Хубберт оглянулся на Сигельда, и глаз его блеснул в полутьме. Рето почему-то заревновал: отчего это Хубберт так внимателен к итальянцу?
– Расскажи о смерти магистра под Танненбергом, – попросил Рето.
Хубберт, кряхтя, опустился на могильную плиту как на лавку:
– Я рядом скакал, когда Ульрих повёл последние наши баннеры в атаку на стан короля Ягайлы… Победить или погибнуть, да! Как истинные рыцари! Мы с Ульрихом вместе рубились, окружённые поляками. И я навек запомнил того, кто пронзил Ульриха копьём! Этот дьявол от меня не скрылся!
Хубберт опять с вызовом посмотрел на Сигельда. По спине Рето пополз холодок, словно зловещее предчувствие.
– Преклоняюсь пред вашим подвигом, отец, – робко произнёс Сигельд.
Под тёмным сводом капеллы тихо зашевелилось нечто бесплотное.
Хубберт криво ухмыльнулся.
– Ты просто сосунок, – грубо сказал он Сигельду. – Но и я не лев. Я – волк. Львом же был Ульрих. А этот… – Старик поднял палку и яростно стукнул по могильной плите Генриха фон Плауэна. – А этот был драконом!
* * *
Цепной мост в Средний замок опускали после прандиума и поднимали перед вечерней, поэтому табориты начали штурм во время долгой службы Шестого часа. Комтурский караул брата Йоргена не распознал приготовлений наёмников. Мягкое осеннее солнце обволакивало кирпичные громады замков невесомым прощальным теплом. Над нагретой черепицей дрожал воздух, и чайки сидели на печных трубах. С высоты бургфрида проливались перезвоны.
Табориты делали всё быстро и точно. Они умели брать рыцарские замки. На подъёмную рампу со стуком упали два огромных обтёсанных бревна, и тотчас по мосту, пропуская брёвна меж колёс, к передовой башне покатились скрипучие боевые возы – крепкие дубовые коробки с прорезями бойниц.
В башне заколотился сигнум – колокол дозорных. Караульные бросились к барабану подъёмной машины, однако было поздно: брёвна, возы и люди уже придавили рампу. Тяговые цепи напряглись и замерли. Поперёк прохода в передовой башне рухнули две мощные решётки-герсы, но их железные зубцы с треском вонзились в крыши возов, и башня оказалась продырявлена. Сквозь возы как сквозь тоннель табориты хлынули в каменное ущелье «кровавой улочки». А по амбразурам оборонной стены злобно били стрелы богемцев.
Удары сигнума взорвали размеренный быт Среднего замка, но тевтонцы знали свои места по тревоге. Пушкари во дворе укладывали на ложа тощие чугунные пушки-дюннбюксы, конверсы ставили в ряд полевые щиты-павезы, а сарианты в гладких шлемах-бацинетах строились клином перед воротной башней. В серой толпе ярко мелькали белые рыцарские плащи-герренмантели. Комтур брат Корбин отдавал команды, указывая мечом. Магистр вышел на крыльцо дворца. Он был спокоен. Он не сомневался, что наёмники предадут – Орден предали все, не только табориты. Зато теперь головоломные поиски денег сменились тем, чем магистр умел управлять: старым добрым сражением.
Оно уже кипело в «кровавой улочке» – в узком проходе между передовой и воротной башнями. Улочка была западнёй для штурмующих, но табориты пролезли на её галереи из мостовой башни. Караул был безжалостно изрублен богемскими дюзаками, а брата Йоргена сбросили из бойницы на острия копий.
Братьям-священникам при штурме полагалось быть в храме и молиться о победе – или помогать раненым в госпитале-фирмарии. И Рето следовало бежать в фирмарий. Но ведь магистр поручил его попечению Сигельда!
– Брат гохмейстер, что мне делать? – подскочил Рето к магистру.
Людвиг фон Эрлихсхаузен перевёл на армариуса мертвенный взгляд:
– Найди итальянца, соберите книги и укройтесь в Высоком замке.
Внутри воротной башни раздался утробный грохот – табориты порохом взорвали дальнюю герсу, и сквозь ячейки ближней герсы выбило густые клубы кирпичной пыли. И в этот миг рыцари в строю перед башней, как волки на луну, затянули орденский хорал. В грубых голосах звучала непреклонность:
– Воскресая в славе после смертной муки, кирие элейсон, мы идём к тебе!
Рето услышал страшную песню крестоносцев – и зарыдал.
За брусьями ближней герсы полыхнул острый огонь, и могучая решётка лопнула. Толчок горячего воздуха взвихрил белые плащи тевтонцев.
Из могильного мрака стрельчатого портала полезло огромное дощатое рыло – боевой воз. Он выползал как библейское чудовище Бегемот из пещеры. Его толстые колёса накрутили на себя ошмётки человеческих внутренностей – воз проехал по трупам, наваленным в «кровавой улочке», и раздавил их.
Стрелы и арбалетные болты тевтонцев забарабанили в дубовые доски, и деревянная громада на глазах начала превращаться в дьявольского ежа. Сбоку бабахнул дюннбюкс, и воз вдруг тяжко осел, с хрустом припав одним углом на раздробленное колесо. Он перегородил дорогу другим повозкам. И тогда табориты посыпались наружу, устремляясь в драку лицом к лицу с врагами.
В это время Рето нашёл Сигельда в дальнем пустом дормитории, где во времена величия Ордена жили гости – рыцари, что приезжали на турниры. Сигельд сидел на полу в углу палаты и закрывал лицо ладонями. Рето схватил его и потащил за собой. Спотыкаясь от страха, Сигельд едва одолел лестницу.
Перебегая через двор Среднего замка, грамматики увидели яростное побоище перед воротами: люди кидались друг на друга и кричали, звенели клинки и трещали щиты. Казалось, там какое-то общее безумие, когда толпа единодушно набросилась на неведомого зверя, бьёт его, колет, рубит и топчет.
А в покоях магистерского дворца было тихо и безлюдно. В уцелевших окнах безмятежно сияли цветные витражи. Скамейки, столы и шкафы казались мирной домашней скотиной, брошенной хозяевами. В сводчатом арматориуме на полках стояли книги – раздёрганные старинные манускрипты, обтянутые кожей кодексы, фолианты с медными замками и драгоценные инкунабулы. Рето знал, что нужно взять лучшие хроники Ордена: тома Петра из Дусбурга, Иоганна фон Посильге и Виганда Марбургского, а ещё историю Оливской обители и переплёт с «Началами Тевтонского ордена». Рето сложил книги на сорванную занавесь, связал её углами в пригодный для переноски узел и взвалил ношу на плечо. Сигельд вдруг шагнул к Рето и поцеловал в щёку.
– Ты меня спас, – прошептал он. – Я не забуду…
Рето склонил голову, задыхаясь от волнения.
