом с домом кто-то есть. Мое ухо улавливало движение, не похожее на явления природы, и шарканье, которое могло быть звуком шагов. Несколько раз Куини начинала волноваться и рвалась наружу, но, если я открывала дверь, в нерешительности застывала на пороге. В начале года, когда вечера были темнее, мне иногда — перед тем как задернуть шторы — казалось, что на меня кто-то смотрит из темноты.

Что-то пёрло из тьмы.

На островах не запирают двери, но в какой-то момент я нарушила давнюю традицию, и теперь была этому рада, потому что звук, который доносится снаружи, не оставляет никаких сомнений. Там кто-то есть. Я выхожу из спальни. Куини не просыпается. В моей жизни у нее много ролей, но «сторожевая собака» явно не входит в их число.

– Да какого ж хрена… – изумлённо пробормотал Перебатов.

Спускаюсь вниз и, не включая света, подхожу к окну.

Территория вокруг моего дома необычна даже по меркам Фолклендских островов. Это памятник, или, если хотите, музей на открытом воздухе, посвященный китобойному промыслу. Гордостью экспозиции, вне всякого сомнения, является череп голубого кита. Почти трехметровый, с раскрытыми челюстями, словно застывшими в момент поглощения пищи, он установлен на лужайке перед домом. Рядом с ним расположился скелет косатки почти в идеальном состоянии. Чуть дальше, у забора, — позвоночник кашалота, пойманного у побережья Южной Георгии. Между ним и домом — косяк дельфиньих скелетов. Бо́льшую часть коллекции собрал мой дед. Оружие тоже принадлежало ему: гарпуны и тросы, массивная гарпунная пушка. Но главную идею музея заложил отец. Он собрал все это вместе, но не для того, чтобы прославить китобойный промысел, а чтобы осудить его. Надпись под гарпунной пушкой гласит: «С 1886 по 1902 г. из этой пушки убили более 20 000 китов». Отец стыдился ущерба, который его предки нанесли морям. И всю свою жизнь пытался его возместить.

Несколько секунд назад я услышала звонкий лязг, словно на землю упало несколько кусков металла. Это коллекция наконечников гарпунов рядом с изгородью из можжевельника.

Он достал ракетницу из кобуры и пальнул в глубь галереи. Ракета пышно разбилась вдали, выхватив из тьмы бронированное рыло. Перебатов и бойцы увидели ступенчатую грудь танка «панцер-три» в серых пятнах камуфляжа, корявые гусеницы под крыльями, курсовой пулемёт в шаровой подвеске и стёсанную по скулам плоскую башню с выпуклой маской орудия. Танк, уже не скрываясь, врубил фару и выстрелил. Рёв чёрной волной пронёсся по галерее мимо бойцов, и сзади тотчас ударил возвратный грохот разрыва.

Скелет косатки заслоняет чью-то тень. Подойдя к двери, я вижу большую темную фигуру. Узнаю ее очертания, и у меня замедляется пульс. Сердце снова начинает биться быстрее, но уже совсем по другой причине. Я смотрю, как мужчина в моем саду ставит на место наконечники, затем отпираю и распахиваю дверь.

– Назад!.. – заорал Перебатов.

— Не поздновато выпрашивать сладости? — Слова слетают с губ раньше, чем я успеваю обдумать их уместность.

«Панцер» полез навстречу бойцам, будто исполинское насекомое. Здесь, в катакомбах, он был неуместен и невозможен, и бойцов обдало суеверным ужасом, точно к ним из бездны карабкался древний демон. Танк перегородил галерею во всю её ширину. Двигатель рокотал. Гребенчатые траки гусениц скользили на рельсах с пронзительным скрипом; танк трясло и мотало – он покачивал коротким стволом пушки и со скрежетом шаркал крыльями по стенам. Дымила пыль растёртого бетона. Смертоносный «панцер» накатился бы на солдат со всей своей скоростью и мощью и раздавил бы всех всмятку, но ему то и дело приходилось притормаживать, чтобы немного развернуться в тесноте. Зато пулемёт хлестал очередями взахлёб.

Каллум Мюррей ставит последний наконечник на место и поворачивается ко мне:

— Увидел, что у тебя свет горит… Мне показалось, что в саду кто-то есть. Хотел убедиться, что ты в порядке.

Людерс понял, откуда здесь этот танк. Два таких чудовища дремали на платформах поезда, оставленного на станции. Среди людей Зигги был танкист; значит, «вервольфовцы» завели машину и двинулись на врага – на пальбу засады. Расчёт оказался верным: справиться с бронемашиной русским было не под силу. Русским – а вместе с ними и Людерсу – надо было бежать прочь, искать укрытие. Но Людерс оцепенел от гипнотического величия «панцера» – огнедышащего дракона, с которым сражался легендарный Зигфрид. Дракон, что прорывается сквозь подземную тьму, и есть бессмертный дух Германии!..

Я не отвечаю. Какой смысл? В порядке я уже никогда не буду. Потом до нас доносится лошадиное ржание. Чего, конечно, быть не может, потому что здесь никто не держит лошадей.

Володя рванул старика лоцмана за плечо: отступаем!

— Похоже, кто-то крадет твою лошадь. — Надеюсь, что это шутка. Никогда не видела Каллума верхом. Даже сомневаюсь, что на островах найдется достаточно крупная лошадь, чтобы выдержать его вес.

— Я пришел пешком. — Он подходит к изгороди и смотрит на дорогу. Вероятно, лошади не видно, потому что Каллум быстро теряет к ней интерес и возвращается к дому. — Ты в порядке?

Бойцы Перебатова быстро пятились. Никто из них не мог предположить, что в катакомбах потребуется противотанковое ружьё. Орудие «панцера» молчало – сейчас оно было бесполезно, – а пулемёт гулко грохотал, подметая галерею: с высоты борта он простреливал всё пространство железной дороги. Бросить гранату у русских не было никакой возможности – пулемёт держал их на расстоянии. Галерею освещали бегучие вспышки огня: это пули искрили о бетон. Тени солдат мелькали во всполохах света. Солдаты кидались через рельсы от стены к стене, изо всех сил втискивались в плоские ниши запертых боковых коридоров и падали в кюветы, подсечённые или убитые.

Каллум Мюррей не местный. Он шотландец, воевал за острова в звании второго лейтенанта парашютного полка. Уволившись из армии вскоре после победы англичан, купил домик в двух милях от Стэнли. На вопрос, поселился ли он тут навсегда, неизменно отвечал, что еще не принял окончательного решения.

Перебатов заметил, как Женя с вещмешком в руках гибко скользнула вперёд, ближе к танку, и влево – в неглубокую прямоугольную выемку со стальной дверью какого-то прохода. Прижавшись к двери, Женя торопливо вытаскивала из мешка большую конусообразную мину с рукоятью. Перебатов понял: Женя хочет подорвать танк. Пару таких трофейных боеприпасов бойцы захватили для взлома бронестены, о которой говорил Людерс. К броне заряд прикреплялся тремя магнитами на подошве. Перебатов метнулся к Жене.

