– …семь, восемь… одиннадцать, двенадцать. – И вторую порцию: – Раз, два… семь, восемь… двенадцать.

Марина возвращается в зал, садится, закидывает ногу на ногу. Парень, сгорбившись, не спеша глотает пиво, смотрит за стойку, на полки с бутылками. Половина бутылок пуста давным-давно, они стоят для красоты и глупой солидности. Из-под текилы, французских вин, коньяка, бальзама. По краям полок – искусно вырезанные из пластиковых газировочных полуторалитровок вазочки. Это Тайка иногда мастерит.

В зале десять столов. Два сейчас заняты. Парень в «пилоте» и еще вот старик, жадно и безобразно рвущий бифштекс своими беззубыми челюстями… Раза три-четыре в неделю он приходит сюда, заказывает бифштекс, минут сорок возится с ним, затем ковыряет во рту спичками, ломая их одну за другой, складывает на пустую тарелку, а уходя, непременно довольно громко ворчит, наверное, рассчитывая на ответ: «Шарлатаны… тоже – бифштекс! Не умеешь, так зачем браться? У, мошенники!» Марина, Алла Георгиевна провожают его равнодушным взглядом, как нечто привычное и неизбежное. Пускай ворчит, зато стабильно является, помогает «Забаве» своим тридцатирублевым заказом.

– Принимай, готово! – слышит Марина голос из кухни. Сначала поднесла тарелку Алле Георгиевне, та плюхнула на край сметану мерным половничком.

Освобождая место перед собой, парень выпрямился, убрал со стола локти. Марина произнесла заученно-сладким голосом:

– Приятного аппетита!

– Спасибо, – парень взялся за вилку и уже вслед Марине, тихо и жарко спросил: – Простите, вы меня не узнаете?

Она обернулась, приостановилась:

– Конечно, вы же наш постоянный клиент.

Улыбнулась по возможности ласковей и направилась к своему стулу.

Старик, дотерзав бифштекс, ковырялся во рту, обнажив ярко-красные, раздраженные работой десны с несколькими черноватыми осколками зубов. Марина со страхом и любопытством засмотрелась туда, затем, очнувшись, резко перебросила взгляд в окно.

Но в окне ничего не видно – стекла запотели, покрылись белой холодной испариной. Да там, за окном, и нет ничего интересного. Редкие прохожие, редкие машины, на той стороне улицы – скучная кирпичная пятиэтажка. Между рамами пылится искусственное деревце с голубовато-зелеными листьями.

Парень, снова навалясь локтями на стол, уничтожает пельмени, почти не жуя, плотно заедает их хлебом. Взял, кажется, пять кусков; всегда берет пять кусков…

– Алла Георгиевна, – зовет Марина, – включите радио. – С музыкой всё веселей, но целыми днями не послушаешь – голова к вечеру чугунеет. Нет, все-таки музыка помогает – хоть какое-то движение времени, намек, что где-то весело и хорошо. Где-то круглые сутки – весело и хорошо.

Начальница не торопится исполнять просьбу, она занята чтением книжки. Сейчас кончит абзац, тогда включит… Марина вздохнула, вытянула из пачки «Союз-Аполлон» сигарету. В это время поднялся старик и, натягивая черную спортивную шапочку на высохший череп, начал:

– Накорми-или, шарлатаны… десны до крови… бифштекс тоже… брюшины нажарят… у-ух, развели тут…

Шурша коричневой болоньей плаща, доплелся до двери, с трудом приоткрыл ее, вышел на тротуар. Дверь хлопнула, по стеклу окон, по стаканам на подносе пролетел тонкий жалобный звон. Звон заглушила модная песенка из магнитолы: «Ну где же ручки, ну где же наши ручки? Поднимем наши ручки и будем танцевать…»

Приятный, но вообще-то обычный девчоночий голосок. У многих точно такой же, и поют многие, а по радио крутят немногих. И их все знают. Звезды… Тайка вон мечтала, несколько лет пробивалась, а все без толку. Голос у нее красивый, петь умеет, слух, говорят, идеальный, зато лицо, фигура… Такая деревенская девка. Круглолицая, крупная, ноги как дубины толстые. Такой не песенки со сцены петь, а коров доить, масло свое вологодское делать, а по вечерам прыгать по сеновалам…

Марина усмехнулась и задумалась о себе. Она симпатичная, тонкая, фигуристая, а голос зато… Тайка и скороговорки заставляла учить, и петь – без толку. Два-три слова еще получаются более-менее, а если начинает что-то рассказывать – ни фига, сама чувствует, люди не разбирают. Тайка, сестра Вера, Алла Георгиевна, они привыкли, а посторонние… Но нечасто Марине приходится посторонним рассказывать, только по пьянке если…

Дверь открылась, вошли женщина и мужчина с ребенком лет трех. Остановились у стойки, смотрят в меню. Алла Георгиевна, подобрав свои мощные телеса, ожидает заказов.

Муж и жена совещаются неслышно, почти равнодушно, ребенок лениво канючит. Оглядываются на тесный, чистенький зал, на белые пластиковые столы и стулья. На каждом столе набор со специями, искусственные цветы в сделанных Тайкой из бутылок вазочках. Салфетки, пепельницы…

Посовещались и вышли. Дверь хлопнула.

– Слышишь, Марин, – говорит начальница, – появится Виктор, пускай с пружиной что-нибудь сделает. Так ведь хлещет, вот-вот все стекла повылетают… Не забудешь?

– Постараюсь, – отвечает Марина и в конце концов закуривает.

Из кухни появилась Тайка. В белом свежем халате, белой косынке с розовыми цветочками. Лицо и руки распаренные, красные.

– Никого, – произносит расстроенно.

Марина молчит. Повариха садится с ней рядом.

– Дай сигарету.

– Ты ж бросила.

– Ага. И потолстела сразу на два кило.

– О-ох, бедняжка…

– Тебе хорошо издеваться, – вздыхает Тайка и щупает завистливым взглядом Маринины ноги.

Марина тоже опускает глаза. Да, ножки у нее ничего, но вот колготки… Растянулись до безобразия, постоянно собираются на коленях гармошкой. Больше месяца носит… Марина начинает подтягивать их, прячет лишнее под узкую юбку.

Тут же – шипение Тайки:

– Чего творишь-то?! Вон парень привстал аж!..

Марина о нем и забыла. Торопливо оправила юбку, посмотрела в сторону посетителя.

Он уже съел свои двадцать четыре пельменя и теперь допивает пиво. Бутылку держит перед лицом, словно бы прикрываясь.

Встретились глазами, парень скорей отвернулся, заинтересовался чем-то на стойке. Рывком хлебнул пива. Марина, усмехнувшись, положила ногу на ногу, постучала сигаретой о бортик пепельницы.

– Людей все меньше и меньше с каждым днем, – произносит Тайка. – Опять оливье придется самим есть. Третий день стоит.

– Вечером, может, повалят, – без особой надежды отвечает Марина, – съедят.

– Вчера тоже думали, что вечером… Ох, скоро этого, – повариха показала взглядом на парня, – бесплатно, кажется, буду кормить. Хоть кто-то…

– Погоди!

По радио – прогноз погоды на завтра. Марина внимательно слушает, наморщив лоб. Послушав, вздыхает:

– Опять дождь, плюс три-пять всего.

– Что ж, хорошо, что не снег.

– Да-а, и на этом спасибо!

– А чего ты? – тоже заражается раздражением Тайка. – Можно подумать, у вас там жара сейчас, бананы растут.