Во дворе догорало сопротивление Среднего замка. Наёмники захватили фирмарий и добивали там стариков; из разбитых окон комтурских палат валил чёрный дым; рубились в стрельчатых арках гостевых дормиториев, железо лязгало в трапезной.
Дюннбюксы и рогатки не остановили таборитов – те всё прибывали и прибывали, оттесняя защитников к магистерской капелле Святой Екатерины. Тевтонцы не удержали свой знаменитый строй, и даже малые их соединения рассыпались: рыцари, сарианты, полубратья, конверсы и кнехты сражались уже поодиночке и пятились, пятились под напором наёмников.
Лужайки и мощёные дорожки исчезли под шевелящимися грудами тел. Толчея побоища пульсировала быстрым и частым движением: взмахами рук, скрещением мечей, мельканием искажённых лиц, выпадами копий, блеском солнца на лезвиях и шлемах, птичьим взлётом бело-крестовых рыцарских плащей. Всё вокруг стучало, звенело, вопило и хрипело. В сумятице невозможно было разобраться, и только вокруг рыцарей вдруг всё становилось ясно – рыцари по дуге расчищали пространство перед собой смертоносным скольжением длинных мечей. Конечно, табориты с короткими дюзаками были великими покорителями уличной тесноты, но ничто не могло противостоять силе огромных немецких кригсмессеров – сверкающим плоскостям старинной стали. Однако могучих рыцарей, слоноголовых и белокрылых титанов, было слишком мало, чтобы отбить врагов и предотвратить поражение.
Рето успел увидеть, как рухнул поверженный копьём комтур Корбин, и его белый плащ затянуло в тёмный водоворот таборитов. Магистр Людвиг фон Эрлихсхаузен, широко разметая наёмников клинком, отступал к крыльцу дворца, и рядом с ним сражался брат Хубберт Роттенбахский: полуслепой, он орудовал волнистым мечом-фламбергом. Орден проигрывал битву, точнее, уже проиграл, но в гибели крестоносцев словно возрождался дух древних тевтонов, давно покинувших этот мир: они приближались в облаке смертной тьмы, и грозные их очертания проступили сквозь ветхую ткань бытия.
С ношей книг армариус Рето фон Тиендорф бежал к воротам Высокого замка, и ватиканский скриптор Сигельд бежал вслед за ним. В арке, сжимая оружие, стояли стражники и молча смотрели на битву, прикованные к месту законами Статутов. Они посторонились, пропуская грамматиков. За спинами беглецов звякнули натянутые цепи и заскрежетали железные суставы моста. Бревенчатая рампа начала подниматься, непреодолимо отсекая Высокий замок от Среднего замка ущельем оборонного рва. Казалось, что убирают сходни и Высокий замок отплывает от земли в небо, точно корабль от берега.
Глава седьмая
Людерса в Лоцманской башне Женя так и не отыскала: офицеры рейдовой службы сказали, что на работу он не явился. Зато Женя столкнулась с кем-то из командования военно-морской базы и получила разрешение осмотреть Шведскую цитадель, которую занял Балтфлот. Женя отправила Володю за Клиховским, а сама позвонила в общежитие Пакарклису, и теперь историки стояли перед мостом через крепостной ров и ждали коменданта. Караульные матросы косились на товарища капитана из СМЕРШа с явным интересом.
Из входного тоннеля вышел флотский офицер в фуражке с крабом и в тёмном кителе, на руке у него была комендантская повязка. При виде Жени он словно бы стал выше ростом и шире в плечах. Женя протянула ему документы.
Ворота цитадели находились между бастионами Альбрехт и Кронпринц. Щурясь на солнце, Володя разглядывал укрепления: в каменной стене рва над водой – амбразуры; краснокирпичная кладка фортификации; маленькие башенки и зубцы, арка портала с рельефом прусского орла… На куртинах, зеленеющих свежей травой, торчали бетонные крыши дотов и короткие колья с колючей проволокой, солдаты называли такие заграждения «спотыкач».
– А вы с какой стороны штурмовали? – спросил у Володи Пакарклис.
– Где во-ворота Фаульвинкель.
Женя призывно махнула рукой.
Володя шёл по расчищенному тоннелю и вспоминал штурм крепости. Город, догорая, затих; немцы откатывались по косе Фрише Нерунг, а цитадель всё равно не сдавалась. Да и хрен с ней, говорили бойцы, фашисты посидят – и вывесят белый флаг. Но пронёсся нехороший слух, что Москва решила дать салют в честь «освобождения Пиллау», значит, нужно довести дело до конца. Придётся умирать на этих бастионах и равелинах. Командование бросило на штурм всех: ездовых, связистов, рембригады и штабных работников. Бойцы с разных сторон полезли в ров, а из амбразур по ним били немецкие пулемёты.
Володин полк, точнее, то, что от него осталось, атаковал Фаульвинкель – Ленивый Угол – и бастион Кёниг. Дивизионная артиллерия прижала стрелков на куртинах, и бойцы плыли через ров на плотах из досок, кроватей, ящиков, дверей и бензиновых бидонов. Добравшись до стен, закидывали в амбразуры гранаты и лезли наверх, на эскарпы и земляные откосы куртин. А там, наверху, были траншеи с брустверами из мешков с песком, дзоты и «спотыкач».
– Вы проявили огромное мужество, – с уважением сказал Пакарклис.
Володя уже не мог восстановить в памяти свои ощущения. Это было как падение без парашюта, бездна: жизнь закончилась, а смерть не началась. И мужество требовалось лишь на то, чтобы прыгнуть в бездну, а внутри бездны действовали другие законы. Даже не законы – умения. Там он состоял только из навыков: укрываться, перебегать, стрелять, наносить удар, отбивать штык.
В сводчатом тоннеле голос флотского офицера звучал гулко:
– У крепости, мадам, пять бастионов. Если сравнить с крейсером, что лично мне, как вы понимаете, ближе, то бастионы – это орудийные башни. Сразу успокою вас, что цитадель уже не имеет военного значения. Например, линкор «Октябрьская революция» легко накроет её одним залпом главного калибра. Так что перед Балтфлотом стоит сложная задача: нужно определить, как использовать бастионы. Есть вариант – под склад для старых бескозырок.
Володя остановился возле кордегардии. Он вновь увидел двор цитадели. По периметру длинные кирпичные стены казарм, утопленных под зелёными насыпями куртин: окна, двери, арки, карнизы – всё оббито, обкусано пулями. Изувеченные здания в два этажа – цейхгауз, кирха, дома офицеров, таможня, мастерские, склады. Во время штурма тут всё было затянуто дымом и пылью, взметались разрывы ручных гранат, сыпалась черепица, бойцы бежали кто куда, карабкались по руинам, сшибались в рукопашных, мелькал огонь, слепил красный свет заката. И Володя тоже стрелял по серым и грязным фигурам, не соображая, жив ли он и какая у него боевая задача. А никакой боевой задачи не было. Просто меняй укрытия, опережай самого себя, лупи короткими очередями по любой серой тени. Вон там, за тем вот углом, его вдруг подбросило в воздух и ударило о стену. И больше он ничего не помнил.