— Нашли ребенка? — спрашиваю я. Скорее по обязанности, чем потому, что мне действительно интересно.

– Дура, отдай мне! – рявкнул он, впихиваясь рядом с Женей.

В его глазах отражается свет из окна наверху. Днем эти глаза выглядят необычно — результат генетической особенности под названием «гетерохромия радужной оболочки» — правый синий, а левый зеленый. Но при лунном свете это всего лишь слабые блики света.

— Через четыре часа мы возобновляем поиски.

Он бесцеремонно отобрал мину, перехватил поудобнее и, толкая Женю локтем, выкрутил колпачок запала в рукояти. Танк рокотал уже совсем близко.

Ветер доносит до нас далекий звук. Приближается вертолет.

– Не бабское дело «панцеры» жечь!.. – ревниво пробормотал майор.

Громада танка заслонила проём ниши, обдав горячей вонью моторного масла и синтетического бензина. Перебатов подался вперёд, выдернул шнур запала и ткнул заряд «панцеру» в борт под гусеницей – выше обрезиненных двойных катков, рядом с люком для эвакуации экипажа. Клацнули магниты. Мина осталась торчать на боковой броне танка, будто нелепая присоска.

— Скорее всего, с ним всё в порядке. — Я пытаюсь делать вид, что мне не все равно. — Бродил, пока не устал, а потом прилег где-нибудь и заснул. Утром вы его найдете.

Но танк отъехал только на метр и притормозил, выправляясь на рельсах.

— Хотелось бы надеяться, черт возьми… Страсти начинают накаляться. Это главная причина, почему мы снова выходим — чтобы успокоить людей.

Детонация трёхкилограммового кумулятивного заряда, конечно, убивала экипаж танка, но убивала и тех, кто оказался слишком близко. А «панцер» застрял на месте, и бежать из бетонной западни было некуда. Перебатов отчаянно ударил в железную дверь – заперто, сука, заперто! И тогда майор без колебаний повалил Женю и закрыл своим большим телом. И грянул взрыв.

Зачем он это делает? Почему стоит здесь глубокой ночью и делает вид, что мне хоть немного интересно все, что происходит вокруг? Мне нужно вернуться в дом и закрыть дверь. Запереть.

* * *

— Скай что-то говорила о проблемах с пассажирами круизного судна.

Литовцы жили вместе в одной большой комнате. Комендант общежития из почтения к науке выделил им письменный стол. Пакарклис разложил перед собой картонную папку с рукописью Донелайтиса; он бережно переворачивал листы и рассматривал пожухлые строки сквозь увеличительное стекло.

Взгляд Каллума на мгновение перемещается на небо, затем снова возвращается ко мне.

Клиховский в расстёгнутом пальто опустился рядом на стул.

— Это еще мелочи. Вечером сюда прилетели родители Фреда Харпера. Устроили Стопфорду настоящий скандал, обвиняя в том, что два года назад мы слишком рано сдались.

– В старинных бумагах есть чарующая магия, – признался Пакарклис, взволнованно блестя очками. – Я могу сидеть так часами.

— Ничего не поделаешь. Фермеры постоянно теряют овец. Животные застревают в торфе и тонут. Или срываются со скал, и их смывает прилив. Лошади и телята падают в реки. Если они достаточно маленькие, их уносит течение. Время от времени гибнут люди. Ужасно жаль, но ничего не поделаешь. Это не национальный парк. — Я не хотела, чтобы мой тон звучал покровительственно, однако с Каллумом это непросто.

Но Клиховский не мог сидеть часами. Он торопился.

Вертолет «Си кинг» завис прямо над нами, как стрекоза над прудом. Сухой торфяной запах холмов словно прилип к куртке Каллума. Я вспоминаю — как и всякий раз, когда он рядом, — о его росте.

– Повилас, у меня к вам отчаянная просьба, – сказал он. – Вам известно, что я ищу Лигуэт. И я наконец выяснил, в каком бункере он хранится.

— Та штука прямо над нами тоже участвует в поисках? Потому что, если с нее что-нибудь свалится, нам небезопасно здесь стоять.

– Рад за вас, Винцент, – искренне ответил Пакарклис.

Стоять так близко к Каллуму вообще небезопасно.

– Радоваться рано. Русские начали зачистку катакомб. И меня на эту операцию не взяли. Словом, Повилас, мне нужен ваш пропуск в Шведскую цитадель. Через склеп де ля Кава, который вы обнаружили, я смогу попасть в подземелья и без санкции русских.

— Они ждали, пока мы прервем поиски. Давай не будем ему мешать.

Пакарклис распрямился, внимательно глядя на Клиховского.

Убедившись, что мы — не трехлетний мальчик, «Си кинг» летит дальше. Мы с Каллумом снова одни.

– Винцент, я не дам вам свой пропуск. – Пакарклис произнёс это вежливо-строго, будто говорил с капризным ребёнком. – Причина не в том, что нельзя передавать документы, а в том, что в катакомбах скрывается «Вервольф». Вас убьют. Я забочусь о вас как друг, ведь вы спасли мне жизнь. Вы заберёте свой Лигуэт позже, когда военные завершат свои дела. Будьте терпеливее.

— Мне нужно немного поспать. — Я поворачиваюсь, вхожу в дом и запираю дверь. И только оставшись одна, прислоняюсь к ближайшей стене и позволяю себе расслабиться. Ушел ли он? Зачем приходил?

Клиховский смотрел на литовца как на врага. Пакарклис не понимал ситуации. Гауляйтер может сбежать от облавы на субмарине, прихватив с собой и Лигуэт. При обороне «вервольфовцы» могут взорвать что-нибудь и завалить склад с ящиками доктора Хаберлянда. Наконец, сами русские могут передумать и присвоить историческую реликвию как трофей.

Наверху Куини продолжает храпеть. Я выключаю свет и подкрадываюсь к окну. Каллум отворачивается, как будто ждал, пока у меня погаснет свет. Затем пересекает сад и перешагивает через низкий штакетник.

– Я могу переубедить вас, Повилас? – сухо спросил Клиховский.

Отсюда до его дома четыре мили, если идти обычной дорогой. Но, судя по всему, Каллум выбрал другой путь.

– Это исключено.

Примерно год назад я засиделась допоздна и случайно увидела, что он идет мимо. И, повинуясь импульсу, который мне не хочется объяснять, последовала за ним. Увидела, как он свернул с дороги, подошел к высокому забору из колючей проволоки, отвел в сторону три витка и проскользнул внутрь, на минное поле.