– У нас, к твоему сведению, доходят ветры теплых течений, и всегда выше температура…

– Я и говорю – Африка.

– Тихо, всё, дай песню послушать!

Некоторое время слушают знаменитую песню на французском. То и дело повторяется имя «Эммануэль». Красивый мужской голос, нежная, грустноватая мелодия бередят душу. Тоскливо как-то становится. И хочется тихонечко заскулить, прижаться к чему-то родному, теплому; глаза чешутся, в них копятся слезы. Марина нахмурилась, сердясь неизвестно на кого и на что. А тут еще Тайка:

– Это ведь Джо Дассен? Да?

– Не знаю. Отстань!

Повариха отстала, зато начальница убавляет громкость на магнитоле.

– Марин, убери за стариком-то. Кто зайдет – стыдно. И стол протри.

Марина вздыхает.

– Давай, давай, нечего, – подгоняет Алла Георгиевна, – уработалась, гляди-ка!..

Надо бы объяснить, что она уберет, когда парень у окна кончит свою трапезу; что легче убрать сразу оба места, чем два раза мотаться туда-сюда. Но это значит – спорить, шевелить языком, выпуская на волю поток слов-уродцев… Поднялась, взяла с металлического стола на мойке липкую тряпку, поднос, пошла убирать тарелку с наломанными спичками и обсосанной мясной жилкой, смахивать на поднос хлебные крошки, смятые жирные салфетки.

Прибираясь, Марина чувствует, как по ее ногам, по спине бегает взгляд парня. От этого становится одновременно и щекотно, и приятно-противно. Хочется встряхнуться, сбросить с себя что-то чужое, колючее…

– Большое спасибо!

Марина обернулась, привычно и неискренне улыбаясь, ответила:

– Приходите еще.

– Конечно, само собой. – Парень поправил меховой, пошёрканный воротник «пилота».

Вот он подходит к двери. Открыл. Секунду стоял на пороге, глядя на улицу, как будто привыкая к ней или же сомневаясь – уходить или остаться. Наконец шагнул прочь, дверь отпустил. Она хлопнула, стекло, дрожа, зазвенело.

– О-о, – болезненный стон Аллы Георгиевны, – как молотком по мозгам…

Сегодня намного скучней, чем вчера. Вчера хоть полдня пили какие-то крикливые ребята лет восемнадцати, то и дело заказывая по пятьдесят граммов «Пшеничной». Пытались клеиться к Марине и Тайке; скучать особенно не приходилось. Марина не грубо, но решительно отводила хотящие потрогать ее руки, отрицательно мотала головой, когда ребята предлагали присесть за их столик, выпить в честь какого-то им самим, кажется, малопонятного события… Они проторчали в кафе часов пять, надоели, и когда все же ушли, Марина с удивлением обнаружила, что уже пора закрывать. А сегодня стрелки топчутся на одном месте.

Нет, секундная, она торопится, она нарезает круги под стеклом часиков, зато две другие – стоят. Подмывает отколупнуть стекло и пальцем помочь… Марина усмехнулась дурацкой мысли, опустила руки, пряча часы под рукавом водолазки. Посмотрела по сторонам. Может, попадется на глаза нечто новое, интересная мелочь, хоть на десяток минут оторвущая от наблюдения за слишком медленным временем.

Все знакомо, осмотрено чуть не до дыр. Каждая деталь лепного узора под потолком изучена Мариной за три года сидения здесь… Ничегошеньки нового. И кажется – еще неделя, другая, и можно свихнуться. Запросто.

Да нет, не свихнется. Алла Георгиевна здесь фиг знает сколько, а держится, следит за кафе, хотя, видно, тоже страшно скучает. От скуки даже книжку читать не может. Поглядит в нее сонно и кисло, бросит на стойку и уставится в противоположную стену, сверлит глазами лишь ей одной видимую точку; лицо становится глуповатым, глаза прозрачными, рот приоткрывается… Сходит, потихоньку сходит с ума и закаленная Алла Георгиевна.

Вот сейчас она оторвалась от точки на дальней стене, дернулась, огляделась и открыла кассу. Долго там копалась, что-то считала. Наконец – объявляет громко, расстроено:

– Гляди-ка, день кончается, а всего-то-навсего двести семьдесят четыре рубля! – И ждет от Марины ответных слов.

Марина вздыхает, достает сигарету. Просит начальницу:

– Прибавьте, пожалуйста, звук. Хоть музыку послушать.

– Музыка вам всё, музыка… голова лопнет скоро… – ворчит та, но все же крутит на магнитоле ручку громкости.

«Ну и случай, ну и дела – ночь на небе звезды зажгла, – энергичный женский голос. – Я к тебе на ужин зашла, была не была!»

Из кухни тут как тут – Тайка. Пританцовывая, помахивая полотенцем, подпевает. Смотреть на ее прыгающее крупное тело неприятно. Марина морщится и скороговоркой бросает:

– Тебе колыбельные петь сидеть, а не это. Не позорься ты!

Лицо поварихи сперва потускнело, но тут же налилось злобой. Она готовится ответить чем-то сильным, достойно отбрить обидчицу. В этот момент в кафе появляется посетитель. Тайка встряхивает полотенцем и нехотя уходит на кухню. Закрывает за собой дверь со свежей наклейкой: «Объект охраняется вневедомственной охраной. Милиция». Это дядя Витя недавно наклеил – дескать, устрашение разгулявшимся клиентам…

– Нта-а-ак… – глядя в меню, тянет небритый, в старом драповом пальто посетитель, – мне, значит, сто «Пшеничной» и… и бутерброд. Да, и бутерброд с сыром.

– Всё? – Алла Георгиевна как бы случайно переставляет с места на место салат оливье.

– Да, всё, – твердо отвечает посетитель, роясь в карманах. Булькает водка в стакан с делениями, из него – в обычную рюмку. На блюдце плюхнулся тонкий, бледноватенький бутерброд.

Мужчина, не отходя от стойки, выпил половину «Пшеничной» и зажал рот рукавом.

– А платить? – Алла Георгиевна изумлена.

– Щас… заплачу!

– Сначала расплачиваться принято, а потом употреблять.

– Поговори-и еще! – Посетитель мгновенно оживляется и голос его грубеет: – Поговори, тумбочка.

В одной руке он держит рюмку, другой копается в горке вываленной на стойку мелочи, смятых бумажек, раскрошившихся окурков.

– Ишь ты… тумбочка, – оскорбленно бормочет Алла Георгиевна, но ругаться не решается, терпеливо следит, как нахал набирает нужную сумму.

– Держи свои семнадцать пятьдесят. – Монетки из руки посетителя пересыпаются на ее ладонь. – И запомни – под руку, когда похмеляется человек, лучше не вякай. Лады?

– Да-к, конечно…

– Поехали! – Мужчина допивает водку, снова зажимает рот рукавом, дышит в пыльную ткань своего пальто, затем уж ест бутерброд.

Хлопнула за ним дверь. Алла Георгиевна застонала.

– Как, – выглядывает из кухни Тайка, – опять мимо?

– Да водяры заглотил, обхамил – и всё. Большего, видать, мы уже не достойны…

За окном постепенно темнеет. Грязноватая синева превращается в серую холодную муть. Марина глянула на часы. Без двадцати шесть. Еще четыре с половиной минутных круга.

– Ой, блин…

– Чего там еще? – поворачивается на ее вздох начальница.

– Скучно.

– Скучно, так иди посуду помой. За день-то скопилось все-таки…

– Помою перед уходом.