Литовцы и Клиховский молча озирались.
В развалинах под охраной краснофлотцев работали пленные немцы. Их привозили из казарм «Химмельсрайх», где располагался лагерь для солдат вермахта. Пленные разгребали кирпичный лом, таскали носилки. Володя видел серые фигуры немцев – такие же, как в своём последнем бою, слышал немецкую речь, но почему-то не испытывал никаких чувств. Тогда, во время штурма, крепостной двор тонул во мгле, а сейчас всё развеялось. Солнце чисто и чётко обрисовало издырявленные и разбитые здания. В крепости было ясно, и в душе тоже. Володя разглядывал пленных со странным любопытством. Без касок у немцев словно появились лица – усталые, небритые, человеческие.
– Немцев прошу не опасаться, – не унимался флотский офицер. – Они у нас мирные, перевоспитанные. Никаких злодейств больше не замышляют.
Женя всё поняла про этого павлина и принимала его со снисходительной усмешкой. Для неё такое поведение мужчин было не в новинку. Моряк одёрнул китель и чуть склонился к Жене уже с некоторой интимностью:
– Осмелюсь спросить, откуда вы родом?
– Какое это имеет значение?
– Судя по вашей интеллигентности, вы из Ленинграда.
Женя была из Москвы. Она держалась строго, а строгость нередко путали с образованностью: дескать, умные всегда строгие. И кто строже, тот умнее.
– У меня намётанный глазомер, – пояснил свою проницательность моряк. – Вам будет приятно узнать, что здесь, в Пиллау, бывал Пётр Первый и по примеру этой цитадели построил Петропавловскую крепость в Ленинграде.
– Да, чувствуется что-то знакомое, – согласилась Женя.
Флотский офицер Володе не понравился, но не потому что подруливал к Жене. Одиннадцатая армия к флоту вообще относилась с неприязнью. Во время боёв за Фишхаузен, Лохштедт, Нойхойзер и Пиллау флот почти не помогал армейцам – ни артиллерией своей, ни десантами. Ставка Верховного берегла балтийские корабли. Они были нужны, чтобы после войны взять всю Балтику под контроль СССР, а мощные береговые батареи немцев могли потопить и эсминцы, и крейсера. И пехота шла в бой без поддержки с моря.
Бывало, что солдаты захватывали хорошие трофеи – винные подвалы или кладовые с колбасами и сырами. Долгом чести считалось послать презент соседям-артиллеристам или танкистам поблизости. Но никогда не отправляли подарков морякам, даже если была такая возможность.
Пётр Первый Женю не интересовал. Женя решила вернуться к делу.
– Эти товарищи из академии, – Женя кивнула на литовцев, – разыскивают старинные книги. Не встречали чего-то подобного в подвалах цитадели?
Моряк поправил фуражку, перестраиваясь на официальный тон:
– Мы обследовали казематы только на первом и втором ярусе, никаких книг не находили. Есть помещения и ниже, но мы туда не совались: мины, боеприпасы, сами понимаете. Я не советую вам рисковать.
– Мы не новички, – ответила Женя.
– Там и трупы остались, – предупредил офицер. – Запах, естественно, не дамский. Да и вообще зрелище не для слабонервных.
– Слабонервных не держим. Выдайте нам фонари.
– Прокопенко! – окликнул офицер какого-то молодого краснофлотца.
Матросик подбежал и отдал честь.
– Принеси из каптёрки шесть фонарей с заряженными аккумуляторами и шесть пар рукавиц. Как минимум одни должны быть постираны.
Матросик поспешил к дверям кордегардии – в ней размещалась каптёрка.
Офицер посмотрел на Женю и улыбнулся. Улыбка у него была не очень уверенная, и Женя поняла, что сейчас последует приглашение на свидание.
– Можно личный вопрос, товарищ капитан?
– Нельзя! – отрезала Женя.
* * *
Клиховский рассматривал здания в крепости: цейхгауз, дома офицеров, кирха. Музей Хаберлянда находился в цейхгаузе. Мебель и картины доктора Людерс перевёз в подвал Лохштедта, но куда он поместил зелёные ящики с самыми ценными экспонатами? В бункер под замком? Вовсе не обязательно…
Тогда, в Инстербурге, доктор Хаберлянд говорил, что открыл подземный ход из кирхи в потерянный склеп Пьера де ля Кава – в тот склеп, над которым каждый день в шесть утра гарнизонный барабанщик должен был бить побудку и провозглашать: «Подъём, господин комендант!» Громоздкая старинная мебель не пролезла бы через подземный ход, а компактные ящики – вполне… Да, Людерс мог спрятать ящики в склепе. Есть ли шанс отыскать склеп?
– Я проверю кирху, – сообщил Клиховский Луданной.
– А мы начнём с того бастиона. – Пакарклис махнул рукой в сторону.
– С бастиона «Пруссия», – подсказал Клиховский.
– Как угодно, – согласилась Женя. – Тогда я иду вон туда. Нечаев, за мной.
Клиховский хмуро поглядел вслед Володе и Жене. Энергичная дама из русской дефензивы даже не скрывает, что уложила солдатика к себе в койку. Что ж, Красная армия празднует победу. Пусть и дама наслаждается.
А Володе сейчас больше всего хотелось остаться одному – разобраться во впечатлениях сегодняшнего дня. Ладони его ещё хранили ощущение тонких девичьих плеч, окутанных одеялом, лицо согревалось воспоминанием о лёгкой щекотке пушистых волос Хельги. Эта немецкая девочка, такая искренняя и живая, обнаружилась под грубостью военных обстоятельств, словно лесной зверёныш под корявым буреломом. Зверёныш прятался, а Володя его нашёл.
Женя остановилась и с подозрением заглянула Володе в глаза:
– Ты чего такой смурной с утра?
– Всё нормально, – ответил Володя.
Он подумал, что Женя не распознала в племяннике Людерса девушку. Если бы распознала, то не отправила бы Володю на улицу Лоцманов.
– Если всё нормально, то шире шаг!
Казематы основного яруса, наземного, служили казармами. Просторные низкие помещения, все окна выходят на крепостной двор. Стены покрашены, плоские своды побелены. Завалы дощатых двухэтажных нар, какое-то тряпьё, обрывки газет и упаковочной бумаги, бинты, каски, гильзы, пустые магазины от автоматов, противогазные сумки. Отчаяние последнего пристанища.