Клиховский вышел из комнаты Пакарклиса, но далеко не ушёл. Он встал в конце коридора у окна, не теряя дверь литовцев из вида. Изредка в коридоре появлялись жильцы – солдаты и офицеры. Время текло невыносимо тягостно. Клиховский ждал. За открытым окном чирикали птицы, слышались голоса прохожих, кваканье автомобильных клаксонов, гудки кораблей в проливе. С лестницы вывернул Юозас Юргинис, коллега Пакарклиса; он направился по коридору к своей комнате, не обратив внимания на человека возле окна.

Минное поле?

На островах есть несколько минных полей, в основном на побережье — их оставила аргентинская армия во время вторжения. По самым скромным оценкам, в торфе и песке спрятано около тринадцати тысяч готовых взорваться зарядов. Нам говорят, что когда-нибудь мины обезвредят. А пока, с учетом того, что минные поля занимают лишь 16 процентов неиспользованных земель, их просто огородили.

Я подождала, пока Каллум исчезнет во тьме, а затем подошла к ограждению. Три витка колючей проволоки, которые он отодвинул, были разрезаны. Каллум согнул маленькие крючки, чтобы возвращать их на место. Он проделал собственный тайный проход на поле, которое и через десять лет после конфликта изобиловало смертельно опасными ловушками. Каждый шаг по этому полю мог стать последним.

Теперь я смотрю из окна на пустую дорогу у дома и гадаю, идет ли он снова туда, на минное поле, чтобы выяснить, не собирается ли судьба положить всему этому конец прямо сейчас, этой ночью.

И понимаю, что у меня проблемы.

Забираюсь в кровать, которая кажется необычно большой и пустой, даже несмотря на то, что лучшее место на ней занимает собака. Для меня ночь — самое тяжелое время суток, когда не остается ничего, кроме как думать о том, что я потеряла. Сон всегда приходит не скоро.

Иногда, в состоянии между сном и явью, я чувствую, как мальчики забираются в постель и ложатся рядом. Когда это происходит, я лежу неподвижно, погружаясь в их присутствие, наслаждаясь прикосновениями их гладкой кожи, вдыхая запах их волос, чувствуя, как их маленькие руки обнимают меня. Наутро после таких снов я просыпаюсь в облаке неподдельного счастья, неожиданного и обескураживающего. Так не похожего на почти невыносимую тоску, которая приходит ему на смену.

Не приходите сегодня, мальчики. Я не уверена, что у меня остались на это силы. Дайте мне покой, хотя бы раз.

4

— Кто-нибудь слышал губернатора по первому каналу радио? — спрашивает Брайан, когда я появляюсь на работе, которую всегда считала семейным бизнесом.

У дедушки Гроба было несколько дочерей, каждая из которых получилась по-своему такой же упорной и кровожадной, как он. И один сын, ставший самым большим разочарованием в его жизни. Мой отец основал благотворительный траст «Сохранение Фолклендов», цель которого состоит в сохранении дикой природы островов для будущих поколений. Честно говоря, я не думаю, что это был личный вызов дедушке, но мистер Гроб-старший всегда воспринимал поступок сына именно так.

Брайан — орнитолог, и отец нанял его лет двадцать назад. Ему уже под шестьдесят, но он по-прежнему карабкается вверх-вниз по скалам, разыскивая гнезда и окольцовывая птенцов, хотя для этого занятия ему неплохо бы сбросить лет десять возраста и килограммов двадцать жира. Когда-нибудь его остывшее изуродованное тело найдут у подножья утеса. Если кому-то и суждено умереть на работе, так это Брайану.

Его объемистая задница, как всегда, расплылась по моему столу. Я уже клялась себе, что однажды приду пораньше и намажу крышку стола суперклеем.

— Вряд ли ему есть что добавить. — Сьюзен на кухне гремит кофейными кружками.

— Корпоративная пропаганда, — замечает Пит, наш студент в академическом отпуске. — Никому и в голову не приходит никакое другое объяснение, кроме того, что ребенок просто заблудился.

— А что еще могло произойти? — Брайан ерзает на столе. — Это же очевидно.

Шеф прочищает горло. Джон Уилкок — маленький крепкий мужчина с темными волосами, землистым лицом и тонкими черными усиками, которые он носит последние два десятка лет. Мы с ним считаем себя дальними родственниками — возможно, через браки, заключенные пару поколений назад, — но выяснить точную степень родства так и не удосужились.

— Кэт, наши планы изменились. — Джон редко дает себе труд пожелать мне доброго утра, что меня вполне устраивает — не люблю светских разговоров. — Твоя группа хочет присоединиться к поискам. Я сказал, что ты отвезешь их туда. Будешь руководить.

Изначальный план состоял в том, что я буду сопровождать группу туристов в экскурсии на Джордж и Баррен, два маленьких острова с богатой природой, у южного берега Восточного Фолкленда. Двух обитателей островов из числа людей, тетю Джейни и ее мужа Митчелла, тоже можно считать туристическими достопримечательностями. Джейни — единственная из моих знакомых, кому удалось вырастить птенца пингвина. Она нашла Эшли, когда та пыталась согреться на углях костра, а последние пятнадцать лет потратила на то, чтобы научить птицу сидеть и просить еду, а также съезжать на животе с крыши сарая для стрижки овец и таскать кусочки рыбы из карманов.

— Люди хотят помочь. — По выражению моего лица Сьюзен видит, что я не в восторге от этой идеи. — Им неловко развлекаться, когда ребенок там один.

— Будем надеяться, что один, — вставляет Пит.

— Умеешь ты успокоить, Пит. — Еще нет половины девятого утра, а Джон уже нервничает. — Не вставай, Брайан, у нас действительно нет времени.

— Если эти люди хотят отказаться от экскурсии, мы должны их сопровождать.

Я беру телефон и сообщаю тете Джейни, что сегодня утром выпечка не потребуется. В ее ответе я насчитываю четыре ругательства, что не слишком много по ее меркам.

— Я уже достала этот проклятый костюм ведьмы с чердака.

— Как будто кто-то заметит разницу… Кроме того, Хэллоуин был вчера. — Я прерываю ее ворчание, отключив телефон.

— Ты должна встретиться с ними у полицейского участка. — Сьюзен обожает указывать, что мне делать. — В девять все руководители групп поиска получают указания уполномоченного офицера полиции.

Наконец задница приходит в движение, и вот уже Брайан стоит перед моим столом и почесывает части тела, о которых я предпочитаю не думать.

— Мне предложить туристам вернуть деньги? — Я говорю это только для того, чтобы позлить Джона.

— Нет, черт возьми. Это была их идея, а не моя.