Марина чувствует в руке сигарету, так и не подкуренную. Встает, не спеша направляется к двери на улицу.

– Ты куда? – Алла Георгиевна насторожилась.

– Подышать.

В лицо мягко ударил прохладный и сырой, пахнущий прелью палой листвы ветерок. Он шевелит волосы, забегает под подол юбки, щекочет кожу. Губы от этого сами собой растягиваются – то ли хотят улыбнуться, то ли скривиться.

– Только дверью, ради бога, не хлопай! – цепляет Марину сзади голос начальницы.

Широкая, всегда свободная от транспорта и толп пешеходов улица Седова. Когда-то она, наверное, должна была стать важной артерией города, но не стала, и теперь своей сонливостью, тишиной наводит тоску… Плотно один к другому вдоль нее – одноцветные, желтые семиэтажные здания сталинской архитектуры. Величественные, строгие и обшарпанные, точно и нежилые. (Кирпичная пятиэтажка-хрущевка, затесавшаяся меж ними, не разрушает их монолитности.) У парадного одного из таких домов, как раз по соседству с кафе, вывеска – «Гостиница “ДИЗАЙН”». Переделали коммуналку в гостиницу и сдают койку по пятьдесят рублей в сутки… Однажды Марину туда занесло. Она, какая-то еще девчонка и двое парней выпивали вначале здесь, в «Забаве», а потом оказались в гостинице. Она перебрала тогда, поддалась на уговоры… В итоге – еле ноги унесла… Вообще, поняла недавно, что лучше всего и безопаснее – стараться с людьми особенно не общаться. Ни с кем не сходиться близко, никому на все сто не доверять. Это, конечно, трудно, зато правильно. И необходимо. Иначе запросто можно погибнуть, погибнуть в прямом смысле слова… Столько всякого случалось за последние годы, несколько раз очень серьезные были истории – спасало чудо, – и все из-за доверия, из-за тяги быть ближе к тому, кто красиво заманивает в ловушку.

Каждый человек имеет нескольких близких, родных, ими он дорожит, о них заботится, а остальные – или более сильные хищники, или добыча. Долго Марина этого не понимала, когда же поняла, трудно было привыкнуть и не клевать на приманку симпатичных лиц, таких искренних, чистых улыбок, ласкающих слов; грустно и тяжело знать, что человек, улыбающийся тебе, при первом же удобном случае – кусанёт. Зато привыкнув, Марина почувствовала себя уверенней, нашла возможность себя защищать. И желание появилось тоже куснуть, если будет необходимость… Может, это и глупости всё, просто бред неудачливой провинциалки в огромном городе, а может, взрослая жизнь наконец-то открылась, с ее законами, с ее ядом и противоядием. Да и пора уж взрослеть – двадцать четыре скоро…

– Чего стоишь на ветру? – Перед ней дядя Витя, пузатый, невысокий человек, опрятненький, ехидно-самолюбивый, с аккуратным «дипломатом» в руке; ничем он не похож на сантехника, скорее – ревизор какой-нибудь. – Хе-хе, смотри не застуди там себе…

– Постараюсь, – без раздражения и неловкости отвечает Марина.

– Что, никаких аварий?

– Да вроде нет. А, дверь вот надо… пружину, что ли, ослабить.

– М-м!.. Поглядим, поглядим.

Дядя Витя хоть и числится сантехником, но делает и другую мужскую работу в «Забаве». Стекло треснувшее как-то менял, плиту починил на кухне, еще разное. За это получает от Аллы Георгиевны гонорары – когда деньгами, когда (если дело было не такое уж сложное) ста граммами водки.

Вернувшись в кафе, Марина чувствует, что озябла. Поеживается, решает, сесть ли на стул или походить. А дядя Витя уже деловито осматривает пружину.

– Сделай, чтоб не хлестала так, – жалобно, почти ноюще просит его Алла Георгиевна. – Каждый раз как молотком по мозгам. Сил больше нет…

– Попробуем. – Дядя Витя достает из «дипломата» отвертку, заодно бормочет: – Да что, недельку можно и так потерпеть. Все равно ведь…

– Что – все равно? – голос начальницы стал тревожным.

– Н-ну, закрывают ведь вас. Не в курсе?

Это у сантехника непременная тема для шуток последние месяцы. Редкий день не упоминает в разных ситуациях про скорое закрытие «Забавы».

А началось с того, что хозяин, по слухам (у него таких кафе штук тридцать по городу), занес «Забаву» в разряд убыточных и, опять же по слухам, обдумывает возможность от нее избавиться. Вот дядя Витя и нашел повод пугать Аллу Георгиевну.

– Перестань ты каркать! – как обычно, кричит она. – Накаркаешь ведь, и тебе хуже будет!..

– Мне-то что? Моя специальность, Алка, сейчас в дефиците. А тут каркай – не каркай, найдут покупателя и сделают из вашей забегаловки какой-нибудь, хм… – Дядя Витя не может придумать, что может здесь быть вместо «Забавы», и только ехидно кряхтит, растягивая пружину.

Марина садится на свое место, из кухни приходит Тайка. Алла Георгиевна выключила магнитолу. Все внимательно наблюдают, как сантехник возится с дверью.

– Тут, кхе-хе, евроремонт нужен, – между делом рассуждает он, – и дверь новую. Знаете, такие есть, медленно так закрываются сами. Ее распахнул и пошел, а она сама за спиной – чи-ик – и закрылась. Хе-хе, вот тогда клиент к вам косяками попрет.

– Н-да уж, – безнадежно вздыхает Алла Георгиевна. – Тут бы хоть человек пятьдесят нормальных, чтобы обедали, а то три алкаша в день…

Сантехник хехекает.

Закончив работу, он собрал в «дипломат» инструменты, потер пухлые, никогда почему-то не пачкающиеся руки.

– Что, Ал, плесканешь? Обмыть надо пружинку. – И, зная, что она, конечно, нальет, уверенно подходит к стойке.

Алла Георгиевна, не меря, наполняет пузатую рюмку.

– И зажевать чего.

– Оливье будешь?

– Дава-ай оливье. И хлебца!

В предвкушении водки дядя Витя веселеет пуще прежнего. Перед тем как выпить – снова жалит шуточкой работниц «Забавы»:

– Чтоб, девочки, подольше вам потрепыхаться! Прикроют, куда, хе-хе?.. И женишков-то не видно достойных…

– Да заткнешься ты в конце-то концов! – Дверь в порядке, и теперь Алла Георгиевна может рассердиться всерьез. – Пластинку смени или вылетишь отсюда!

Шутник кривит губы в ехидной ухмылочке, затем опрокидывает содержимое рюмки в себя. Выдыхает мощно, всей грудью, закатывает глаза и, наклонившись к тарелке, торопливо поедает салат. Начальница в это время принимается протирать и без того белоснежный пластик стойки; Марина катает меж ладоней очередную сигарету, размышляет: закурить прямо сейчас или чуть позже…

– Кислятина, – морщится вяло сантехник. – Неделя ему, не меньше.

Тайка испуганно поправляет:

– Три дня! Холодильник что-то плохо морозить стал…

– Заметно. Что ж, холодильщика вызывайте, здесь я вам не помощник, к сожалению. Рубликов триста, хе-хе, придется вам выложить.

Марина кладет сигарету в ложбинку на бортике пепельницы, подтягивает рукав водолазки к локтю. На часах пятнадцать минут седьмого.