Кое-где на стенах висели цветные пропагандистские плакаты. Могучий немецкий солдат в каске втыкает штык в брюхо омерзительного и уродливого казака. Злобный красноармеец в будёновке бросается с ножом на белокурую молодую женщину, в ужасе прижимающую к груди ребёнка. Черноусый и носатый Сталин волчьими зубами грызёт карту Европы. Женя решительно оборвала плакат со Сталиным. А Володя рассматривал пришпиленные рядом с плакатами фотокарточки киноактрис. В светящемся тумане мерцали локоны и блистали волшебные глаза Марики Рёкк, Сары Леандер и Марлен Дитрих.
Женю всё-таки беспокоило задумчивое молчание Володи.
– Ты что, боец, приревновал меня к тому мореману?
Женя спросила об этом с пренебрежением, как о ерунде, но ей, конечно, было бы приятно, если бы боец и вправду приревновал.
– Н-нет, – поколебавшись, ответил Володя.
Женя с сомнением хмыкнула. Она не поверила.
Она всегда слышала лишь то, что хотела услышать, и понимала так, как ей нравилось. Она поддала ногой валяющуюся каску, и та покатилась со звоном, как пустая кастрюля.
А Володя не лукавил. Он словно бы увидел Женю другими глазами. Что ему эта красивая женщина? Пусть флиртует, с кем пожелает.
Узкий изогнутый коридор закончился камерой с шахтой винтовой лестницы. Наверху, скорее всего, находились помещения со стереотрубами. Женя высветила фонарём намалёванные на кирпичах русские буквы «НБП».
– «Наблюдательный боевой пост»? – расшифровала Женя.
– «Неизвлечённые боеприпасы», – пояснил Володя. – М-мины и снаряды.
– Вход в катакомбы должен располагаться на нижних ярусах.
Володя двинулся первым. Лестничная спираль спустилась в другую техническую камеру с железной дверью в стене, однако шахта углублялась и дальше. В её тесном и замкнутом объёме сложно было оценить расстояния.
Володя продолжил спуск, сделав, как ему показалось, ещё пару оборотов вокруг железной оси, к которой крепились ступени. Внизу заблестела вода. Володя присел на последней ступени, обшаривая колодец лучом. Над водой темнели арки и проёмы – казематы этого яруса были наполовину затоплены.
– Похоже, крепость внутри куда бо-больше, чем снаружи, – мрачно сказал Володя. – Тут нужна поисковая экспедиция. Беглый осмотр ничего н-не даст.
– Вернёмся на предыдущий этаж, – недовольно ответила Женя.
В это время Клиховский обследовал подвал кирхи.
Кирха была выстроена в виде креста. Обойдя здание, Клиховский увидел, что правое крыло трансепта превращено в руины, а над чёрными обломками косо торчит сгоревший хвост бомбардировщика. Лестницу, ведущую в подвал, Клиховский нашёл в нартексе, заваленном сломанной мебелью. В подвале застоялся трупный смрад. Взрыв авиационного боекомплекта разрушил здесь своды и перемешал с кирпичами куски человеческих тел. Клиховскому всё же повезло – он наткнулся на полузасыпанный проход в какой-то тоннель.
Фонарь высвечивал прочную кладку, в которую были вмурованы дикие валуны. На песчаном полуострове, намытом морскими волнами, не имелось даже мелкого камешка. Валуны привезли из старых тевтонских орденсбургов. Комендант Пьер де ля Кав, завершавший возведение цитадели, приказал без всякого пиетета ломать на стройматериалы замки Лохштедт и Бальгу. И вряд ли тоннель шёл к тайному склепу, о котором говорил доктор Хаберлянд. Де ля Кав укрыл бы проход к своему убежищу куда надёжнее, ведь он собирался стать анастифонтом и ждать в гробнице хоть сто лет, хоть двести, хоть триста, пока новый избранник судьбы не явится к нему за Лигуэтом. А в тоннеле на полу лежали мертвецы в форме вермахта. Видно, это раненые ползли куда-то из подвала, над которым взорвался русский самолёт, но так и не доползли.
Луч фонаря упёрся в полуоткрытую ржавую дверь. За дверью находилась железная лестница, крутая, как на корабле.
Из подвала кирхи тоннель дотянулся до куртины, до каземата нижнего боя. Амбразуры каземата глядели на крепостной ров. Рядом с амбразурами высились дощатые стеллажи под боеприпасы и самодельные деревянные платформы для пулемётов. Клиховский выключил фонарь и в полумраке направился к другой двери. Под ногами, как скорлупа, хрустели гильзы. И тут Клиховский услышал в соседнем каземате голоса – голоса Жени и Володи.
Женя прижала Володю к стене и, улыбаясь, бесстыже шарила рукой по его армейским штанам в промежности:
– У нас есть двадцать минут. Успеешь отстреляться, боец. Тут никого.
Глаза у Жени горели тёмным огнём опасности и вызова.
Володя мягко убрал её руку и прошептал, извиняясь:
– Женька, ты к-красавица… С тобой нельзя как с-собачками – где попало.
Женя фыркнула. Такой отказ её не обидел – только раззадорил. Она взяла Володю за подбородок, будто командир новобранца, и всмотрелась в его лицо:
– Любишь по-хорошему, да? – В её словах обещание звучало угрозой.
Володя не ответил. Женя поймёт, как ей надо. А он чувствовал, что эта женщина ему не нужна. То короткое желание, которое подтолкнуло его к ней, исчерпало себя и больше не разгоралось. Он, Володя, взял от Жени всё.
Нет, она и вправду чудесная. Красивая и страстная. Но вопрос не в этом. Володе всегда казалось, что на войне он сражался за слабых. Он защищал тех, кто не мог защититься сам. Для этого солдаты и нужны. А Женька – сильная. Ну она как бы не для него… Наверно, ей приятно, когда Володя рядом, но ему рядом с ней делать совершенно нечего. Однако не так-то просто сказать ей, что он чувствует. Конечно, он скажет, только не сейчас. Надо набраться духа.
Клиховский стоял за стеной каземата и ждал, пока русские уйдут. Ждал просто из деликатности. Хотя он плохо знал язык, про Женю и Володю ему всё стало ясно. Впрочем, эти двое были ему безразличны.
* * *
Володя с усилием подцепил и вывернул утоптанный в землю кирпич и достал увесистый свёрток. В кухонное полотенце был замотан парабеллум Зигги Киперта. Полотенце дала Хельга. Володя сунул пистолет в карман.
Законопослушные немцы в комендантский час сидели по домам. Володя пересёк пустой тёмный двор и вошёл в подъезд. Узкая лестница была чисто подметена, и Володя поднимался почти бесшумно. Он замер возле квартиры Людерсов. Щёлка между косяком и оторванной дверью неярко светилась. Послышалось мирное позвякивание тарелки в тазу. Видно, Хельга после ужина отмывала посуду при огне свечи. Всё нормально. Хельга одна.
Володя не стал её беспокоить. Он вернулся к выходу и долго возился, пристраивая к двери подъезда обломок перил. Когда дверь откроют, брусок упадёт и стукнет. Володя знал: этого тихого звука будет достаточно, чтобы он проснулся, если задремлет. Он собирался караулить всю ночь. Вдруг Зигги Киперт заявится снова? От подъезда Володя направился в убежище, которое присмотрел ещё днём. Хорошее место в развалинах дровяного сарая. Отсюда пространство двора как на ладони. Жаль, света мало. Точнее, вообще нет.
Жене Луданной Володя ничего не сказал о своём плане. Он просто исчез. Он не думал, как потом объяснить отсутствие в общежитии. На войне он привык не загадывать наперёд. Конечно, провести ночь с женщиной – это хорошо, но Володя знал себя: он всё равно будет переживать за Хельгу. Зигги похож на безумца. Под конец войны таких расплодилось немало. Зигги сам не отвяжется, так что лучше изловить его и поставить точку. И ещё Володе хотелось быть рядом с Хельгой. Пускай даже она об этом и не узнает.
Пригнувшись в низком дверном проёме, Володя шагнул в сарай. И сразу понял, что там уже кто-то есть. Рука дёрнулась к парабеллуму в кармане.
– Не стреляйте! – быстро сказали в темноте.
Говорили по-немецки, но голос был не Зигги Киперта. Чиркнула спичка, и Володя увидел лицо Винцента Клиховского. Спичка сразу погасла.
Володя ещё не разобрался в роли Клиховского. Кто он? Откуда? Что ему нужно? Как он связан с Женей? Сама Женя велела Володе не совать нос, куда не следует. Но Клиховский выглядел слишком чужеродно и поневоле вызывал интерес. Он казался одновременно и мучеником, и злодеем.
– Что вы здесь де-делаете? – тихо спросил Володя.
– Что и вы. Жду Людерса.
В ответе Клиховского пряталась лёгкая насмешка.
– Я жду н-не Людерса! – огрызнулся Володя из противоречия.
– А кого? – тотчас полюбопытствовал Клиховский. – Хельгу?
Володя похолодел. Хельга не называла себя, чтобы не выдать, а Женя пренебрегла племянником Людерса: по её мнению, немчик не имел значения.
– Вам известно про Хельгу?
Володе хотелось увидеть глаза Клиховского.
– О-о… – протянул Клиховский. – Кажется, я открыл ваш секрет?
Клиховский понял, что ему надо разобраться в русском солдате. Похоже, он, Клиховский, упустил какое-то важное событие, внезапно объединившее солдата и Хельгу Людерс. Как парень вскинулся при упоминании Хельги!..
– Я был немного знаком с этой девушкой, – миролюбиво пояснил Клиховский. – А кому вы приготовили западню у двери в её подъезд?
Володя колебался – сказать или нет? В замысле поймать Зигги не было ничего дурного. Наверное, лучше объяснить всё начистоту и расположить поляка к себе. Иначе тот может сообщить Жене о Хельге просто из неприязни.
– У Хельги есть же-жених. Бывший. Сейчас он в «Вервольфе». С-сидит в катакомбах. Утром он п-приходил к Хельге, я его прогнал. Он придёт снова.
Клиховский понял, почему днём Володя был столь сумрачным. Бедолага. Королева из дефензивы взяла его в пажи, а он увлёкся вражеской принцессой, за которой охотится дракон. И что теперь делать несчастному влюблённому?
– Если вы поймаете своего «вервольфовца», он выдаст Хельгу, – резонно заметил Клиховский. – И госпожа Луданная без колебаний разлучит вас.
Володя гневно засопел: Клиховский был прав.
– Значит, я пристрелю его при за-задержании! – угрюмо ответил Володя.
– Очень нехорошо, – возразил Клиховский. – «Вервольфовец» знает вход в катакомбы. Госпоже Луданной нужна эта информация. И мне нужна.
– Об-бойдётесь, – буркнул Володя.
Лицо Клиховского чуть светлело в глухом мраке дровяного сарая.
– Я ведь тоже знаю правду о Хельге Людерс. Меня вы тоже пристрелите?
Клиховский почувствовал, что пережал, провоцируя русского. Этот солдат – не мальчик. Он воевал. Он убивал. И способен снова убить.
Именно об этом Володя и подумал. На фронте случалось всякое. Бывало, какой-нибудь немецкий дот упрямо поливал атакующих из пулемётов, а потом немцы выбрасывали белый флаг и выползали из своего укрытия с поднятыми руками. Таких не щадили. Кончали даже под белым флагом. А бывало и хуже. Когда мимо гнали толпы военнопленных, бойцы отталкивали конвоиров и вытаскивали людей в «каиновой форме» – власовцев. Их расстреливали тут же у всех на виду. Клиховский должен учитывать, что такое возможно.
– Вы загнали меня в угол, – холодно произнёс Володя. – З-зачем вам это?
Клиховский перевёл дыхание. Пронесло. Парень сдержался. Зашуршав в темноте одеждой, Клиховский присел на ящик для поленьев:
– Я не хочу ссориться с вами, Владимир. Мне нужен не враг, а союзник.
– В качестве со-союзника чем вас не устраивает Женя?
– Она ищет Эриха Коха. Как только она возьмёт след гауляйтера, тотчас отделается от меня. Надеюсь, не таким способом, каким вы хотите избавиться от «вервольфовца», – невесело усмехнулся Клиховский.
Володя отвернулся от поляка и смотрел в окно сарая на двор.
– Разве га-гауляйтер – не общая ваша цель?
– Увы, нет. Я – историк. Моя цель – артефакт из музея Пиллау. Старинный меч. Его передали гауляйтеру. А тот поручил Людерсу спрятать эту реликвию. О роли Грегора Людерса я узнал благодаря вам. Вы рассказали, что Людерс оборонял Лохштедт, где я обнаружил часть предметов из музея Пиллау.
Володя не ожидал подобного объяснения. Хотя стоит ли удивляться? Группа литовских учёных собирает книги, увезённые фашистами. Почему бы поляку не искать свою реликвию? Хорошо, что причина подозрительного поведения Клиховского с точки зрения контрразведки совершенно невинна. И плохо, что Клиховский вынюхивает чужие тайны и выстраивает какие-то свои двусмысленные стратегии.
Володя молчал и смотрел на двор, где ничего не менялось. От тихих вспышек маяка чешуйчато загоралась продырявленная крыша. Ободранное дерево вылетало из тьмы, как беззвучный взрыв, и снова исчезало. В домах чернели провалы выбитых окон. Чирикала какая-то ночная пичуга.
– Из меня п-плохой союзник, – взвесив всё, сказал Володя. – Я не влияю на ре-решения Жени. И не могу помешать ей вы-выбросить вас.
– Можете, – спокойно возразил Клиховский.
– Каким образом?
– Самым обычным. Будьте ей хорошим любовником, и всё получится.
Володю будто мокрой тряпкой хлестнули по лицу.
– У меня нет выхода, поэтому я прибегаю к шантажу, – продолжил Клиховский. – Я хочу, чтобы вы убедили госпожу Луданную не избавляться от меня. Иначе госпожа Луданная узнает о Хельге. И о вас тоже. Девушку заберёт контрразведка, а вы укатитесь отсюда куда-нибудь подальше. И не хватайтесь за оружие, молодой человек. Помочь мне – это не измена Родине.
Володя почти задыхался от бешенства и ненависти.
– Вы ме-мерзавец, Клиховский! – еле выговорил он.
– Я не мерзавец. Просто вы, русские, влезли туда, где не ваша история.
Ответить Володя не успел. Возле невысокой ограды двора в глубокой тени мелькнула фигура человека.
* * *
Человек вёл себя осторожно, хотя явно не привык таиться. Замерев в тени, он осмотрелся и затем спокойно направился к подъезду напрямик через двор.
Скрипнула дверь, стукнула деревяшка, и Володя сзади произнёс по-немецки:
– С-стоять!
Человек замер, а потом оглянулся. Володя держал его на прицеле.
– Кто вы такой? – требовательно спросил незнакомец.
Володя, сержант, услышал повелительные интонации и едва не попался на уловку: на миг замешкался, готовый ответить. Расстёгнутое летнее пальто незнакомца укрыло движение. Офицеры вермахта уважали японскую борьбу джиу-джитсу: удар носком ботинка в запястье выбил у Володи парабеллум. Другой удар Володя всё же поймал и рванул противника на себя. Сцепившись, они стукнулись в стену и упали. Пальто мешало незнакомцу, иначе он сразу свернул бы Володе шею, но и в пальто он упрямо продавливал сопротивление Володи и подбирался к его горлу. Незнакомец был сильным и тренированным бойцом. И вдруг обмяк, ткнувшись лбом Володе в скулу. От волос противника пахло хорошим мужским одеколоном. Над Володей возвышался Клиховский. Он оглушил незнакомца самым незатейливым образом – кирпичом по затылку.
Володя сегодня второй раз проиграл в схватке с немцем – и второй раз его выручили. Клиховский перевалил незнакомца на спину. Володя кашлял.
– Не забудьте о моей услуге, – деловито сказал ему Клиховский.
Он обшаривал карманы незнакомца. Портсигар. Зажигалка. Пистолет «зауэр». Ручной фонарик. Эсэсовский нож с гравировкой «Meine Ehre heist Treue». Больше ничего. Клиховский посветил фонариком немцу в лицо.
– Не Людерс и не Зигги, – хрипло сказал Володя. – Вы его з-знаете?
– Да, – кивнул Клиховский. – Это Гуго фон Дитц, адъютант гауляйтера.
– Вот так удача!.. – изумился Володя.
Он поднялся, хотя голова у него ещё кружилась.
Вдвоём они подтащили фон Дитца к стене и усадили, прислонив спиной. Володя вытянул из петель пальто фон Дитца крепкий пояс и крест-накрест связал адъютанту руки. Фон Дитц зашевелился и застонал, приходя в себя.
– Не слепите глаза, – сощурился он.
Клиховский убрал луч и положил фонарик на землю вверх рефлектором.
– Вы работаете на га-гауляйтера? – без подготовки спросил Володя.
Фон Диц помедлил.
– Да, – неохотно признал он.
Он оглядывал русского парня, взявшего его в плен. Что ж, печально, как и всё в этой нелепой жизни. Конечно, в своей стране большевики истребили высшее сословие, и глупо надеяться, что последним противником прусского аристократа Гуго фон Дитца будет дворянин, но этот парень даже не офицер!
– Где сейчас на-находится гауляйтер?
Фон Дитц не видел смысла скрывать. Во-первых, его ответ уже ничего не изменит в судьбе гауляйтера. А во-вторых, пускай господин Кох катится ко всем чертям в преисподнюю – вдогонку за своим фюрером.
– Он в убежище на подземном объекте «HAST».
– А где вход?
– Я не знаю адреса, – усмехнулся фон Дитц. – Я не почтмейстер.
– Тогда вам придётся по-показать.
– Я покажу, – не стал спорить фон Дитц.
Гауляйтер Кох всегда нравился ему. Сообразительный, рачительный, напрочь лишённый мстительности. Таким и должен быть правильный слуга. Ведь Кох – слуга, простолюдин с Рейна. Он служил фюреру умело и преданно: ловил желания на лету и делал больше, чем приказывают. Конечно, воровал, но слуги всегда воруют – на этот счёт фон Дитц иллюзий не имел.
Мужчины из рода фон Дитцев в течение трёх веков командовали полками у различных герцогов, курфюрстов и кайзеров, а в жёны брали девушек из Саксонии, чтобы их изяществом смягчить суровое прусское воспитание. Ко временам Бисмарка род совсем обеднел. Но Гуго фон Дитц при гауляйтере Кохе стал обладателем фольварков, мастерских и рыбоконсервной фабрики. У него появились особняк с большим гаражом неподалёку от Эрих-Кохплац в Кёнигсберге, свой самолёт в ангаре Девау, охотничьи угодья в Роминтенской пуще, вилла на побережье в Раушене и яхта. Его любовница пела в опере, и в лучшем офицерском казино ему всегда предоставляли кредит.
Гауляйтер Кох покровительствовал ему, однако фон Дитц трезво понимал причины. У Коха, слуги, не было врождённого достоинства аристократа, не было модного интереса к аэропланам, глиссерам и гоночным автомобилям, не было уверенности, что самые красивые женщины непременно выберут именно его. Нацисты были правы в том, что господство – в природе человека. Да, Кох принадлежал к народу господ, но не к человеческому виду повелителей. Одаривая фон Дитца, он как бы доказывал самому себе своё превосходство. А фон Дитц принимал дары, потому что это было в его природе, но дарителя не уважал. И жертвовать жизнью ради него намерения не имел. Он хотел, чтобы русские просто не помешали ему сделать нужный шаг.
А Володя торопился продолжить допрос, пока пленник говорит:
– Зачем вы пришли сюда, го-господин Дитц?
– За племянницей Людерса. Старик потребовал взять её с нами.
– Куда с вами? – похолодел Володя.
– Людерс и гауляйтер выйдут в море. Там их подберёт судно. Разумеется, Людерс не вернётся домой. И он пожелал захватить с собой племянницу.
Фон Дитц подумал, что идея бегства в Уругвай или Аргентину сама по себе неплохая. Но что лично ему делать в Монтевидео или Буэнос-Айресе? Водить такси? Жить в съёмной конуре в трущобах? Раз в месяц покупать проститутку? Жалкая участь. Тем более что даже она теперь недоступна. У русских его ждёт пуля в затылок. В лучшем случае тюрьма или Сибирь.
– А где Лигуэт? – из полумрака спросил Клиховский.
Володя посмотрел на него с непониманием. Фон Дитц шевельнулся.
– Мне знаком ваш голос, – сказал он. – Покажитесь.
Клиховский поправил фонарь, чтобы его лицо попало в луч.
– А, это вы… – протянул фон Дитц. – Восхищён вашей потрясающей живучестью! Значит, не напрасно я избавил вас от петли в Штутгофе.
– Где Лигуэт? – бесстрастно повторил Клиховский.
– Ваша игрушка у Людерса, – печально улыбнулся фон Дитц. – Этот простак намеревается снова торжественно вручить её гауляйтеру.
– Про что вы го-говорите? – вклинился Володя.
– О, это такая давняя история… – вздохнул фон Дитц. – Господин солдат, дайте мне сигарету. Только мою, пожалуйста, русские не для меня.
Володя раскрыл портсигар фон Дитца и вынул сигарету.
– Разрешите я сам возьму, – виновато сказал фон Дитц. – Чужие пальцы, знаете ли… Я брезглив.
Володя фыркнул и протянул портсигар. Фон Дитц поднял связанные руки, неловко выколупал сигарету и сунул в рот. Володя чиркнул зажигалкой.
Лицо немца, озарённое огоньком зажигалки, внезапно исказилось. Рот страдальчески изогнулся, и сигарета выпала. Глаза полезли из орбит, точно их изнутри выпирала какая-то сила. Фон Дитц захрипел, оседая набок.
«Яд!» – понял Володя. В сигарете адъютанта была ампула с ядом!
Володя схватил немца за одежду на груди, словно мог удержать от смерти, как от падения. Но фон Дитца уже трясло в агонии.
А Клиховский смотрел на умирающего адъютанта с мистическим ужасом. Клиховского словно опять возносило на какой-то тёмной и мощной волне. Всё это уже однажды произошло! Когда-то он уже терял проводника к Лигуэту!.. Ощущение можно было принять за дежавю, но Клиховский совершенно точно знал: пробуждённое воспоминание – не из его жизни. Оно из жизни предка, из родового наследия… или из родового проклятия. В перемещении смутных пространств и неясных образов медленно всплыло забытое имя: Хубберт!
Глава восьмая
В этой келье даже в полдень царил полумрак: тонкие роговые пластины в резном переплёте каменной рамы почти не пропускали света. В замке было зябко и летом, а зимой зуб на зуб не попадал, и перед работой Сигельд отогревал чернильницу на груди под накидкой-юбервурфом. Иней затягивал тёмные углы каморки, свод зарос изморозью, и багровые кирпичи от стужи казались сизыми, как мороженое мясо. Но Рето не роптал и ни о чём не жалел. Может, его согревала близость Сигельда. А может, солнце Палестины.
Всё вокруг меркло, и сквозь страницы хроник Рето видел синее море и сказочную Акру – её грязные дома, рынки, мечети, порт и башни крепости. Рыцарское войско осаждало город, изнывая от жары и зловония, ползущего из трупного рва у Проклятой башни. Крестоносцев косила малярия, не щадившая ни вельмож, ни епископов. Под стенами Акры купцы из Бремена и Любека устроили лазарет для соотечественников. Его разместили в старом корабле, брошенном у прибоя. Вокруг лазарета сложилось братство немецких рыцарей. Оно и стало Тевтонским орденом – третьим орденом в Святой земле. Рыцари ордена Храма, тамплиеры, разделили с тевтонцами долг борьбы с язычниками, а рыцари ордена Святого Иоанна, госпитальеры, – обет спасения немощных.
Рето читал Сигельду орденские хроники и думал, что в каком-то смысле Сигельд тоже немощный. Он слаб духом. Он боится. Как брат Тевтонского ордена, Рето обязан защитить и спасти его.
Рето не мог забыть поцелуя, которым одарил его Сигельд, когда погибал Средний замок. В том порыве, несомненно, приоткрылось нечто большее, чем простая благодарность. И однажды вечером, прощаясь после долгой работы над рукописями, Рето вернул Сигельду то, что получил от него в арматориуме.
С тех пор в их келье было тепло, хотя декабрь не обратился в июль. Рето иногда гладил друга по волнистым волосам, в которых горели искры от свечи, и чувствовал, что душа итальянца доверчиво предаётся его душе, будто ищет убежища. Ничего иного не случалось, но уста Сигельда безмолвно тяжелели.
Сигельда угнетала осада замка. Понятно, что от поездки в Пруссию он не ожидал такой опасности. Рето представлял себе благословенную Италию, где никогда не бывал. Там всё в цветах и зелени, а храмы и крепости как бы воздушные – сотканные из хрупких каменных кружев. Итальянские рыцари изящны и учтивы; они окованы тонкой и блестящей фигурной бронёй и не сражаются, а танцуют, кланяясь своим благородным соперникам.
– Мы погибнем? – как-то раз тихо и печально спросил Сигельд.
Вот тогда Рето и обнял его, ощущая себя огромным и могучим:
– Нет, мы не погибнем.
Он не хотел, чтобы причиной их любви стал страх смерти.
– А кто нас спасёт? – Тоскующие глаза Сигельда умоляли о надежде.
Рето знал, в чём заключается надежда. В Ордене об этом знал не он один, хотя посвящённых было немного: магистр, комтуры и капеллан брат Этцель.
– Если хочешь понять, надо читать хроники, – мягко пояснил Рето.
Всё началось там, на Святой земле, ровно двести лет назад. Тогда Акру охватило безумие – война христиан. Алчные торговцы Венеции разодрались с ненасытными торговцами Генуи. За генуэзцев вступились госпитальеры, а за венецианцев – тамплиеры и тевтонцы. По кривым улочкам Акры двинулись огромные осадные машины, разваливая дома на груды кирпичей. Тучи пыли и дыма заволокли знойную синеву небес, и над плоскими крышами полетели камни, выброшенные баллистами. Отряды латников рубились на глинобитных площадях перед мечетями, соборами и синагогами. В конце концов генуэзцы и госпитальеры потерпели поражение. В разорённой обители святого Саввы тевтонские рыцари обнаружили святыню госпитальеров, брошенную теми при бегстве, – меч Лигуэт из сокровищницы Тивериады.
Сигельд внимал затаив дыхание. А Рето забыл о полутёмной келье и тающем огоньке свечи. Он был сейчас на другом краю земли, в изнурённом жарой Леванте, в страстных временах крестоносцев. Он не слышал, как за окном вдоль багровых стен Мариенбурга свистят холодные жулавские ветра.
Тевтонцы укрыли заветный меч в своей резиденции – в замке Монфор, что стоял среди высоких холмов Галилеи, заросших ливанскими кедрами, на крутом и скалистом отроге. Но уединённому замку стали угрожать мамлюки султана Бейбарса. Бешеные воины с тюрбанами вокруг острых шлемов брали твердыни крестоносцев, будто срывали яблоки с яблони. Вскоре они осадили Монфор. Они влезли по склонам холма и обрушили переднюю стену замка. Тевтонцы отступили в цитадель. Силы были неравными, а подземные кирпичные цистерны Монфора обсохли без воды. Но сокровищницу Ордена оберегал рыцарь Конрад фон Фейхтванген. Он и взял в руку Лигуэт.
– Чем мог помочь один меч против тысяч? – удивился Сигельд.
Глаза Рето зажглись тёмным пламенем торжества. О, сокровище Ордена! Меч, рассекающий всё на свете и освобождающий от вины!.. Но не только!
– Этот меч создаёт воинов, которым нет равных, – прошептал Рето. – Греки называли их анастифонтами. Если вонзить Лигуэт в сердце человеку, то человек умрёт и станет анастифонтом. Он исполнит любой приказ того, кто владеет священным мечом. Он не изменит, не обессилит и ничего не убоится. А когда Лигуэт принимает в своё сердце немец, он воскресает тевтоном.
Двенадцать рыцарей в осаждённом Монфоре открыли сердца для удара Лигуэта, и защитники замка были спасены. Как дикие демоны самума, двенадцать тевтонов прорубили для товарищей путь сквозь ряды мамлюков, и рыцари Монфора вырвались из окружения. Они вынесли с собой и Лигуэт.
– Войну не выиграют даже великие воины, – сказал Рето. – И народ не покорить единственным мечом, пусть и священным. Но Лигуэт – перо ангела. Порой достаточно и лёгкого пера, чтобы чаша весов перевесила. И слабому человеку всегда нужна вера, что это перо, когда надо, опустится в его чашу.
– Тот ангел был падшим.
Рето не заметил, что Сигельд знает больше, чем ему было рассказано.
– Вот потому Лигуэт хранится в соборном реликварии, а не вложен в ножны у пояса Верховного магистра.
Конрад фон Фейхтванген понял, что мамлюки изгонят крестоносцев. Он забрал Лигуэт и покинул Палестину. Он возглавил войско Ордена в Пруссии. В этой дикой стране Конрад увидел новое отечество для тевтонцев. Потеряв один замок – Монфор, он основал другой – Мариенбург. Через несколько лет племянник Конрада, Верховный магистр Зигфрид фон Фейхтванген, перевёл столицу Ордена в Мариенбург и поместил Лигуэт в реликварий собора.
– Он и сейчас там? – спросил Сигельд. – Его никто не брал?
– Его извлёк только Генрих фон Плауэн. И я рассказывал тебе зачем.
– Он отстоял Мариенбург после поражения под Танненбергом?
– Да, – кивнул Рето. – Фон Плауэн взял меч и создал четырёх тевтонов, которые во время штурма отбили у поляков Резную и Войтовскую башни. Тех тевтонов поляки изрубили на куски, но защитники замка вернули себе ворота и спасли свой дом. Однако для старых рыцарей, которые не видели страшного поля под Танненбергом, поступок фон Плауэна был святотатством. И магистра бросили в тюрьму. А священный Лигуэт и ныне лежит, где и должно.
Сигельд вскочил из-за стола и прижался горячим лбом к холодной стене.
– Скажи, любимый, – глухо попросил он, еле сдерживая рыдания, – если придёт беда, магистр Людвиг осмелится поднять Лигуэт и спасти нас?
Рето подошёл сзади, обнял Сигельда и поцеловал в висок.
– Я не знаю, мой свет, осмелится ли ради нас брат Людвиг, – прошептал Рето. – Но я ради тебя осмелюсь.
* * *
Каетан уже ни о чём не спрашивал – дьяволу самому хотелось поболтать. Отсюда, из Мальборка, в дурных снах Каетан опять переносился в корчму при форбурге замка Бальга, где в очаге застыли языки огня, а хель не проливался из падающего кувшина. Каетан покорно слушал рассказы Бафомета.
– Знаешь, сколько я его ищу? – усмехаясь, говорил Бафомет. – Столько и Мафусаилу не прожить! А два века назад я решил, что его забрали тамплиеры, когда ограбили госпитальеров во время драки за Акру. Но как пробиться через кресты храмовников? И тогда я напустил на Акру мамлюков султана Халиля.
Полчища мусульман окружили Акру. Четыре недели «чёрные быки», баллисты Халиля, обстреливали город валунами и тёсаными ядрами. Наконец башни крепости расшатались под ударами каменных глыб и начали рушиться. Мамлюки хлынули за стены. Крестоносцы сражались за каждую площадь, за каждую улочку и за каждый двор. Пыль смешалась с кровью в бурое тесто. Звенела раскалённая сталь, трещали пробитые щиты, вопили раненые. Воины карабкались по кучам шевелящихся тел. В схватке за Проклятую башню были повержены магистры тамплиеров и госпитальеров. Белый плащ с красным крестом и красный плащ с белым крестом одинаково были втоптаны в грязь. Последние тамплиеры укрылись в замке Тампль – цитадели храмовников. Мамлюки пошли на приступ, и тамплиеры сами обрушили замок, похоронив и себя, и своих врагов. Так завершилась кровавая сказка Крестовых походов.
– Я думал, что Лигуэт лежит под руинами замка, – вспоминал дьявол. – Десять лет как батрак я ворочал обломки Тампля, пока не увидел, что меча там нет! Значит, кто-то из храмовников ещё до падения Акры увёз его в Европу!
Орден тамплиеров не развеялся как пепел по ветру. Он возродился во Франции под покровительством двуличного короля Филиппа Красивого.
– Я всё равно добрался до них, – с удовольствием сообщил Бафомет. – Я оклеветал их. Смешно признаться, мой друг, но я обвинил тамплиеров в том, что они поклоняются мне, а не Тому, Кого я не называю. И пало чёрно-белое знамя Босеан. В пятницу тринадцатого, в мой любимый день, воины короля схватили магистра Жака де Моле. Его бросили в тюрьму и подвергли пыткам. Я сам вбивал клинья в «испанские сапоги» магистра, слушал его звериный вой и доподлинно выяснил, что Лигуэта у храмовников действительно не было. Де Моле сказал мне, что моим мечом, должно быть, завладели тевтонцы.
Дьяволу пришлось начать поиск заново. А задача оказалась непростой. Дьявол упёрся в рыцаря Бурхарда фон Швандена, мужа сурового и упрямого.
– Я тебе со всей прямотой скажу, мой друг: честь хуже веры! – доверительно вздохнул Бафомет. – Веру можно обмануть, а честь не обойти.
Фон Шванден был избран магистром Тевтонского ордена за несколько лет до гибели Акры. Он жил одной страстью – освобождением Палестины. Но Орден примерялся к другой стране – к Пруссии. Немцы покорили её холодные пущи, подавили восстания, и пришло время пожинать плоды. Делами Пруссии занимался комтур Конрад фон Фейхтванген, хранитель Лигуэта. Он отказался помогать магистру войсками. Его заботила война в Ливонии, а не в Леванте.