* * *

Ветер колышет нашу коллекцию флагов и остатки украшений к Хэллоуину. Спокойствия прошедшей ночи как не бывало. По дороге к полицейскому участку я обгоняю людей, идущих туда же. Вижу и лица, знакомые с детства, и совсем чужие. Замечаю самодельные плакаты на заборах и, сбросив скорость, успеваю разглядеть, что это увеличенные фотографии двух мальчиков, пропавших ранее. «Все еще не найденных», как написано на плакатах. Арчи не удостоится такого внимания.

Пластиковый скелет, сорванный ветром, катится по дороге перед машиной. Это вряд ли можно считать добрым знаком.

Рядом с полицейским участком осталось всего одно свободное место.

— Кэтрин!

Повернувшись на голос, вижу высокую фигуру в плаще с хлопающими полами и красном развевающемся шарфе, которая быстро приближается. Рука в красной перчатке энергично машет, призывая подождать, и я чувствую, как сердце мое замирает. Это один из немногих людей, от которых не получилось отделаться за последние три года. Один из немногих, кто не отступит.

— Я с тобой, ладно, дорогуша? — Мел тяжело дышит. — Эти сапоги стоят целое состояние, и я не собираюсь топить их в торфяном болоте. Плевать, сколько там потерявшихся детей, — я ни на шаг не отступлю от того, кто знает, что делает.

Мела по праву считают одним первых франтов острова, и он тратит кучу денег, выписывая одежду из столиц Европы и Южной Америки. Я смотрю на его новые, безукоризненно чистые резиновые сапоги.

— Они розовые.

Он шутливо хлопает меня по плечу:

— Знаю. В наше время можно купить даже розовые «Хантеры». О чем еще мечтать девушке?

Я часто думаю: если меня что-то и рассмешит, то это будут слова Мела. Мел нисколько не похож на девушку — сто девяносто сантиметров роста, девяносто килограммов веса и необыкновенно большой, как мне говорили, пенис. Он даже не трансвестит. Его одежда, всегда безупречного покроя и очень яркая, явно сшита для мужчины.

Он шеф-повар таверны «Глоуб» здесь, в Стэнли. Два вечера в неделю Мел покидает свою кухню и возглавляет любителей попеть под аккомпанемент фортепиано. После семи вечера в таверну не протолкнуться — в буквальном смысле.

— Дорогуша, я поплетусь рядом с твоей машиной, а ты будешь внутри. — Он с наслаждением выговаривает слово «поплетусь», перекатывая его во рту, словно пахучую мяту. — Только поторопись. А то этот ужасный ветер сдует со шлюхи все ее шмотки. — Он прислоняется к дверце машины в позе проститутки, ожидающей клиентов.

Толпа людей на парковке увеличилась; руководит всем, похоже, констебль Скай. Она была еще бледнее, чем обычно. Волосы у нее спутались, и мне даже кажется, что она спала прямо в мундире. Я помню ее ребенком. Всегда грязную, с разбитыми коленками, в рваной одежде — девочку с мороженым в волосах или пятнами от шоколада на рубашке. Подходя к двери, слышу, как она пытается убедить толпу разбиться на группы по десять человек, выбрать лидера и убедиться, что у них есть транспорт.

Мое внимание привлекает гомон звонких голосов, и, повернувшись, я вижу компанию школьников. Сердце замирает — прямо там, в первом ряду, идет Кристофер Гримвуд, лучший друга Нэда.

Он вырос. Сильно вытянулся за то время, что я его не видела. Теперь его голова, наверное, достает мне до плеча. Лицо тоже изменилось, почти утратив детскую округлость. Подбородок удлинился, на носу появилась заметная горбинка. Боль накатывает неудержимой волной.

В моем сознании — и в сердце — Нэду по-прежнему восемь. В этом возрасте я его потеряла. У него такие же круглые колени и пухлые руки, а детский жирок вокруг шеи образует двойной подбородок. А теперь в Кристофере, неуклюжем долговязом мальчике, который вот-вот навсегда расстанется с детством, я вижу Нэда, каким он был бы сегодня. На гладкой коже могли появиться первые признаки прыщей, и он стал бы похож на моржа с болячками на голове. Он доставал бы меня, переполненный тестостероном, сущий дьявол, делал бы мою жизнь почти невыносимой — и от тоски по нему я готова расплакаться.

Разумеется, я сдерживаюсь. У меня было три года, чтобы научиться делать вид, что всё в порядке. В полицейском участке я нахожу свое имя в списке, висящем над столом, и меня направляют в комнату для совещаний.

* * *

Наша группа состоит из десяти человек. Трое из них в военной форме, а двое в полицейских мундирах, причем один из них — главный полицейский начальник на острове.

Это высокий мужчина, движения которого точны и скупы. Для меня он навсегда Стопфорд, Боб, старший суперинтендант, потому что именно так он представляется при знакомстве. Этот человек, прочитавший несколько книг и посмотревший несколько документальных фильмов, ухитряется убедить самого себя и часть окружающих, что он умнее, чем кажется.

Кофе из кувшина на столе наливает старший преподаватель школы, мужчина по имени Саймон Сэвидж, который стал кем-то вроде героя в том, что полушутя называют «фолклендским Сопротивлением». В самом начале аргентинской оккупации, когда жители островов ждали прибытия британских сил специального назначения, Саймон с помощью запрещенного оккупантами радиопередатчика связался с военными и информировал их о передвижениях аргентинцев на суше. Он был старшим преподавателем и в то время, когда я училась в школе. Такое впечатление, что эту должность Саймон занимал всегда. Его сын Джон — главный детектив на островах.

Свободных мест нет, но я слышу звук скребущих по полу ножек стула и вижу бывшего мужа, который встает со своего места. С тех пор как мы виделись в последний раз, в его волосах прибавилось седины и он похудел.

— Садись сюда, Кэтрин. — Он держит спинку стула, готовый придвинуть его к столу, когда я сяду. Бен всегда очень внимателен ко мне — и на публике, и наедине. Откровенно говоря, мне это не очень нравится, поскольку выглядит покровительственно, но возражения могут быть восприняты так, словно я злюсь на него и жалею о разводе. Бен не виноват, что наш брак распался. Это вина Рейчел.

И, наверное, моя, если быть честной.

Поэтому я сажусь и делаю вид, что не замечаю, как его руки остаются на спинке стула. Напротив нас начальник пожарной службы разговаривает с Робертом Дунканом, владельцем местной радиостанции и еженедельной газеты «Пингвин ньюс».

Ему чуть за семьдесят, но его энергии позавидует и пятидесятилетний. Высокий и худой как жердь. Густые белые волосы, окружающие его голову, похожи на гриву старого льва. У него седые усы и седая козлиная бородка.