2

Отчетливо, до мурашек по коже, вспомнилась камера-одиночка тюрьмы в Петропавловской крепости. Серый, узкий пенал со слепым оконцем под потолком. Жесткая панцирная кровать, табурет, крошечный стол… Одиннадцать? Да, одиннадцать лет назад Игорь побывал в Петропавловке; тогда, в первые недели своего житья здесь, он обошел почти все музеи, изучил город, а потом остались лишь места, где бывал чуть не ежедневно, маршруты, которыми добирался от одной точки до другой. Общага и ПТУ, станция метро «Проспект Ветеранов», толкучка на площади Мира, Московский вокзал, овощная база на Крыленко… Со временем точки менялись, но их никогда не набиралось слишком много, и город больше не представлялся чем-то единым, как поначалу, а навсегда, наверное, разбился на необходимые для жизни, для жизненных дел островки. Музеи, внутренности дворцов, скамейки на набережной Невы стали нереальными, полузабытыми, словно картинки из давнишнего сна.

И тем удивительней это воспоминание о камере в Петропавловской тюрьме. Стало даже не по себе как-то, тревожно и жутковато, как в детстве одному в темной комнате… Игорь огляделся – да, его жилище напоминает тюремную камеру-одиночку. И окно внизу, со стороны улицы, забито фанерным листом – как однажды, видимо, высадили стекло, наскоро заделали тем, что попало под руку, так и осталось. Еще до Игоря появилась фанера, может, за год, а может, и за десять, за двадцать. Этому дому лет шестьдесят… И сплошь и рядом можно увидеть следы давным-давно остановившейся жизни, оторопевшего времени; какое-нибудь ведро в углу проходного двора – его поставили на полчасика, забыли, так оно и осталось стоять, укрытое от влаги карнизом крыши, никому не нужное. Оно может стоять так бесконечно… Или комната. Существуешь в ней и не замечаешь предметов, этой фанеры в окне, обесцветившихся, от древности обоев, лампочки на длинном, обросшем пылью, шнуре. Вот когда лампочка перегорает, раз в полгода, удивляешься, бежишь в магазин и, вкручивая новую, мельком подумаешь: надо бы сюда плафон какой-нибудь, чтоб поуютней. Но через десять минут эта мысль забывается на полгода.

Почти все люди – Игорь сделал открытие для себя – пребывают словно бы в дреме. Ходят на работу, закупают продукты, едят, разговаривают, даже ругаются, а сами дремлют. Время от времени, довольно редко, возникают ситуации, когда приходится очнуться, пошевелить мозгами, решить проблему, мешающую спокойно дремать. Решил, успокоился – и вернулся в узкое, удобное руслице сонного однообразия множества механических дел.

Несколько раз Игорю выпадали полосы в жизни, когда необходимо было напрячь силы, крепко подумать. На что-то решиться и сделать шаг. Вспоминать о таких моментах приятного мало – всегда кажется, что ошибся, шагнул не туда… Одиннадцать лет назад, окончив десятилетку, Игорь и его одноклассник и друг Борька осуществили свою общую мечту – из маленького сибирского городишки уехали в Питер. Тогда с поступлением в строительные училища было проще некуда – всех брали.

Первые недели казались длинными, полными впечатлений, открытий, но вскоре все как бы потускнело, стало обычным, дни потекли одинаковые. Быстро кончились сто пятьдесят рублей, которые дали родители, приходилось торчать в общаге на окраине города, ожидая бесплатных завтраков, обедов и ужинов в пэтэушной столовой; потом скрутила и стала давить тоска, Игорь забросил занятия, полусонно бродил по чахлой пригородной рощице, ломая сухие ветки.

За полмесяца до Нового года его забрали в армию, тут он снова очнулся, забарахтался, пытаясь не сдохнуть от небывалых испытаний; затем же, привыкнув, притершись, задремал, равнодушно выполняя приказы, обедая тем, что дают, маршируя, «долбя» наряды, чистя свой «АК», пряжку, сапоги… Даже о доме, о гражданке, о девушках думалось не так пронзительно, как бы должно думаться в неволе; даже короткая, но реальная угроза прослужить дольше двух лет, во время путча, не слишком-то его испугала. Прижился в армии – ну и ладно…

Дембель Игоря пришелся на тяжелый и смутный период – в конце девяносто первого. Побродив по притихшему, словно бы наполовину вымершему Питеру, не зная, куда здесь приткнуться (в ПТУ больше таких, как он, заведомых бездельников иногородних, не принимали), уехал на родину.

Городок показался ему меньше и более убогим, чем два с половиной года назад. Друзья юности стали другими, дружбу возобновить не получилось. Делать Игорю было нечего. Он вяло попытался поступить в единственный в городе институт (педагогический), но завалил сочинение. В итоге устроился на завод ЖБИ – профессию формовщика получил во время трудовой школьной практики, – стал отливать бордюрины для тротуаров.

В декабре девяносто второго вернулся Борька (в армию он попал на год позже Игоря), поогляделся, не нашел дома никаких для себя перспектив и рванул обратно в Питер. Почти три года о нем не было известий, а потом он прилетел самолетом, богато одетый, с мобильным телефоном в кармане, накаченный силой и энергией, твердой уверенностью в себе. Встретился с Игорем (тот по-прежнему лил свои однотипные бордюрины) и предложил ехать с ним. «Я дело открыл, вроде успешно, – рассказывал. – Сам видишь, на пэтэушничка не особо похож. – Потряс за борты свой дорогой пиджак. – Поехали, Игорень, у меня будешь работать. Жильем обеспечу, деньги будут. Ну, как?» Игорь пожал плечами: «А что я умею?» – «Ну, будешь при складе. Коробки с обувью сортировать, следить, как фуру разгрузят, что другое. Зарплата тебе, как однокласснику, повышенная. Ха-ха, премиальные! Дав-вай, рви когти отсюда».

Несколько дней Игорь думал и сомневался, а потом уволился с завода, попрощался с родителями, братом и поехал к Борису.

Пять следующих лет вспоминались потом сладким, приятным временем… Он снял однокомнатку в пяти минутах ходьбы от метро «Лесная», к полудню приезжал на склад, до вечера сидел там, попивая пивко, играя в «Варкрафт»; иногда приходилось разгружать или загружать срочный груз, но чаще это делали мужики с улицы за полтинник. Получал же Игорь нормально; после работы они частенько ездили с Борисом куда-нибудь в клуб или вызывали на дом девчонок. Если те не нравились – отсылали обратно, звонили в другую фирму… Игорь научился одеваться со вкусом, привык следить за собой, не боялся тратиться на хорошую еду, не стесняясь ругал продавщицу, бармена, дантиста, если они доставляли ему неудобство, и сам принимал без особой обиды претензии и замечания. Он твердо усвоил правила деловой жизни: «Работаешь – работай отлично», «Клиент всегда прав», «Хозяин дрючит, но он и кормит».

Раза два-три Борис предлагал ему заняться своим бизнесом. Игорь, конечно, отказывался, он не был уверен, что способен так же крутиться (а иначе, не крутясь, ничего не получится), считать, рисковать, как его шеф. И желания тоже не было. Нет, одни люди созданы, чтоб делать дело, а другие могут лишь помогать… И мало-помалу он превратился в приживалку при Борисе, полуприятеля-полуслугу. Когда потаскает коробки, когда сбегает в кафе за обедом, когда мотнется в Москву или Минск сопровождающим груза, а чаще бездельничает, играя на компьютере в маленьком, уютном офисе по соседству с огромным обувным складом.