Его тоже считают одной из главных фигур Сопротивления: он продолжал радиовещание, когда прибыли аргентинские солдаты, демонстративно транслируя патриотические песни. Альбом «Лондон вызывает» группы «Клэш» звучал по радио, когда аргентинский командир вел свой взвод к зданию радиостанции. Входная дверь разлетелась под аргентинскими сапогами под «Секс пистолс», поющих «Боже, храни королеву». Роб не выключал трансляцию все время, пока спорил с южноамериканскими солдатами, которые пришли закрывать радиостанцию. Время его не смягчило. Сомневаюсь, что на островах найдется человек, которого бы больше ругали или любили, чем Роба Дункана. Кроме того, он — отец Рейчел.

Затем мне приходит в голову, что здесь может появиться и сама Рейчел. Это будет слишком. Я не могу находиться с ней в одной комнате. Уже собираюсь встать, как вдруг вижу два глаза разного цвета, смотрящие на меня из угла. Каллум не спал. Его песочные волосы неплохо бы вымыть, а по смеси каштановых, рыжих и светлых волосков в бороде я вычисляю, что он не брился около тридцати шести часов. У меня такое чувство, что, если я уйду, он последует за мной. И Бен тоже.

Дверь закрывается, и слово берет Стопфорд, Боб, старший суперинтендант. Слева от него стоит майор Вутон, офицер по связям с гражданскими службами. Мы будем свидетелями уже ставшего привычным соперничества: Стопфорд будет претендовать на власть, а Вутон — на компетентность.

— Максимальное расстояние, на которое ребенок в таком возрасте может удалиться за восемнадцать часов, мы оцениваем в десять миль. — Стопфорд делает шаг в сторону, и я вижу на стене за его спиной большую карту Восточного Фолкленда. Кто-то нарисовал на ней красную окружность с центром в точке на ферме Эстансия, где в последний раз видели пропавшего. Больший сектор этой окружности захватывает океан.

— Майор Вутон возьмет взвод и начнет вот отсюда, — Стопфорд указывает в центр окружности. — Его люди будут двигаться к периметру. Остальные начнут снаружи — разумеется, учитывая пляжи — и будут продвигаться внутрь.

— Мы исключаем возможность, что он ушел не сам? — Каллум по-прежнему остается в углу комнаты. — Судя по тому, что говорила мне Скай, в этом районе были другие машины.

— Все они местные. — Стопфорд не смотрит на Каллума. — Мы опросили всех, кто имеет к этому отношение. Мальчика никто не видел.

Старший суперинтендант объясняет, что для завершения поисков потребуется от четырех до пяти часов.

— А что тут делают школьники? — вновь подает голос Каллум. — Зачем нужно, чтобы вокруг бегали взбудораженные дети? В конце концов потеряется еще один.

— Боже упаси. Дети будут прочесывать пляжи. Только старшие. Одиннадцать лет и старше. — Стопфорд кивком указывает на меня. — Ими будет руководить Брайан, коллега Кэтрин. Они все время будут под присмотром кого-то из взрослых. Многие матери также согласились прийти.

Вот где будет Рейчел. На берегу, присматривать за Кристофером. Я вдвойне рада, что к поискам не привлекают младших детей. Хватит мне и того, что я видела Кристофера. Увидеть Майкла, которому теперь восемь — столько же, сколько было Нэду и было бы Киту, — это слишком.

— Бен? — Стопфорд смотрит прямо на моего бывшего мужа. — Хотите что-то добавить?

— У нас есть дежурная машина «Скорой помощи», и миссис Уэст, мама Арчи, будет при ней, так чтобы мы всегда знали, где она. — Бен прочищает горло, затем продолжает: — Когда мы его найдем, он будет замерзшим и голодным. Его нужно согреть, дать немного воды, но не кормить. Если он ранен, не пытайтесь его перемещать. Просто оставайтесь с ним и дождитесь меня или кого-нибудь из моих коллег. Вот так.

— Хорошо. — Стопфорд хлопает в ладоши: — За дело.

Когда все выходят, оптимистичная картина, нарисованная Стопфордом, выглядит такой хлипкой, что может рассеяться даже от слабого ветерка. Все это уже было. Дважды. Люди рассаживаются по внедорожникам, лошадям и квадроциклам, чтобы обследовать местность, убеждая себя, что быстро найдут мальчика. Что ничего особенного не случилось.

— Можно поехать с тобой, Кэтрин? — Бен нагоняет меня, когда я иду к выходу. Я не могу придумать убедительной причины для отказа, хотя очень хорошо знаю, что он ничего не делает просто так.

Мы выстраиваемся колонной. В моей группе только туристы, кроме Мела, Бена и меня, но выглядят они физически крепкими и одеты соответственно: в туристических ботинках и непромокаемых плащах. В данный момент меня больше всего беспокоит парень за рулем арендованного автомобиля, который едет прямо за мной, — дорога скоро закончится.

Вести машину по пересеченной местности нелегко. Даже люди, прожившие здесь всю жизнь, застревают при попытке переправиться через реку, преодолеть каменную россыпь или подняться на крутой склон. Если придется останавливаться и вытягивать его из ловушки, то не было смысла отказываться от поездки к пингвинам. Я уже проинструктировала парня: не слишком приближаться ко мне, чтобы иметь возможность резко ускоряться и тормозить, повторяя мои действия, глубокие овраги преодолевать по диагонали, не держать ногу на сцеплении и при необходимости использовать блокировку дифференциала[11]. Он также должен следить за резким изменением цвета растительности, что обычно указывает на топкий грунт. Парень кивал и выглядел скорее взволнованным, чем раздраженным, и я посчитала это хорошим знаком.

На границе Стэнли мы проезжаем мимо машины «Скорой помощи», и я замечаю мать Арчи, которая собирается сесть на пассажирское сиденье. Она поворачивает голову и смотрит, как мы проезжаем мимо.

— Мне говорили, что вы руководите группой медиков, — обращается к Бену одна из женщин. — Разве вы не должны быть со «Скорой помощью»?

— Пока ребенка не нашли, для «Скорой помощи» нет работы. — На лице Бена, обращенном к женщине, профессиональная улыбка. Он всегда умел обращаться с пациентами, а его смуглое лицо по-прежнему внушает доверие большинству людей. — До тех пор от меня больше пользы в поисковой команде.

Гости острова поражены, как быстро исчезли какие-либо признаки цивилизации. Несколько сотен человек, живущих за пределами Стэнли, разбросаны по территории размером с Уэльс, и большая часть этой территории состоит из маленьких островов. Покидая Стэнли, вы попадаете в пустынную, почти первозданную местность — без дорог, почти без деревьев или кустарников, где присутствие человека практически незаметно. Редкие поселения за пределами Стэнли — это отдельно стоящие жилые дома в окружении хозяйственных построек и брошенной, ржавеющей техники.

В нескольких милях от города колонна разделяется. Часть машин продолжает двадцатимильное путешествие к Эстансии. Мы же, следуя полученным указаниям, съезжаем с дороги и направляемся на запад. Машина тут же начинает подпрыгивать и раскачиваться.

— Черт, это как пытаться трахнуть кого-то в девятибалльный шторм. — Сидящий рядом со мной Мел вцепляется в пассажирское сиденье.

Сзади гробовое молчание. В зеркале заднего вида я ловлю взгляд Бена. Он криво улыбается. Мы оба уже слышали эту шутку.

— Зачем здесь так много солдат? — Голос с явным валлийским акцентом принадлежит одной из женщин.

— На Фолклендских остовах размещен постоянный гарнизон численностью две тысячи человек, — объясняет сидящий рядом мужчина. — Примерно один солдат на одного жителя. На тот невероятный случай, если аргентинцы вернутся.

Какое-то время все молчат. Во время войны я училась на последнем курсе университета. Бен работал в британских больницах. Мел наблюдал все это, находясь в относительной безопасности на «Норланде» — гражданском судне, которое перевозило в район конфликта парашютный полк. Никто из нас не считает себя вправе рассказывать о том, какими были семьдесят четыре дня оккупации для жителей острова. Кроме того, островитяне — в лучших традициях телесериала «Башни Фолти»[12] — не любят вспоминать о войне. Возможно, мы считаем, что уже обсудили всё, что хотели. Неважно, по какой причине, но мы просто об этом не говорим.

— На то, чтобы вы чувствовали себя в безопасности, тратится много британских налогов, — замечает один из мужчин.

— А вы когда-нибудь просыпались утром, чтобы увидеть, как по главной улице вашего города идет армия захватчиков, дорогуша? — Мел, конечно, не местный, но такого терпеть не станет. — А под домашним арестом были? Комендантский час соблюдали? Вас не запирали вместе с пятьюдесятью другими людьми в местном клубе, где всего один действующий туалет?

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, мой милый, что «добрые аргентинцы», которые считают эти острова своими, находятся в трехстах милях отсюда. А до Британии восемь тысяч миль, и у нынешнего премьер-министра нет железных яиц, как у Маргарет Тэтчер. — Мел не отводит взгляд.

— В таком случае, если у вас на одного гражданского приходится один военный, как могло случиться, что пропадает уже третий ребенок?

— Держитесь крепче.

Я направляю машину в овраг. Сзади кто-то охает, Мел чертыхается вполголоса, но мы выбираемся наверх по противоположному склону и продолжаем путь. Каллум, машина которого едет перед нами, исчезает в глубокой впадине, и в воздух взлетает пара потревоженных птиц.

— Патагонские казарки, — говорю я, потому что люди из моей группы заплатили деньги и должны получить что-то взамен. — Самец чисто белый, и его легко заметить. У самки характерные черно-белые полосы на грудке. Обычно они гнездятся на берегу, но в этой впадине пресноводный пруд… Почти приехали — держитесь покрепче.

Выбравшись из впадины, я останавливаю машину. Спрыгиваю на землю и чувствую под ногами голый камень, но затем мы двигаемся на запад, и почва становится болотистой. Каллум со своей группой едет дальше.

Я не раз бывала в этой местности. Пробиралась через болото по каменным россыпям между пучков травы. И каждый раз я кого-то ищу, обычно гораздо меньшего размера, умеющего гораздо лучше маскироваться и избегать хищников, чем человеческий детеныш. Если мальчик здесь, он станет легкой добычей. Я оглядываюсь в поисках цветового пятна, выделяющегося на общем фоне, движения, которое не спишешь на ветер, или едва слышимого шороха, свидетельствующего о панике.

Я веду свою группу по родной земле, дикой и открытой ветрам, и думаю о матери, мимо которой мы проезжали. Когда Нэду было пятнадцать месяцев, я потеряла его на несколько минут. Мы были на пляже. Я пошла к воде, чтобы посмотреть, нет ли там нефтяного пятна, и оставила Нэда выше береговой линии, среди дюн. Оглянувшись, я увидела, что он исчез.

Невозможно описать ужас, который я тогда испытала, — это было самое худшее, что случалось со мной в жизни. Я полностью утратила способность думать и логически рассуждать. Вернулась на то место, где оставила сына, долго звала его, потом побежала в заросли и нашла его там. Он полз за птенцом баклана, наблюдая, как тот прыгает в траве.

— Кэтрин, ты в порядке? — Бен подошел ко мне и смотрит с явным беспокойством. Я вся взмокла, несмотря на ветер, и слишком часто дышу. Киваю, но еще до конца не освободилась от печальных воспоминаний. Потому что происшествие в дюнах не было худшим происшествием в жизни, вовсе нет. Худшее пришло потом, когда я в открытом море услышала голос мужа из рации на лодке:

«Произошел несчастный случай. Машина Рейчел свалилась со скалы рядом с домом. Она оставила Нэда и Кита одних в машине. Бог знает почему. Наверное, ручник был неисправен. Или кто-то из мальчиков дернул за него. Никто не знает. Их везут в больницу. Возвращайся как можно скорее».

Когда я немного пришла в себя и способность размышлять вернулась, я поняла, что, когда Бен связался со мной, он уже знал, что мальчики мертвы. А как иначе? Он был там, рядом с домом, когда их вытаскивали из воды. Оба умерли мгновенно, а Бен — врач и понимает, когда человек мертв. Просто он не осмелился сказать мне. Побоялся того, что я могу натворить, получив эту ужасную весть, — в открытом море, в двух часах хода от берега. Подумал, что в отчаянии я могу совершить что-то страшное, погублю и свою жизнь, а этим рисковать он не хотел. Ведь я была на седьмом месяце беременности…

— Что ты делаешь в четверг? С тобой кто-то будет?

— Не беспокойся. — Я упрямо смотрю вперед. Нельзя допустить, чтобы Бен заподозрил, что на четверг у меня есть какие-то планы. И особенно, что я собираюсь убить свою бывшую лучшую подругу. — Прошло три года. Жизнь продолжается.

— Я продолжаю жить. — Лица Бена я не вижу, но знаю, что он близко. Его голос звучит совсем тихо и слышен только мне. — Я нашел способ справиться с этим. Ты — нет, любимая.

Я не останавливаюсь, но слышу долгий, печальный вздох:

И наконец Клиховский дождался. Пакарклис ещё аккуратно прикрывал дверь, а Клиховский уже скользнул за угол на лестницу. Пакарклис не спеша, по-профессорски степенно прошествовал мимо лестницы к уборной. За спиной литовца Клиховский бросился в его комнату.

— Ты мне все еще не безразлична, Кэтрин.

— Я слышал, морские слоны могут быть агрессивными. — Слава богу, нас догнал Мел. — Если парень на них наткнулся, шансов у него никаких, да? Или на морских львов.

Юргинис сидел на койке и подкачивал примус на тумбочке, на конфорке примуса стоял закопчённый эмалированный чайник.