Да, неплохо жилось, и он не загружался проблемами, не считал дни, не задумывался о дальнейшем, даже денежных запасов особых не имел. Просто приятно дремал. И однажды кончилось. Нет, не совсем уж резко оборвалось – судьба как будто давала возможность проснуться и что-то самому предпринять. Игорь не почувствовал этого, продолжал плыть по удобному руслицу… И пробуждение было резким и обжигающим, как ледяной душ.



Дело в том, что Борис решил поставить свой бизнес на международный уровень. Мало разбирающийся в деловых хитростях Игорь понял лишь следующее: Борис и его партнеры (еще четыре человека) собрали около двухсот тысяч долларов, чтоб открыть свое представительство в Дубае. Что-то с повышением престижности, с уменьшением налогов связано было, с какими-то дополнительными правами, – этого Игорь как следует и не понял, да и особенно не хотел понимать. И в последний момент араб, который должен был зарегистрировать фирму в Дубае, украл деньги и исчез. Борис и его партнеры подали, конечно, в розыск, им ответили, что на положительный результат рассчитывать не стоит. В итоге остался Борис должен разным людям и фирмам сто двадцать тысяч. Тут еще вдобавок долбанул в августе девяносто восьмого кризис, и все окончательно покатилось в тартарары. Шеф наскоро продал двухкомнатную квартиру на «Приморской», новенький «БМВ», разругался со своей девушкой и стал жить в офисе. Игорь тоже перебрался туда.

Однажды он, как обычно в середине дня, вышел за пивом и сосисками, а вернулся – Бориса нет. Еще через пару дней приехали мясистые, серьезные парни, долго вышибали из Игоря, где хозяин, но, наверно, поверив, что он сам не знает, отпустили, разрешив забрать вещи. Игорь запихал в сумку свою одежду, заодно прихватил несколько пар итальянских женских полусапог… Брел по длиннющей Садовой к метро и тогда только проснулся, и безжалостным кулаком ударил вопрос: что делать дальше? У входа на «Сенную» долго курил – идти было некуда. За пять лет жизни здесь ни настоящих друзей, ни постоянной девушки, никого, к кому можно постучать в дверь: «Я переночую? Или хотя бы сумку оставлю?» В потайном кармашке бумажника были спрятаны сто пятьдесят долларов, еще по карманам – рублей семьсот. Вообще-то нормально, но ведь ненадолго.

С неделю Игорь ночевал на Московском вокзале, днем искал дешевое жилье; продал на толкучке две пары полусапожек за восемьсот рублей в общей сложности, хотя цена им была больше двух тысяч за пару. Да, тогда ему пришлось потрепыхаться, поднапрячь непривыкшие к работе мозги, не поспать, чтобы найти комнату, какую-нибудь работу, не погибнуть в этом ставшем вдруг совсем чужим, равнодушным городе. И почему-то ни разу в эти дни у Игоря не возникло желания сесть в поезд и вернуться домой, к родителям… Примерно раз в месяц он посылал им короткие письма, получал ответы, знал, что младший брат женился и живет теперь вместе с женой в их бывшей общей комнате, ждут ребенка. Куда он там еще?.. Да и что там делать? Родной городок, родная двухкомнатная квартира стали для Игоря чем-то не из этой жизни.

Нет, ясно, – создавать свой дом нужно здесь, в прошлое дорога закрыта… Свой дом… Хм, только как? И как устроились все эти миллионы людей в Питере, где каждый третий – бывший студент, бывший лимитчик? Как вообще устраиваются в жизни?

В ответ приходили полудетские, сказочные, совсем не мужские мечты, мечты, какие греют пятнадцатилетних девчушек, садящихся в поезд вроде Рыбинск – Санкт-Петербург с маленьким рюкзачком за плечами и парой тысяч «на первое время»… Случайная встреча, жгучий взгляд, любовь, счастье, прекрасная семейная жизнь в уютном гнездышке с веселыми окнами на Неву… От таких мыслей Игорь болезненно морщился и только сильнее чувствовал безвыходность своего положения; бродил по проспектам, празднично оживленным, прятал лицо от ледяного ветра, завистливо поглядывая на теплые желтые окна из-под воротника негреющего «пилота». Сколько их, теплых окон, и за каждым сытые, сонные люди… Подолгу стоял на мостах, уставясь в черную, морщинистую воду, и снова мечтал, но о другом: закрепить тяжелую сумку на шее и прыгнуть, жадно вдыхать воду носом и ртом. Это, наверное, быстро…

Повезло. На Московском вокзале ему подвернулась старушка, сдающая комнату на длительный срок. Месяц – полторы тысячи. И Игорь обрел жилье, вот это, с железной кроватью, кухонным облезлым столом, шифоньером с отвалившейся дверцей, фанерой вместо стекла, а еще через несколько дней нашел и работу – дворником возле метро «Ломоносовская», довольно близко от своего нового дома. Уборка утром и вечером, зарплата – около тысячи. И, кое-как устроившись, привыкнув к работе, наладив распорядок дня, Игорь успокоился и постепенно опять-таки погрузился в хоть и не очень приятную, но все-таки спокойную дрему.

В половине седьмого пищит будильник. Игорь сползает с кровати, пьет дешевенький кофе «Пеле», затем часов до одиннадцати подметает, ломает коробки и ящики на маленьком рынке около метро, набивает контейнеры мусором; частенько его зовут помочь выгрузить из машины фрукты, пиво, мороженую рыбу. За это торговцы дают то продукты, то деньги… Потом, до шести вечера, Игорь свободен. Обыкновенно он лежит в своей комнате, листает журнальчики типа «Вот так!» или «Интим-калейдоскоп». Очень редко выбирается в центр, по извилистой набережной канала Грибоедова доходит до Никольского двора (убогое подобие Гостиного), где некогда был офис и склад Бориса. С сонливой надеждой ожидает, что вот сейчас увидит друга-хозяина, в одно мгновение все вдруг вернется, станет как было. И язык вспоминает привычные когда-то слова: кожа-лак, кожа-велюр, нубук, замша, скочевать коробки…

В то, что Бориса могли убить, – не верится. Скорей всего, скрывается просто, может, в таком же сейчас положении, что и Игорь, или, совсем не исключено, это банкротство он сам и устроил, и теперь отдыхает в том же Дубае с сотней тысяч баксов в загашнике, потихоньку крутит там незаметные, но прибыльные делишки… Все может быть.

Перед вечерней работой Игорь обычно обедает в дешевом кафе поблизости от «Ломоносовской», подкрепляется бутылкой-другой «ЗЕНИТ – чемпион». На ночь жует батон, запивая кефиром… В день на еду тратится около сотни, плюс к тому рублей тридцать на пиво. Это ему пока по карману; даже из тех полутора сотен долларов, что были при нем два года назад, когда уходил побитым и обездомевшим из офиса, сотня лежит целенькая. Она – на крайний случай.

По принятым правилам он никогда, даже в детсадичном детстве, общаться как следует не умел. Часами о чем-то болтать, доверять секретики и «военные тайны», безудержно фантазировать, дружить, встречаясь с другом по пять раз на дню. Он просто не чувствовал к этому потребности. В юности, конечно, его тянуло к людям, особенно к девушкам, но тут же Игорь пугался, что у него не получится. Одни напряги… Но чем дальше, тем сильней девушки тянули к себе, раздражали воображение стройными фигурками, голосами, запахом… Вот если б, если б найти такую – встречаться время от времени, раза два в неделю, понаслаждаться, а потом отдохнуть друг от друга, в то же время с нетерпением ожидая новую встречу… Но люди в его городишке если уж соединялись, то крепко, надолго, разводы были редки (хотя ругались мужья и жены беспрерывно и шумно, случалось, с драками прямо на улице), а походы семейных налево считались сенсацией, о них долго гудел весь околоток.

Женщину Игорь узнал в восемнадцать лет, уже здесь, в Питере. И первый раз – нехорошо, наутро после попойки – потасканная, жирноватая чувиха, учившаяся на третьем курсе ПТУ. Она была ровесницей Игорю, но показалась ему лет на пятнадцать старше… И тяга к девушкам после этого слегка приугасла.

А потом была маленькая погранзастава на сыром островке среди карельских болот. По тревоге поднимались редко, начальство заглядывать не любило – зачем? – ни поохотиться, ни порыбачить; и жизнь текла медленно, сонно, спокойно до отупения. Благо еды хватало и спать разрешали (если от наряда свободен) без ограничений.

Нерадостный, пугающий пропастью будущего дембель. Снова родной городишко, хотящие замуж (именно – замуж) полнотелые девушки, повсюду – глазастые старухи и тетки, ищущие сюжета для сплетни… Одиночество, небывалые тоска и одиночество скрутили Игоря, отрезав от людей, зажав в тесном пространстве своего небогатого, скудного мирка; тяжелая физическая работа на заводе сжигала силы. И он вскоре перестал замечать, что почти ничем не интересуется.

Прилетел Борька, забрал, спас, и началась совсем другая жизнь. То, чего хотелось Игорю, – сбылось сполна. Девчонки были всё новые и новые, без претензий на длительные и серьезные отношения, они не требовали, чтобы с ними особенно разговаривали, их развлекали, уговаривали. Всё пошло без напрягов. Симпатичные и страшненькие, но неизменно чистенькие, ухоженные и веселые. И Игорь отыгрался за прошлое одиночество.

А сейчас… В последние дни он стал побаиваться перспективы всю дальнейшую жизнь провести одному.

Сам того не сознавая, Игорь стал искать ту, что могла бы стать ему по-настоящему близкой. Опершись на черенок метлы, он подолгу смотрел на прохожих. Люди текли быстрой рекой, лица сменялись, мельтешили и исчезали навсегда, заслоняемые другими лицами. Чуда не происходило, ни одна симпатичная (и никакая другая) не останавливалась перед ним и не говорила: вот, это я, я – твоя, а ты – мой… Насмотревшись, устав придумывать подходящие для знакомства фразы, Игорь покупал в киоске «Розпечать» семирублевый «Интим-калейдоскоп» и брел к себе в узкую, сумрачную, похожую на тюремную камеру комнатенку, чтоб любоваться девушками из тощего, дешевенького журнала…



Мелкий, занудливый дождь. Он почти незаметен, но сеется весь день, и неровный асфальт покрыт пятнами лужиц. Метла размокла, отяжелела, каждый взмах ею требует ощутимых усилий. Окурки, чеки, целлофановые обрывки липнут к асфальту, цепляются за березовые ветви метлы. Это раздражает и не дает думать о чем-то другом – все внимание на самом процессе подметания.

Да и люди еще. Шныряют туда-сюда, то и дело приходится сбиваться с ритма, пережидать, пока пройдут, чтоб не задеть метлой, не испачкать их чистой одежды… И вдобавок (но это уж проблема самого Игоря) – промокает левый ботинок. Подошва вот вроде толстая, надежная, а взяла и треснула до самой стельки… Несколько раз пытался заклеить «Моментом», но бесполезно. Хм, мог ли представить пару лет назад, что будет нуждаться в обуви? Было время, менял ее чуть ли не каждый месяц.

– Аккуратнее можно? – выбивает из мыслей сердитый голос.

Перед Игорем высокая, сухая старуха в голубом плаще, синем шерстяном берете. Смотрит так, точно враг перед ней. Смотрит и ждет, когда он уступит дорогу. А может спокойно обойти хоть с одной стороны, хоть с другой…

Игорь подтягивает метлу, кладет черенок на плечо. Последнее желание работать пропало.

Старуха плетется мимо, и теперь ясно, что каждый шаг для нее – подвиг… Какая-нибудь блокадница или покорительница Заполярья. Привыкла быть сильной, активной, бесстрашной, теперь же, став немощной, злится.

Площадь вокруг метро уставлена теремками-ларьками, палатками, забитыми всевозможной едой и цветами. Справа от выхода из метро рыночек – компактный и шумный, – несколько прилавков, где до позднего вечера кипит торговля. С этим рыночком у Игоря и его напарника Сереги Шурупа больше всего мороки: следи – не следи, вечно горы мусора… В киоске «Видео-аудио» включен магнитофон, людей целый день развлекают и раздражают модные песенки. Возле пивного ларька толкутся хмурые, возвращающиеся со смены мужички; вливают в себя кружку, другую, пытаясь расслабиться и сбросить с лиц гримасы уныния. Мужички молчат, пьют самоуглубленно, глядя на дно кружек, зато пяток подростков рядом шумят и за себя и за них, не подозревая, что, скорей всего, каждый лет через семь-десять станет таким же хмурым, измотанным работягой… Нет, наверняка предчувствуют, потому так и шумят, веселятся.

Игорь встряхнул метлу, продолжил гнать мусор к контейнерам. Истертые прутья швыркают о мокрый асфальт. А мысли снова ищут отвлечения от тупой работы… Что, не так уж он и безвыходно одинок, если подумать. Есть, например, девушка в том кафе, где обедает, вроде официантки. Каждый день ее видит, даже здороваться стали… Довольно долго Игорь почти не замечал ее, она была словно одно из составляющих обстановки его ежедневных обедов, но постепенно стала превращаться в живую, довольно миловидную и, кажется, одинокую (по крайней мере без постоянного парня) девушку. Хм, а если взять и пойти к десяти часам, к закрытию, встретить ее? Как бы случайно. Постоять где-нибудь поблизости, посмотреть… Сразу понятно будет, как она домой направится – если торопливо, бодро, то у нее наверняка есть к кому торопиться, а если равнодушно, не спеша, то… Или просто будет ее уже поджидать друг какой-нибудь, тогда это моментом все объяснит, и не надо больше забивать голову…

– Денис, ты идешь или нет? – снова отвлекает его женский голос. – Сколько можно?!

На этот раз женщина молодая, утомленная тяжелым днем и капризами ребенка. Она тянет мальчугана за руку, а тот упирается.

– Пойдем, а, сынок, – просит женщина. – Сейчас «Спокойной ночи» начнется, на кухне конфетки есть. Чего ты?.. Пойдем, Дениса, пойдем скорей!

Игорь невольно, под настроение, прибавляет к матери и ребенку себя – как бы он подхватил этого Дениску, сказал бы ему бодро: «Устал, брат? Ничего-о, сейчас ужин порубаем, силенок прибавится. Сильным станешь – ух!» И мальчуган закивал бы: «Сильний, сильний!» – «Ну а как же!» Игорь, смеясь, звонко чмокает сына в пухлую щеку. Жена улыбается счастливо. Идут домой… М-да, двадцать восемь лет – что-то в мозгах смещается. Еще недавно вид ребенка вызывал у него брезгливость, презрительную осторожность, будто при встрече с маленьким, не особо опасным, но заразным зверьком. Даже и представить не мог, что у самого вот может появиться потребность иметь сына или дочку… А теперь внутри что-то забеспокоилось, стало тянуть, покалывать: найди, найди женщину, создай свой дом, семью, начни нормальную жизнь… У одних это раньше происходит, у других позже, – у него вот началось в двадцать восемь…

– Игорек! – позвали из тонара с фруктами. – Игорек, коробочки вынесешь?

– Сейчас, – закивал он, – только тут закончу.

– И поломай их, а то нас штрафуют.

– Хорошо, хорошо…

Подработать никогда не мешает. Подработки составляют ощутимую добавку к зарплате, да еще частенько мелковатой картошки дают, не слишком товарного вида яблоки, лук, морковку. Жить можно.

Да, жить можно. Еще бы в душе покой восстановить, и совсем неплохо. Только вот беда, что человеку периодически чего-нибудь становится надо, до помешательства необходимо, – вроде удобно дремлешь себе, все хорошо, никаких встрясок, а нет – тянет встать, продрать глаза, что-то искать. Приключений на свою задницу.

Домел кое-как, загнал мусор на подборную лопату. Сбросил в утробу контейнера. Понес инструменты в неприметную жестяную будку рядом с вагончиком администрации рынка.

Будка тесная, забита метлами, лопатами, ломиками, ящиками с гниющими овощами. Игорь в ней почти не бывает. В ней днюет и ночует Серега Шуруп, маленький, хромой бомж. Ни возраста, ни национальности разобрать невозможно. Рожа в буграх вся, каких-то шишках, голос хриплый, невнятный; выползает из будки изредка, чтоб добыть пойла. Выжрет и снова по полсуток валяется здесь. У Игоря с ним разные участки уборки, так что ему все равно – датый Шуруп или более-менее соображает, работает, но лучше б его не было. И почему-то его не выгоняют, привыкли, наверно, – он тут, рассказывают, лет пятнадцать как обитает…

Сегодня Шуруп снова в отрубе. Лежит, постанывает, пытаясь устроить на топчане из ящиков правую хромую ногу, она же то и дело съезжает, падает на пол… Специально назло напарнику производя шум, Игорь составил инструменты к стене; старался не вдыхать терпкую вонь превратившихся в гнилую жижу помидоров. Захотелось вывалить их Шурупу на морду.

– Э-э, чего, Игорек, уже всё? – хрипнул тот, приоткрыв мутные, с выцветшими зрачками глаза.

Игорь, не отвечая, выходит из будки. Ясно представилось, что и сам запросто может стать таким же Шурупом. Еще год, другой подремлет, иногда сонно тоскуя, а потом сорвется… Нужна та, что сможет помочь зажить по-другому. Хотя… хотя… Всё, хватит об этом. Все эти мысли о доме, о семье – простая тяга к женщине. Давно ее не было, вот он и бесится. Инстинкт, как говорится. А что беситься, на самом-то деле? Неужели он не может позволить себе?.. Как-то, помнится, они запросто звонили по объявлениям из раздела «досуг» и заказывали. Это было с Борисом, но сейчас он может позвонить и один. Пять сотен – час. Сейчас наверняка подороже… У него вот кое-что скоплено – за комнату платить через неделю, а зарплата – через две. Хозяйка может вполне подождать (он до этого всегда платил вовремя, вдобавок и овощами ее угощает). Значит, все нормально, все очень просто. Немного урежет расходы, а то ведь вон как разошелся: обеды в кафе, каждый день пара бутылок пивка… Дома полмешка картошки портится – готовить лень. Вот и попитается ею, ничего страшного.

И пока не закрылся газетный киоск, Игорь купил «Шанс», заглянул на предпоследнюю страницу. Отлично – сотенка коротких, но заманчивых объявлений, предлагающих отличный досуг. «Недорого», «круглосуточно», «любой район», «выезд», «апартаменты», «темные феи». Свернул газету в трубку, сунул в глубокий внутренний карман «пилота» и пошел рвать коробки.

3

Скоро десять. Наконец-то кончается. Но обычно это самое оживленное время в кафе. Заваливают компании полупьяных парней, берут водки и устраиваются как на всю ночь. Частенько именно в этот час появляются тихие пары – немолодой мужчина и такая же немолодая женщина – садятся где-нибудь в уголке, взяв бутылку сухого вина, и медленно пьют, молча и грустно смотрят друг на друга… Марина гадает, кто эти люди. Наверняка – любовники с многолетним стажем. И у него, и у нее семьи, взрослые дети, устоявшаяся жизнь, и вот раза два-три в месяц они встречаются, гуляют подальше от районов, где находятся их дома, а перед расставанием заходят сюда, пьют вино и любуются друг другом, мечтая быть вместе всегда и понимая, что это несбыточно…

У Аллы Георгиевны и Марины давно продуман процесс выпроваживания засидевшихся клиентов. За полчаса до закрытия начальница берется то и дело напоминать, что кафе кончает обслуживать; водку отпускает неохотно, демонстративно глядя на часы, предупреждая: «Больше прошу не подходить!» Без десяти десять Марина начинает мыть пол, а Алла Георгиевна закрывает кассу и ледяной глыбой встает у двери, не пуская хотящих войти и уже без стеснения подгоняет тянущих с уходом.

Чуть не каждый вечер бывают проблемы, и после них начальница неизменно вздыхает: «Мужика нам надо, вышибалу. – Но сама тут же объясняет нереальность такого желания: – А сколько ему платить тогда? И так прибыли ни черта не даем, в черном списке… Ладно, сами как-нибудь…»

Сегодня удалось закрыть кафе почти вовремя. В самом начале одиннадцатого Марина, Тайка и Алла Георгиевна уже шагали по улице. У каждой в руках по пакету с продуктами, непригодными для продажи – сморщенные кусочки селедки, вареные яйца с потемневшим желтком, подсохший вареный рис, говяжья обрезь… А оливье пришлось выбросить. Долго перед тем определяли, нюхали, сомневались и все-таки решили – прокис. Тайка расстроилась: «Не буду больше его готовить! Крошила старалась, а теперь полкастрюли свиньям…» Ее не успокаивали.

Седова пуста и безжизненна, не по городскому тиха. От этого на душе как-то тревожно, любой прохожий представляется кровожадным маньяком… Блестит мокрый асфальт, отражая огни фонарей, окон, светофоров. Вдалеке гул машин, но это на других улицах, там жизнь еще не замерла.

Дошли до перекрестка Седова и Полярников. Теперь Тайке к метро. Ей, бедняге, сейчас ехать до «Пролетарки», там еще надо пешком, а завтра к девяти утра – снова сюда. Да, какая уж тут музыка ей, какие песни…

Марина и Алла Георгиевна живут от «Забавы» неподалеку, но тоже надоедает, шесть раз в неделю. Только что делать – не они одни так. А им кое-кто и завидует, что есть работа, что они рядом с продуктами; у некоторых и в рот, бывает, нечего кинуть. Что ж, надо держаться.

– Ну, до завтра, Мариш, – говорит Алла Георгиевна, пожимая ей локоть, и по своему обыкновению протяжно вздыхает: – О-ох, сейчас дойду как-нибудь и – в кровать. Голова раскалывается.

– Я тоже… спать, – отвечает Марина, с трудом ворочая языком; вот вроде ничего особенного не делала, просидела весь день, а тело ломит, кости не на своем месте. Словно бы какое-то существо в ней наружу выбраться захотело и теперь разрывает ее. И голова тоже болит…

Большой восьмиэтажный дом буквой «П». Внутри «П» – уютный дворик с детской площадкой, старыми кривыми кленами, несколькими скамейками. Если во дворе никого, Марина садится на одну из скамеек, медленно и с удовольствием выкуривает сигарету. На это время как бы отключается, старается освободиться от шлака прожитого дня. Иногда получается, иногда не очень.



Лифт старый, с двумя рядами дверец. Сначала нужно закрыть решетчатые, потом – деревянные, тогда уж можно нажать на кнопку. Медленно, будто из последних сил, лифт ползет вверх, его потряхивает, скрипят и пощелкивают тросы. Каждую секунду ожидаешь: сейчас что-нибудь заклинит или, наоборот, оборвется, и кабина полетит вниз. И испугаться, наверное, не успеешь. И дальше – черное ничего…

Толчок, кнопка «6» щелкнула на панели, лифт остановился. Ее этаж. Марина открывает деревянные дверцы, потом решетчатые, вынимая из кармана ключи, направляется к своей квартире.

– Марина? Марин! – полушепот сверху.

Она невольно поморщилась, рука с ключом опустилась… Это сосед с седьмого этажа, Антон. Шлепает к ней.

– Добрый вечер, Марина. – Голос у него вкрадчивый, но всегда будто испуганный; ему лет двадцать пять, выглядит взрослым, мускулистым мужчиной, а голос и глаза – как у ребенка, провинившегося в чем-то.

Марина вяло, совсем без радости кивнула ему:

– Привет. – И снова подняла руку, чтоб вставить ключ в замок.

– Подожди, Марин! Я вот предложить хотел…

– Нет, Антоша, не надо. – Она знает, какое у него предложение. – Устала очень, голова болит.

– Марин, ну пожалуйста! Я два часа здесь, тебя всё ждал, – жалобно рассказывает сосед. – Специально джин с тоником тебе приготовил, конфетки. Джин с тоником хорошо помогает ведь от головы!.. Ну, Мариш, пожалуйста! – Он легонько, боязливо проводит кончиками пальцев ей по руке. – Полчасика? Преды на даче, а я один… А?

– Не могу…

Тут, смягченный дверью, слышится женский визг и вслед за ним – рычание. Понятно, опять сестра со своим муженьком грызутся. Это у них на полночи… А сосед продолжает ныть-уговаривать.

– Ну, пойдем, – соглашается Марина; наблюдать ссору ей совершенно не хочется.

Антон захихикал от радости, он ведет ее наверх, словно кавалер знатную даму по широкой лестнице в бальную залу.

Он вообще-то хороший, Антон, жалко только, что слегка ненормальный (его и от армии из-за этого освободили). А может – наоборот, может, их общая удача, что он такой. С ним легко и неопасно, и он, наверное, способен любить по-настоящему. Но быть с ним каждый день невозможно – достанет ежесекундной заботой, вниманием, своими глазками детскими. Так, иногда, можно.

Дверь распахнул широко, пригласил счастливым голосом:

– Вот, пожалуйста! Я так тебя ждал…

Через коридор, заваленный лишними, давящими со всех сторон вещами, прошли в его комнату. Она просторная, светлая. Антон мирится с захламлением других комнат, коридора, кухни, в своей же не терпит ненужных ему предметов. И это главная и непременная тема, чтоб себя похвалить:

– Всё выкидываю, всё-всё! Мать тут корзину с тряпками приволокла, я их обратно: «Нельзя!» Она орать: «Некуда больше! Пускай хоть до стирки…»

– Перестань, – перебивает Марина и садится на край мягкой тахты.

Антон подрагивающими от волнения руками трогает на журнальном столике тарелку с сыром, мандарины, початую бутылку портвейна, жестянки с джин-тоником, конфеты.

– Хорошо у меня? – спрашивает.

– Так, ничего. – Особо поддерживать Антона не надо, а то снова начнется бесконечный рассказ о борьбе за чистоту и уют. – Неплохо…

Парень наливает Марине джин-тоник в хрустальный бокальчик. Себе – портвейна. И праздничным голосом объявляет:

– У меня тост!

– Может, лучше так?

– Ну, – его голос мгновенно тускнеет, – давай так…

Марина делает пару глотков из бокальчика, съедает конфету. Антон прямо и слегка удивленно глядит на нее чистыми, почти прозрачными глазками. Сейчас в них нет виноватости, зато удивление и радость, что она здесь, рядом с ним, эта симпатичная девушка, что он может вдоволь смотреть на нее, может даже дотронуться… И он протягивает руку, кладет ей на колено. Шепчет:

– Ты такая… такая красивая…

– Да? – Марина коротко улыбается, еще отпивает джин-тоника. – Включи музыку.

Он вскакивает:

– Какую?

– Да без разницы… Только не тяжелое.

У Антона маленький магнитофон «Шарп», на стене – аккуратная полочка с кассетами. Их штук двести. Он перечисляет:

– Ветлицкую можно… новый альбом Кузьмина…

– А, включи радио.

– Какую станцию?

– Господи, да любую! – Марина начинает раздражаться. Щелкает рычажок переключателя. Из магнитофона мягко вытолкнулось: «Ты меня не зови, я страдать и плакать не буду…»

– Оставить?

– Оставь.

Антон садится напротив нее и снова жжет этими радостными, ожидающими глазами.

– Пей.

– А, да! – И, выпив, подождав с полминуты, говорит: – Преды вот на даче, хотели и меня взять, чтоб я там картошку копал… Не могу, сказал, дела. Поругались даже… Я с тобой хочу быть, – он тянет к ней большую белую руку, – с тобой, Марина…

– Не надо. Давай помолчим. Голова болит.

– У-у, – кивает он сочувственно и по-детски искренне. Молчат. Марина не спеша, по глотку, осушает свой бокальчик. Антон все смотрит на нее, во взгляде вопрос: «Еще нельзя?.. Еще болит?» Он явно тяготится молчанием, страдает. Марину забавляет это, глаза парня словно бы плавят какой-то тяжеленный камень в ней, рассасывают боль… И алкоголь потихоньку начинает действовать; вместо усталости появилась приятная, сладковатая томность. Хочется лечь…

Домой пойти? Но там ругачка сестры с мужем. Да и Антон так просто ее теперь не отпустит… Она покачивает пустым бокальчиком.

– Да, да, конечно! – Антон наполняет его джин-тоником и начинает говорить: – Марин, ты все там же?

– В смысле?

– Н-ну, работаешь?

– А где ж еще…

– Я бы, – голос парня задрожал, – я бы тебе такой дворец сделал!..

– Хм, с чего это мне дворец?

– Ты – красивая.

– Да уж, принцесса.

– Принцесса, – уверенно подтверждает Антон, – самая настоящая! У тебя в роду наверняка дворяне были, князья.

– Хватит чушь молоть. Какие в Кондопоге князья? Две улицы, один светофор…

– Сослали, может, или в Гражданскую войну там… Нет, Марин, поверь, ты – настоящая!..

На ее колене его ладонь, мягкая и горячая.

– Перестань, Антоша, не надо, – она поставила бокальчик, глянула на часы. – Что ж, спасибо. Надо идти.

Говорит это специально, чтобы скорее сделать то, зачем они оказались здесь вдвоем. Когда встретила его в парадном, никакого желания не было, а теперь… То ли алкоголь, то ли сам хозяин уютной комнаты, его крепкое тело под тонким спортивным костюмом, сильные, но нежные руки… Да и знает ведь она – с Антоном это будет приятно…

И Антон верно понял ее слова. Шагнул к ней, обнял.