— Возможно. — Я оглядываюсь, чтобы убедиться, что остальные нас не слышат. — Но если ребенок пошел в эту сторону, беспокоиться не о чем. Так далеко от берега они заходят крайне редко.

Юргинис улыбнулся:

— А птицы? Они могут напасть на трехлетнего малыша?

– Здравствуйте, Винцент. Товарищ Пакарклис отлучился на минуту…

Приходится признать, что такое возможно. Известно, что поморники нападают на людей. В период гнездования местные жители и туристы приближаются к местам их обитания только с большой палкой в руке.

– Ничего, – ответил Клиховский.

— Если честно, это зависит от того, насколько они голодны, но в это время года еды здесь хватает. — Я пытаюсь ободряюще улыбнуться. Мел — милый парень, и нет смысла его расстраивать. — Вероятно, нам не нужно волноваться, что его насмерть заклевали птицы.

Он шагнул к столу, на котором лежала рукопись Донелайтиса, захлопнул картонную папку с листами, быстро сунул её себе на грудь под пальто и тотчас отступил обратно к двери. Юргинис ничего не успел сообразить.

— Всё в порядке, Кэтрин? — Это голос Каллума по радио. Я вижу его вдали, потому что он находится чуть выше нас, и вдруг понимаю, что моя группа почти остановилась. Поднимаю руку, демонстрируя, что у нас всё в порядке. Он отворачивается, не ответив мне, и его группа продолжает движение. Я следую его примеру.

– Передайте Повиласу, что мы встретимся на мосту Гинденбурга. Без всякого промедления. Или его рукопись полетит в канал.

— Хочу у тебя кое-что спросить, дорогуша. Как ты думаешь, я зря трачу время? — У Мела на плече висит свернутая веревка, похожая на лассо ковбоя.

Клиховский выскочил из комнаты.

— Пытаясь не запачкать сапоги? Почти наверняка.

Щурясь на солнце, он прогуливался вдоль чугунной ограды моста. Через проезжую часть тянулись тени фонарных столбов. На канале плавучий кран ЭПРОНа поднимал затонувшую баржу: тарахтел движок, лязгали цепи, что-то кричали такелажники. Над пришвартованным сторожевиком носились чайки.

— С лейтенантом Мюрреем. — Мел преувеличенно вздыхает прямо мне в ухо. — С этим большим, роскошным, рыжим парнем. Я приехал на этот богом забытый обломок скалы только ради него.

Пакарклис почти задыхался от быстрой ходьбы. Кашляя, он вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенный листок пропуска и молча протянул Клиховскому. Клиховский проверил пропуск и достал папку с рукописью.

Это кажется неправдоподобным, но Мел и Каллум познакомились на борту «Норланда», когда Мел был старшим стюардом. По словам Каллума, среди солдат преобладали гомофобные настроения, и поначалу они были враждебно настроены к Мелу, но его добродушие, профессионализм и блестящая игра на пианино покорили всех. К тому времени, когда они прибыли сюда, он практически превратился в талисман полка.

– Вы действительно могли бросить её в канал? – спросил Пакарклис.

— По правде говоря, я думаю, что ты не в его вкусе, приятель. — Напряженный голос Бена заставляет даже Мела остановиться и умолкнуть.

– Лучше не думать о том, на что ты способен, – ответил Клиховский.

— Перед нами болото, — сообщаю я группе. — Шириной метров тридцать, так что дальше двигаемся гуськом.

Он не собирался оправдываться. Он вообще не испытывал вины.

Одна из женщин нервно смотрит на густую поросль папоротника и бледной травы, на темную землю под ними.

— Что, если он провалился в болото? — спрашивает она. — Он может быть прямо на дне. А мы пройдем мимо.

– Вы не учёный, а варвар, – сказал Пакарклис.

— Мы еще не добрались до того места, где он пропал, — говорю я. — Маловероятно, что он ушел так далеко.

Клиховский пожал плечами, развернулся и зашагал прочь.

— Но это уже третий пропавший ребенок. Должно быть, у вас возникают вопросы?

Через минуту он был уже у ворот Шведской цитадели. Молодой матрос в форменке, тельняшке и бескозырке очень внимательно прочитал и пропуск, и командировочное удостоверение, и временное удостоверение личности на имя Пауля Бадштубера, оформленное Луданной в комендатуре.

Я не пытаюсь скрыть вздох, но меня опережает Бен:

— Представьте, что ребенок пропадает на острове Барри, и у нас нет оснований предполагать, что произошло что-то более ужасное, чем падение в море.

Она слушает, польщенная его вниманием.

– Немец? – с презрением спросил матрос. – А где остальные учёные?

— Через год на острове Рил пропадает другой ребенок, — продолжает Бен. — Не обязательно связывать эти два исчезновения. Просто похожие расстояния и временные интервалы. Затем проходит еще год, и пропадает еще один ребенок, чуть младше первых двух, но вы же надеетесь его найти. Вы ведь не будете кричать о серийных убийцах и педофилах — вот и мы этого не делаем.

Похоже, женщина удовлетворена ответом. По крайней мере, на какое-то время она умолкает. Разумеется, Бен изложил наиболее благоприятный сценарий, при котором ребенка скоро найдут, а единственными последствиями приключения будут волчий аппетит и несколько синяков. Но это не объясняет, почему вчерашние поиски закончились неудачей.

Клиховский с трудом подбирал русские слова:

Радио снова оживает. Я прошу тишины, и все подходят ближе. Группа Каллума на некотором удалении от нас тоже собирается вокруг него. Сердце начинает биться чуть быстрее. Женщина из моей группы подает голос, но ее тут же просят замолчать. Каллум снова поворачивается в мою сторону. Я смотрю на него, думая о том, насколько легче это делать, когда нас разделяет такое расстояние и нет опасности встретиться с ним взглядом. Потом я вижу, что Бен наблюдает за мной.

– Я сейчас один. Всем другая работа. Мне малый срок. Взять себе фонарь.

По радио сообщают о мухах и большом количестве личинок.

– Иди, – дозволил матрос. – Фонарь в каптёрке выдадут.

— О боже, — говорит дама из Уэльса. — Они его нашли.

…Из разрушенного трансепта кирхи всё так же торчал хвост русского самолёта. Клиховский прошёл под ним, как под огромным распятием. Пустые окна храма. Пролом в стене. В нартексе – знакомая лестница в подвал. В подвале – треснувшие арочные своды и груды обломков. Смрад разложения. Освещая себе путь, Клиховский карабкался по кирпичным глыбам и вскоре увидел частично расчищенное пространство и плоскую горловину колодца.

Высокие ступени круто вели вниз. Узкий лаз заканчивался в подземной часовне – в усыпальнице коменданта де ля Кава. Клиховский обвёл помещение фонарём. Склеп повторял часовню Святой Анны в замке Мальборка, гробницу магистров: такой же звёздчатый свод с нервюрами и готические проёмы окон, только наглухо закрытые кирпичной кладкой. Похоже, Пьер де ля Кав воображал себя магистром, хотя его склеп был вдвое меньше часовни.

5

А пол в склепе оказался новым – бетонным. В него вмуровали стальную раму. На крышке люка было написано «ZIF-2». Этим проходом в подземный комплекс «ZIF» и воспользовался фон Дитц при первом визите к Людерсам. Клиховский поднял крышку. Короткая шахта и стальные скобы.

Дама из Уэльса поторопилась сделать очевидный, но неверный вывод. Я качаю головой, посылая свое, личное, сообщение мужчине на склоне холма.

— Это не может быть Арчи. — Я передаю рацию Мелу и повышаю голос, обращаясь к группе: — Личинки могут вылупиться через двадцать четыре часа, но для этого должно быть теплее, чем ночью на Фолклендах, даже в конце весны. Арчи должен был умереть до того, как пропал. Но даже в этом случае…

Клиховский шёл по узкому бетонному тоннелю. Лужи конденсата, холод, тишина и ощущение смерти. Клиховский думал о фон Дитце и Мариенбурге пятнадцатого века. Фон Дитц – это Хубберт Роттенбахский. А проход «ZIF-2» начинается в ложном склепе Пьера де ля Кава, как тайный лаз из Мариенбурга начинался в ложной могиле проклятого магистра Валленроде. Вряд ли немцы, строившие комплекс «ZIF», подозревали о таком удивительном совпадении. События и явления двух эпох были зарифмованы историей, а не людьми. Тут действовала более мощная сила, нежели жалкий человеческий замысел.

Мел хлопает меня по плечу и одобрительно выставляет большие пальцы вверх.

— Мертвая овца, — говорит он. — Я попросил доставить ее в «Глоуб», вечером приготовлю на ужин.

Яснее всего эта сила проявлялась под землёй, потому что под землёй не существует времени. Здесь вечность. Здесь мир мёртвых, ибо живым человек бывает лишь на краткий срок, а мёртвым – уже навсегда. Здесь одержимые из «Вервольфа» превращаются в бесстрашных анастифонтов. И здесь стираются случайные черты, обнажая главное, оставляя суть. Вечность не ведает разницы между Хуббертом и фон Дитцем: они – одно и то же. Он, Винцент Клиховский, и его предок Каетан здесь тоже едины. Здесь Эрих Кох – магистр. Девочка Хельга – суккуб. Капитан Луданная – Ульрих Червонка. А русский солдат Володя, конечно, армариус Рето фон Тиендорф, полюбивший демона.

* * *

Спасая Сигельду от казни, Рето открыл ворота замка врагам и Каетану. Но почему Каетан не забрал Лигуэт у влюблённого Рето? Потому что помешал Червонка, а Рето прозрел и передал Лигуэт магистру.

Мы его не находим. К двум часам дня местность прочесана дважды. Его здесь нет.

Что же происходит у него, у Винцента? Володя, подобно Рето, спасая Хельгу, открыл русским дверь в катакомбы – отыскал проход в кирхе «Мария Морская Звезда». А Женя помешала Винценту, как Червонка помешал Каетану. Но Винцент переиграл Женю: пробрался через другую кирху, через ложный склеп коменданта де ля Кава. И что его ожидает под землёй?

В полицейском участке нас кормят, и все набрасываются на еду. Мел буквально прилип к Каллуму. Я держусь в стороне, намереваясь уйти. Через несколько минут руководителей групп собирают в отдельной комнате.

Если история жаждет замкнуть кольцо, то в катакомбах у Володи должно что-то случится с Хельгой. Володя должен увидеть её другими глазами, как Рето увидел Сигельду дьяволицей, и должен отдать меч Эриху Коху, как Рето отдал меч магистру. Наверное, Грегор Людерс и Зигги Киперт нужны истории как раз для этого поворота. С их помощью история вернётся на свой роковой круг, и род Клиховских опять лишится Лигуэта. Но нет! Червонка остановил Каетана, однако Женя всё же не сумела остановить Винцента! И не сумеет, потому что Винцент разгадал секрет истории и не ошибётся, как его предок.

— Речь о ночных дежурствах, — сообщает Стопфорд. — По радио об этом говорят все утро. Призывают людей ночевать на открытом воздухе. Разводить костры. Вероятно, чтобы дать парню какой-то ориентир. Конечно, это несусветная глупость. Скорее они выжгут половину той местности, и я не понимаю, как это ему поможет.

— Думаю, почва слишком влажная и пожара не будет, — говорит Бен. — Все эти призывы понятны. Никто не хочет, чтобы ребенок провел ночь в одиночестве, в дикой местности. Если половина острова будет ночевать на открытом воздухе, он ведь не будет один, правда?

Клиховский шагал по тоннелю и не сомневался, что сегодня он победит. Он разорвёт цепь предопределённости и добудет Лигуэт.

— Полагаю, надо рассмотреть возможность, что он мог покинуть остров.

Все поворачиваются на голос — это майор Вутон. В комнате повисает тишина.

* * *

— И куда же он направился? — спрашиваю я, но мой вопрос — всего лишь способ подчеркнуть очевидное. — До аргентинской Огненной Земли триста миль, до Южной Георгии почти тысяча, в противоположном направлении. В таком случае куда? Скажем, в Антарктиду, если у вас есть несколько свободных недель…

— Очевидно, на один из соседних островов. — Вутон поворачивается ко мне.

Два бойца подняли Женю на борт подбитого танка и помогли пробраться мимо башни, и Володя принял её внизу. Женя уже не отвергала помощь: ей и вправду было плохо. Из носа и ушей у неё текла кровь, а ноги подгибались – её крепко контузило, хотя, конечно, основную силу ударной волны принял на себя Перебатов. Володя усадил Женю спиной к танковым тракам и посветил фонарём наверх. Боец на танке глянул на товарища, спустившегося в нишу к Перебатову, и молча скрестил руки: майор погиб.

— Ну, это сужает круг.

После бойни, устроенной «панцером», уцелели только трое бойцов. Ещё четверо были ранены, один смертельно. В тоннеле пахло выхлопами эрзац-бензина и кислятиной взрывчатки. Танковая фара по-прежнему ярко освещала рельсы, уходящие во тьму галереи. На рельсах лежали убитые. Володя сейчас ничего не чувствовал – ни злости, ни страха, ни сострадания. Так бывает, когда бой не закончен, а только затих на время: враги меняют позиции и собираются с силами. Опасность вроде миновала, но душа солдата не ожила. Солдату надо примеряться, куда двигаться дальше. Война-то продолжается.

Вутон выжидающе смотрит.

На танке бойцы лязгали крышками люков.

— Не хотелось бы огорчать вас, но их больше семисот.

Каллум прочищает горло: