И англичане утерлись – поняли, что Россия не прогнется, и воевать не решились. Вынуждены были заключить «Соглашение между Россией и Великой Британией о разграничении афганских владений», узаконившее русско-афганскую границу (которую полностью повторяет нынешняя туркменско-афганская граница).

– А также проинформируйте доктора Хоппера, что я настаиваю на том, чтобы капитан Батутта сопровождал их до Каира в качестве моего личного представителя. Он и проследит за всей операцией.

– А что прикажете передать нашим пилотам?

Один нюанс: «Соглашение» было составлено 10 сентября 1855 г., а подписали его англичане только 10 июля 1887 г. Автор многих интереснейших книг Н. Стариков выдвинул свою версию этой странной проволочки: по его мнению, она объясняется тем, что британцы попросту ждали убийства царя, намеченного бомбистами Александра Ульянова на 1 марта 1887 г. То ли сами за бомбистами стояли, то ли попросту о готовящемся покушении знали. «Английский след» Стариков усматривает и в знаменитом крушении у станции Борки (Харьковская губерния) поезда, в котором ехал царь с семейством и уцелел по счастливой случайности – из пассажиров поезда погибли 19, ранения получили 40 человек, императорский вагон сошел с рельсов и был совершенно разбит. По Старикову, официальная версия крушения – недопустимое превышение скорости при изношенности путей – была выдвинута ради успокоения общественного мнения в России и из дипломатических соображений, а на самом деле под императорский вагон была заложена бомба.

– Прикажите им, – сказал Казим, злобно сверкнув глазами, – чтобы они высадили доктора Хоппера и его группу в Асселаре.

Я не берусь с уверенностью судить, правда это или очередная конспирология, на которые наше время богато. Однако и не могу не обратить внимания на множество косвенных данных. История покушения Ульянова содержит много неясностей и темных мест, до сих пор так и не получивших внятного объяснения. Давно и хорошо известно, что англичане обильно подкармливали множество эмигрантов-революционеров, устраивавших бунты и революции в своих странах неизвестно на какие деньги: все эти многочисленные «Молодые Такие-то» – да и один Мадзини чего стоит… То, что именно англичане стояли за убийством дворянскими заговорщиками Павла Первого – не конспирология, а, в общем, признанный факт.

– В Асселаре?!

Так что соответствующий опыт у английской разведки имелся. С этой точки зрения крайне подозрительным выглядит знаменитое покушение на Наполеона Бонапарта (тогда еще не императора, пока что Первого консула), организованное сильной организацией роялистов-эмигрантов (бомбу заложили на улице Сен-Никез, по которой Наполеон ехал в театр, и Бонапарта спасла опять-таки чистая случайность: он опаздывал к началу спектакля, велел кучеру гнать во весь опор, и бомба взорвалась не под каретой, а через несколько секунд после того, как она проехала. Были убитые и раненые среди конной охраны Наполеона и просто прохожих, но карета уцелела). Роялисты нашли пристанище как раз в Англии, которая и финансировала их вооруженные рейды во Францию, – что опять-таки никакая не конспирология.

Язык Мансы вытолкнул это зловещее название с таким отвращением, словно оно было пропитано кислотой.

Столь же подозрительной смотрится и смерть в 1873 г. в Англии Наполеона Третьего, бежавшего туда после поражения французской армии во Франко-прусской войне, послужившего детонатором мощного народного возмущения, – императором и до того были многие крайне недовольны.

– Но Хоппер и его группа наверняка будут убиты одичавшими мутантами Асселара, как и участники того сафари.

– На все воля Аллаха, – бесстрастно отозвался Казим.

Как «политэмигрант», Наполеон ни малейшей опасности для британцев не представлял, а вот вернувшись к власти, мог стать нешуточной угрозой. Безусловно, одно время Наполеон наверняка не был прямым агентом английской разведки, но, безусловно, клиентом англичан (в том смысле, в каком это слово употреблялось в Древнем Риме. Больше всего ему соответствует русское «приживальщик»). После первой, неудачной, попытки государственного переворота, когда Наполеона посадили в тюрьму, но он ухитрился оттуда сбежать, то прибежище нашел в Англии, куда пробрался с неизвестно откуда у него взявшимся английским паспортом. Став императором, он какое-то время послушно следовал в фарватере английской политики, но потом, после Восточной войны, явно взбрыкнул и крепенько расплевался с прежними благодетелями. Я уже писал: отношения между двумя странами накалились настолько, что войну между ними прогнозировали всерьез. Обе страны, опять-таки на полном серьезе, стали строить у себя береговые укрепления. Чему сохранились вполне материальные свидетельства, которые можно увидеть своими глазами и при желании потрогать – остатки этих укреплений в Англии и Форт-Байяр во Франции, пребывающий в отличном состоянии. Так что, если Наполеон и был когда-то сговорчивым вассалом Англии, то теперь давненько уже стал угрозой – в случае возвращения к власти он наверняка повел бы прежнюю антианглийскую политику…

– А если в силу каких-то непредвиденных причин они выживут? – осторожно поинтересовался Манса.

На лице Казима появилось дьявольское выражение, заставившее Мансу затрепетать. Генерал коварно улыбнулся, и в его темных глазах отразилось холодное удовольствие.

Во Франции давненько уж началось глухое брожение во всех слоях общества, то самое, которое частенько заканчивается серьезным мятежом. Особенно во Франции, где после Великой революции бунтовали часто и эффективно: в 1830 г. сбросили с трона последнего Бурбона, в 1848 г. – последнего представителя Орлеанской династии, а в 1871 г. – Наполеона Третьего. Причины всеобщего ропота банальны: казнокрадство, коррупция и все сопутствующее. Никто не знает, почему так получилось, но Франция XIX в. безусловно занимала первое место в Европе по коррумпированности и продажности политиков, чиновников, парламентариев, журналистов. Позади оставались Россия (хотя там во всевозможных аферах и казнокрадстве случались замешаны и великие князья) и Германия, ага, законопослушная Германия, ставшая тогда лидером так называемого грюндерства – массового учреждения финансовых пирамид, «дутых» банков и акционерных обществ, служивших исключительно для перекачки денежек сограждан в свой карман.

– На этот случай у нас в запасе всегда имеется Тебецца.

Разумеется, вышеописанного негатива хватало и при императоре, а как же, – но теперь, при демократическом правительстве с парламентом и президентом, выхлестнуло за все пределы (с демократическими правительствами такое случается, и необязательно во Франции. Как частенько бывает, при республиканском правительстве творилось такое, что времена Наполеона казались прямо-таки золотым веком, и все сильнее распространялось убеждение, что «при императоре жилось лучше»…)

Часть влиятельной военной верхушки начала втихомолку готовить переворт и восстановление на троне Наполеона, словно бы и легитимного императора – из страны он бежал, но отречения от престола не подписал. Улик не осталось никаких, серьезные заговорщики не оставляют ни списков членов, ни протоколов совещаний, но сохранилось достаточно сведений, что переворот готовился всерьез и Наполеон был поставлен об этом в известность. Чтобы укрепить здоровье, он перед высадкой во Франции лег на операцию по раздроблению камней в желчном пузыре…

Часть вторая

Мертвая земля

И с операционного стола проследовал прямиком на стол в морге. Официальное объяснение – передозировка наркоза. Операция была не то чтобы заурядная, вроде удаления гланд, но довольно рядовая для того времени. Да и наркоз давно вошел в употребление. И в том и в другом врачи приобрели нешуточное мастерство. Так что дело остается темным. Возможно, конечно, что по недосмотру врачей получился банальный передоз, но когда при вроде бы банальных обстоятельствах умирает человек, представлявший своей персоной нешуточную угрозу для Англии, в голову поневоле лезут разные мысли… Одним словом, прямых улик нет, но все же, думается мне, британцев стоит, как писалось в полицейских документах в те времена, «оставить в подозрении»…

Вернемся к крушению императорского поезда возле станции Борки. За десятки лет до Старикова в своих написанных в эмиграции мемуарах утверждали, что это был не несчастный случай, а диверсия, люди крайне информированные: дядя царя великий князь Александр Михайлович и В.А. Сухомлинов, военный министр империи в 1909–1915 годах. Великий князь: «…покушение революционеров на императорский поезд». Сухомлинов: «Крушение поезда приписывалось неисправности железнодорожного пути, и министру путей сообщения пришлось покинуть пост, впоследствии же, значительно позднее, выяснилось, что это было делом рук революционных организаций».

15

Причем Сухомлинов подробно описывает, откуда он об этом узнал. В Париже жил генерал Сильвестров, один из руководителей политического сыска империи. Генерал был в отставке, но, должно быть, скучал без любимого дела и продолжал уже частным образом следить за русской революционной эмиграцией в Париже. Революционеры его однажды убили. Все его бумаги французская полиция передала русским коллегам, с которыми давно и тесно сотрудничала. Разбирая их, компетентные люди случайно наткнулись на фотографию, на которой сразу узнали поваренка, поступившего на службу в царский поезд и загадочным образом исчезнувшего из поезда на станции перед Борками – да так впоследствии и не разысканного. Сухомлинов: «Поставив адскую машину над осью вагона, рядом со столовой, он покинул поезд, что и выяснилось после крушения, когда стали проверять, все ли на месте и нет ли кого-нибудь под вагонами».

75 мая 1996 года

Нью-Йорк

И те и другие мемуары в моей библиотеке есть. Могу засвидетельствовать; Стариков не внес никакой отсебятины, он добросовестно цитировал оригиналы. Такие дела…

Мужчина, одетый как хиппи шестидесятых годов, стоял, прислонившись спиной к многоместному фургону-джипу «Вагонер», на окраине аэродрома Флойд-Беннет, что на берегу залива Ямайка, штат Нью-Йорк. Сквозь зеленые стекла очков он наблюдал, как из легкого утреннего тумана вынырнул бирюзовый самолетик. Машина пробежала по бетонке и остановилась метрах в десяти от него. Мужчина выпрямился, когда из реактивного самолета, принадлежащего НУМА, вышли Сэндекер и Чэпмен, и направился к ним навстречу.

Адмирал заметил автомобиль и удовлетворенно кивнул. Он ненавидел казенные лимузины и добился того, чтобы лично ему и всем прочим сотрудникам руководящего звена выделили полноприводные служебные автомобили. Он улыбнулся одетому в джинсовую куртку фирмы «Ливайс» и с конским хвостом на голове человеку – директору компьютерного центра НУМА. Хайрем Йегер был единственным в руководстве конторы Сэндекера, игнорировавшим официальные костюмы.

Перенесемся в Африку, где англичане одновременно со второй афганской открыли военные действия против королевства зулусов – пожалуй, самого воинственного народа Африки, не только любившего, но и умевшего воевать. Королевство это еще в 30-е годы XIX в. создал король Чака, которого многие именуют «африканским Наполеоном Бонапартом». И право же, есть за что: в 1816 г. Чака унаследовал от отца всего лишь власть над одним из множества зулусских племен – несколько тысяч человек, 500 воинов, 100 кв. миль территории. К 1828 г., году смерти Чаки, его владения занимали 200 000 кв. миль, а войско – 50 000 человек. Причем Чака в той или иной степени контролировал еще миллион кв. миль, населенных признававшими его власть зулусскими племенами. Не может не впечатлять.

– Благодарю тебя, Хайрем, что заехал за нами. И прости, что вытащил тебя ненадолго из Вашингтона.

Йегер подошел к нему и протянул руку.

Как нередко случается, в последние годы жизни Чака, и до того не отличавшийся голубиным нравом, стал вовсе уж жестоким тираном. Среди подданных потихоньку росло возмущение, и в конце концов Чаку убили два его сводных брата. Один них, Дингаан, и стал преемником Чаки. В истории не раз случалось, что подобные государства разваливались со смертью собирателя земель. Однако в данном случае этого не произошло: Дингаан оказался правителем толковым, только укрепил зулусское королевство и усилил его влияние, а его наследники ничего из этого не разбазарили.

– Не беспокойтесь, адмирал. Мне не помешает немного отдохнуть от моих машин.

Затем, вскинув голову, он заглянул в лицо доктору Чэпмену:

Это и вызвало нешуточные опасения англичан. Зулусское королевство располагалось не так уж и далеко от Капской колонии – владения англичан в Южной Африке, а войско тогдашнего короля Кетчвайо составляло 40 000 человек – нешуточная сила, учитывая воинственность зулусов…

– Как прошел полет из Нигерии, Дарси?

– Потолок салона оказался слишком низким, а мое сиденье слишком узким, – пожаловался великан-токсиколог. – И в довершение ко всему адмирал обыграл меня в джин-рамми со счетом десять – четыре.

Англичане потребовали не то чтоб сократить зулусскую армию до безопасного для них количества – распустить вообще. Кетчвайо отказался. Тогда против него в 1879 г. двинулись английские войска с их нешуточным военно-техническим превосходством. Зулусов они в конце концов разбили и взяли Кетчвайо в плен – королевство разделили на восемь самостоятельных частей, передав их в управление вождям самых крупных племен (интересно, что одним из них оказался не зулус, а англичанин, некий Джон Донн – ну вот, такую карьеру сделал человек в знойной жаркой Африке…). Над восемью осколками королевства поставили английского резидента, всем восьми запретили сохранить свою военную организацию, привозить из-за границы оружие, вообще воевать. В общем, одержали решительную победу над сильным потенциальным соперником.

– Давайте я помогу донести ваш багаж до автомобиля, и поедем в Манхэттен.

– Тебе удалось договориться о встрече с Галой Камиль? – спросил Сэндекер.

И только в год вторжения, 1879-й, англичане потерпели позорное поражение под Исандхлаваном. Это даже не поражение, это что-то другое. Зулусы полностью, до последнего человека, уничтожили английский отряд – 60 офицеров и 1600 солдат. В основном – копья-ассегаи против винтовок. После резни англичан во время первой афганской кампании, по крайней мере вырвался один-единственный человек, военный врач, но из-под Исандхлавана ни один британец не ушел живым. Позже в одном из боев зулусами был убит принц Наполеон, сын Наполеона Третьего, служивший в английской кавалерии, – надежда французских монархистов. Так что победа над зулусами была нелегкой…

Йегер кивнул:

– Сразу же, как вы по радио сообщили о времени вашего прибытия, я позвонил в штаб-квартиру ООН. Генеральный секретарь из-за этого даже изменила свое расписание. Ее секретаршу, кстати, крайне удивило, что госпожа Камиль сделала это ради вас.

Один с сошкой, семеро с ложкой

Сэндекер улыбнулся:

– Мы тоже имеем кое-какое влияние.

Ну, предположим, с ложками было не семеро, четверо (впоследствии к ним далеко не с такой большой ложкой присоединился и пятый), но тем, кто с сошкой, то есть африканцам, от этого было не легче…

– Она встречается с нами в десять тридцать.

Адмирал посмотрел на свои часы:

Не поленитесь, как-нибудь внимательно изучите политическую карту Африки. Вы обнаружите очень любопытную вещь: в отличие от европейских, границы между африканскими государствами, такое впечатление, прямо-таки по линеечке проложены. Египетско-ливийская и египетско-суданская границы – практически идеально прямые линии (разве что на обеих в одном месте есть маленькие отклонения). Часть границ между Чадом и Нигером, между Алжиром и Камеруном, между Алжиром и Нигером, между Алжиром и Мали, Алжиром и Мавританией, между Мавританией и Мали, между Ливией и Чадом – опять-таки почти прямые линии. Сухопутная граница Испанской Сахары – три аккуратных уступа, близких к прямым углам, сухопутная граница испанского Рио-Муни – с трех сторон – аккуратный квадратик (с четвертой – море).

– Еще полтора часа. Достаточно, чтобы слегка перекусить и выпить чашечку кофе.

– Полезное дело, – промычал Чэпмен в промежутке между зевками. – Я немного проголодался.

Ничего странного тут нет. В свое время по линеечке и чертили…

Йегер проехал по дороге из аэропорта, обсаженной деревьями, и повернул на Кони-Айленд авеню, где и обнаружилась закусочная. Они разместились в отдельной кабинке и подозвали официантку, которая, не таясь, ошеломленно уставилась на огромную фигуру доктора Чэпмена.

– Что желают джентльмены?

До начала 1880-х гг. XIX в. европейские колонизаторы, как-то уж так сложилось, не лезли в глубь Африканского континента. Захватывали колонии на побережье, иногда достаточно большие (как французы – Алжир), но вглубь почему-то не продвигались. Потом все резко изменилось, в глубь континента прямо-таки наперегонки кинулись Англия, Франция, Бельгия и Германия, впоследствии, что смогла, урвала и Италия, но опять-таки территории «прибрежные» – Ливию и часть Сомали. Об этом можно рассказать немало интересного – к примеру, Бельгия отхряпала себе Конго, по размерам превышавшее метрополию в 76 (!) раз. Но мы в первую очередь – об англичанах, поскольку они и есть наша главная тема.

– Лососину, сырники и пару тостов, – заказал Сэндекер.

Начали с экспансии экономической. С Суэцкого канала, законченного в 1869 г. инженерным гением француза Фердинанда Лессепса и трудами десятков тысяч египетских и европейские рабочих (многие из них в этой каменистой земле и остались). Забытый исторический факт: поначалу Лессепс пытался раздобыть деньги на строительство… в России, но отечественные толстосумы отказались вкладывать деньги: очень уж далекие экзотические места, да и прибыль то ли будет, то ли нет. Не оценили. Как-то Россия ни тогда, ни позже не стремилась к африканской экспансии, ее интересы всегда лежали в других частях света.

Чэпмен выбрал пастрами и попросил двойную порцию яичницы с беконом, в то время как Йегер ограничился ломтиком фруктового рулета. Каждый был занят своими мыслями, пока официантка не принесла кофе. Сэндекер размешал в своей чашечке кубик льда, чтобы охладить напиток, а затем откинулся спиной на стенку кабинки.

Гораздо любопытнее, что важность канала в первую очередь для себя, любимого, очень долго форменным образом не понимал старый, матерый колониальный хищник Британия. Удивительно, но так оно и было. Канал строили без шиллинга английских денег – акционерами стали французы и египтяне (на иностранные займы, главным образом у той же Франции).

– Что могут поведать твои электронные малыши о красных волнах? – спросил он Йегера.

– Перспективы вырисовываются довольно мрачные, – сообщил компьютерный эксперт, поигрывая вилкой. – Я постоянно получаю спутниковые фото, где виден их непрерывный рост, масштабы которого поражают воображение. Похоже на старую байку о пенни, который удваивается каждый день, чтобы к концу месяца сделать тебя миллиардером. Красная волна у берегов Западной Африки расширяется, увеличиваясь вдвое каждые четыре дня. На четыре часа сегодняшнего утра она занимала площадь в двести сорок тысяч квадратных километров.

Первые три года канал и в самом деле не окупал расходов, а вот с 1872 г. пошла уже чистая прибыль. Пошлину брали с каждого судна – с каждой тонны груза, с каждого пассажира. Тут только до англичан дошло, как до верблюда. Кроме того, они сообразили, что Суэц на 10 000 км сокращает их кораблям путь в Индию, то есть на целых 24 дня. Почему они не поняли этого раньше, лично мне решительно непонятно. Какое-то затмение ума нашло…

– Или сто тысяч квадратных миль, – перевел Сэндекер в старую систему измерения.

Вот тут уж англичане стали инвестировать огромные деньги в экономику Египта и давать египетскому правителю-хедиву большие займы (Египет номинально числился вассалом Османской империи, но практически был независимым и в 1820–1822 гг. самостоятельно, своими силами захватил Судан – не для Турции, а для себя).

– С такими темпами она покроет целиком Южную Атлантику за три-четыре недели, – подсчитал Чэпмен.

– Вы отыскали причину? – спросил Йегер.

Свои огромные долги хедив отдать не смог и в 1875 г. официально объявил, что Египет – банкрот. Управление его финансами взяли на себя англичане и французы, а англичане, подсуетившись, в том же году купили у хедива его часть акций, почти 50 %.

– Вероятно, это какое-то мёталлоорганическое соединение, которое способствует мутации динофлагеллатов, составляющих сущность красной волны.

Аппетит приходит во время еды. Теперь, когда Суэцкий канал стал для Англии стратегической транспортной артерией необычайной важности, следовало бы пойти и дальше, как англичане это привыкли делать – не ограничиваться чисто экономическим влиянием…

– Мёталлоорганическое?

– Комбинация металла и органического вещества, – пояснил Чэпмен.

– А как насчет отдельных компонентов, составляющих его?

Повод подвернулся в 1882 г. Араби-паша, сын простого крестьянина, дослужившийся до военного министра, решил по-настоящему бороться с иноземным засильем, поднял войска, решил покончить с владычеством в стране иностранного капитала и очень быстро довел дело до того, что хедив стал его марионеткой на троне. Естественно, англичане терпеть такое своеволие «туземцев» не собирались. Высадили в Египте войска (к ним примкнули и французы, но они играли чисто вспомогательную роль), в том же году разгромили Араби-пашу начисто и оккупировали страну. Хедив теперь стал их марионеткой. Турки взирали на это с бессильной злобой, но воевать против англичан была кишка тонка. Англичане, по сути, стали хозяевами Суэцкого канала – французы сохранили свои акции и свои дивиденды, но вот войск в Египте у них не было, зато английских полным-полно. Так что Парижу пришлось смириться и признать главенство англичан, их руководящую и направляющую роль…

– Пока никак. Мы проверили дюжины загрязнителей, но ни один из них определенно не является причиной. На настоящий момент мы можем лишь предполагать, что этот металлический элемент каким-то образом соединяется с синтетическими компонентами или химическими побочными продуктами, сбрасываемыми в реку Нигер.

(Именно тогда родилась знаменитая английская поговорка: «Джентльмен к западу от Суэца не отвечает за то, что делает джентльмен к востоку от Суэца». Очень удобная поговорка, что уж там…)

– Которые также могут быть продуктами отходов какого-нибудь экзотического биотехнологического исследования, – предположил Йегер.

– Никаких экзотических биотехнологических исследований в Западной Африке не проводится, – решительно заявил Сэндекер.

Освоившись в Египте, англичане обратили пытливый взор на юг, в сторону Судана. Логика была незатейливая: Судан числится египетским вассалом? Числится. А чей нынче Египет? Вот то-то…

– Во всяком случае, эта неустановленная дрянь действует как возбудитель, – продолжил Чэпмен, – почти как гормон, который приводит как к их невероятному количественному росту, так и к их токсичности.

Пока официантка расставляла на столе тарелочки с заказами, разговор временно увял. Затем она ушла и, вернувшись с кофейником, вновь разлила по чашкам кофе.

И англичане вторглись в Судан. Вот только им там пришлось гораздо жарче, чем в Египте. Сначала военная удача им сопутствовала, но потом в Судане вспыхнуло то, что мы сегодня назвали бы фундаменталистской исламской революцией. Вождь нашелся быстро – бродячий проповедник, как считают, дервиш, объявивший себя Махди, то есть Мессией. Собрал немалое число дервишей (те еще фанатики), воинов примкнувших к нему пустынных кочевых племен и объявил священную войну против «неверных собак». Таковыми для него были не только англичане, но и египтяне-сунниты: и сам Махди, и его воинство исповедовали ислам ваххабитского толка, существовавший к тому времени уже более ста лет.

– А если проверить бактериальную реакцию на эти загрязненные воды? – спросил Йегер.

(Некоторые исследователи, и достаточно серьезные, считают, что ваххабизм был создан английской разведкой, чтобы противостоять традиционному исламу Ближнего Востока, суннитам и шиитам. Если это так, то англичане выкормили зверя на свою голову.)

– Сточные воды действительно являются питательной средой для водорослей, как навоз – для сельскохозяйственных культур на суше, – подтвердил Чэпмен. – Но не в данном случае. То, с чем мы имеем дело, это такая экологическая катастрофа, к которой не может и близко подвести ни один из производимых человеком органических отходов.

Известно, как трудно воевать с фанатиками, совершенно не боящимися смерти в бою. У англичан никакой идейной подпитки, в общем, не было – стремление «нести цивилизаторскую миссию белого человека» было свойственно разве что офицерам-джентльменам, а рядовые солдаты им проникались плохо. К тому же корпус вторжения целиком состоял из египтян, плохо представлявших, зачем их туда погнали. В 1883 г. махдисты до последнего человека уничтожили десятитысячную армию интервентов вместе с ее командиром, английским полковником Уильямом Xиксом, в следующем году осадили столицу Судана Хартум, а в 1885 г. и взяли. Погиб и английский командующий генерал Гордон, ветеран Крымской кампании, когда-то разбивший тайпинов…

Сэндекер намазал тост маслом, водрузил сверху кусок лососины и смачно захрустел, время от времени отхлебывая свой охлажденный кофе.

– Так что пока мы сидим здесь и работаем челюстями, красная волна перерастает в такое бедствие, по сравнению с которым поджог иракцами кувейтских нефтяных промыслов в тысяча девятьсот девяносто первом году выглядит столь же безобидным, как бойскаутский костер.

– И мы ничем не можем остановить ее, – признался Чэпмен. – Без соответствующих анализов проб воды я могу только абстрактно рассуждать на тему химических составляющих. И пока Руди Ганн не отыщет иголку в стоге сена и того, кто положил ее туда, руки у нас связаны.

Так уж сложилось, что реванш британцы смогли взять только через тринадцать лет. Махди к тому времени уже умер, и суданским войском командовал его сын Халиф. В 1818 г. в Судан вторглась англо-египетская армия под командованием генерала Китченера. Противники сошлись в пустыне при Омдурмане. Военная отсталость махдистов сразу же проявила себя – их было примерно 52 000, но они растянулись в шеренгу длиной миль в пять. 20 000 солдат Китченера встали в каре спиной к Нилу. Махдисты были вооружены устаревшими мушкетами, копьями и мечами. Англичане – не только скорострельными винтовками Ли-Метфорда, но и военной новинкой того времени – пулеметами Максима. Правда, не на привычных нам колесиках, а на огромных станках, больше напоминавших орудийные лафеты. Но скорострельность была той же самой…

– Ну и каковы последние слухи? – спросил Йегер.

– Слухи о чем? – невнятно проговорил Сэндекер, заглатывая очередной кусок бутерброда.

Описание этой битвы (точнее говоря, бойни, оставил интересный очевидец – стоявший в каре 23-летний офицер по имени Уинстон Черчилль. Ага, тот самый. Он вообще-то служил в стоявшем в Индии полку, но выпросил у начальства разрешение отправиться в Судан в качестве военного корреспондента газеты «Морнинг пост». Как он рассказывал потом, у махдистов не было никаких шансов против «механизированного рассеивания смерти, которую цивилизованные народы довели до такого чудовищного совершенства» (это о пулеметах).

– О наших трех друзьях на Нигере, – ответил Йегер, раздраженный показным равнодушием Сэндекера. – Ведь поступление телеметрических данных от них внезапно прекратилось еще вчера.

Адмирал оглядел закусочную, чтобы убедиться, что никто не слышит их:

– Они оказались вовлечены в небольшую стычку с двумя канонерками и вертолетом военно-морских сил Бенина.

Черчилль: «У пулеметов Максима выкипела вода в кожухах, и несколько из них пришлось наполнить из фляг шотландцев Камерона, чтобы пулеметы могли продолжать свою смертоносную работу. Гильзы, звякая о землю, образовывали растущие кучки возле каждого человека. И все это время на другом конце равнины пули пронзали плоть, разбивая и раскалывая кости, кровь хлестала из ужасных ран; отважные люди продолжали бороться в аду свистящего металла, взрывающихся снарядов и вздымающейся пыли, страдая, отчаиваясь и умирая…. Сраженные махдисты падали, тела сплетались, образуя кучи».

– В небольшую стычку?! – недоверчиво воскликнул Йегер. – Как же, черт побери, эта произошло? Они не ранены?

Продолжалась эта бойня пять часов – махдисты шли и шли на пулеметы с совершеннейшим презрением к смерти. По одной из английских оценок, они потеряли 95 % людей, причем убитыми – только пятую часть. Оставшихся на поле боя раненых Китченер хладнокровно приказал вырезать всех до одного: это он так мстил за прошлое поражение и персонально за Гордона. Потери Китченера – около четырехсот солдат (из них только 48 англичан, остальные – египтяне). Китченеру, однако, этого было мало: он приказал разрушить мавзолей Махди и «в качестве трофея увез его голову в канистре из-под керосина» (Черчилль).

– Мы можем только предполагать, что они пребывают в добром здравии, – сдержанно ответил Сэндекер. – Их чуть не захватили. И чтобы продолжить реализацию программы, они были вынуждены вступить в сражение. А во время схватки их оборудование, должно быть, немного пострадало.

Вообще-то молодой Черчилль, впервые ставший свидетелем кровопролитного боя (тем более такого) сожалел об осквернении останков Махди и о «жестокой резне раненых», был глубоко потрясен тем, как пулеметный огонь превратил дервишей в подобие «грязных обрывков газет», которыми была усеяна равнина. Однако сожаление и потрясение он благоразумно высказывал в частных беседах, в кругу близких и знакомых, а в газете писал другое: что Омдурман стал «наиболее значимым триумфом, который когда-либо одерживала над варварами нация»…

– Так вот почему отказала вся их телеметрия, – протянул Йегер, успокаиваясь.

По точным данным науки…

– Спутниковые снимки, полученные Управлением национальной безопасности, – продолжал Сэндекер, – показывают, что они разнесли к чертям оба корабля и вертолет противника и невредимыми пересекли границу Мали.

Йегер обмяк на своем сиденье, внезапно потеряв аппетит.

В конце XIX в. на новый виток вышла неуемная тяга англичан к изобретательству. Речь на сей раз шла не о технике: родились и получили большое распространение новые теории и даже целая наука – прямо скажем, откровенно человеконенавистническая. Началось с так называемого социал-дарвинизма. Дарвин в своей классической работе «Происхождение видов» писал всего-навсего о животных, утверждая, что выживают и дают полноценное потомство только те организмы, что лучше других приспособлены к окружающей среде. Его лихие последователи (если только тут уместно это слово) распространили и на род людской эту теорию, суть которой можно выразить в двух словах: «выживает сильнейший». Иными словами, слабым нет места в человеческом обществе, и они обречены на вымирание, не выдерживая конкуренции с более сильными, как существа неполноценные, а следовательно, бесполезные для успешного развития общества. Пока еще никто не заговаривал о целеустремленном уничтожении «неполноценных», это придет позже, когда идеи социал-дарвинизма пышным цветом расцветут в других странах (причем я говорю не только о нацисткой Германии).

– Им никогда не выбраться из Мали. Я провел компьютерное исследование малийского правительства. Их военный лидер – самый грубый нарушитель человеческих прав в Западной Африке. Питт и остальные будут захвачены и повешены на ближайшей пальме.

Собственно говоря, это были всего-навсего старые песни на новый лад, опиравшиеся на насчитывавшую несколько веков кальвинистскую этику, по которой Бог заранее, еще до рождения, определяет судьбу человека, определяя одних в «ценные» и обеспечивая им благосостояние, другим отводя роль изгоев-бедняков, едва ли не животных, которым и сочувствовать-то грешно.

– Именно поэтому мы и встречаемся с Генеральным секретарем ООН, – сказал Сэндекер.

– Что же она может сделать в этой ситуации?

Дарвин, сам по себе человек добрый и гуманный, прожил достаточно долго, чтобы застать подъем социал-дарвинизма и ужаснуться тому, что говорят и пишут его «ученики». На пять лет пережил одного из видных теоретиков социал-дарвинизма, экономиста и политолога Уолтера Беджгота, в своей книге нарисовавшего стройную систему идеального, на его взгляд, общественного устройства Англии: «низшие классы» полностью передоверяют выбор тех, кто будет ими управлять, «высшим», поскольку тем самим Богом предназначено быть наверху. Средние классы обладают все же возможностью выбора и кое-какой степенью свободы, но и они должны признать, что власть сосредоточена в руках аристократии. Успел почитать и еще кое-какие «теоретические труды» социал-дарвинистов. Искренне ужасался, но не мог ничего поделать и ни на что повлиять: только твердил беспомощно: «Я не этого хотел», «Я не ожидал, что мои идеи получат такое развитие», «Я вовсе не это имел в виду». Социал-дарвинисты не обращали на его робкие, практически неслышимые миру протесты ни малейшего внимания, увлеченно гнули свое. «Мир – это шатер для истинных властителей» – это английский писатель Мартин Таппер. Ему вторил земляк и коллега по перу Чарльз Дилк: «И вот туземцы Северной Америки, Австралии и Новой Зеландии, Китай, Япония, Африка и Южная Америка вскоре должны достаться всепобеждающим англосаксам».

– ООН – единственная возможность извлечь оттуда нашу группу и собранные ею данные в целости и сохранности.

– И почему это мне начинает казаться, что наши исследования на реке Нигер не были санкционированы? – вкрадчиво спросил Йегер.

А потом родилась целая наука – евгеника, провозгласившая, что человеческую природу следует улучшать искусственно, путем целенаправленной селекции (примерно так, как это делают собаководы). Естественно, для этого надо отбирать подходящий, наиболее ценный человеческий материал, а те, кто «отбраковку» не прошел, могут убираться к чертовой матери и потихоньку вымирать где-нибудь в уголке, не паскудя своим жалким видом взор «достойных». Причем речь шла не о туземцах, а о людях своей же нации (касаемо туземцев автоматически подразумевалось, что какой-либо селекции они недостойны, как неполноценные разновидности, близкие скорее к животным, чем к роду человеческому.

– Мы не смогли убедить политиков в неотложности этого дела, – огорченно сообщил Чэпмен. – Они продолжали настаивать на создании специального комитета для рассмотрения этой проблемы. Можете в это поверить? В то время как мир на грани исчезновения, наши прославленные и нами же избранные чинуши, чтобы придать себе значимости, сдвигают в кучку свои высокопоставленные кресла и начинают петь хором.

– Дарси имел в виду, – пояснил Сэндекер, улыбаясь бурному потоку проклятий, изрыгаемых Чэпменом, – что мы рассказали об опасности президенту, государственному секретарю и некоторым членам Конгресса. И все они, как один, наотрез отказались выкручивать руки западно-африканским лидерам, чтобы те позволили нам произвести хотя бы анализ речной воды.

Одним из отцов-основателей евгеники был сэр Френсис Гальтон, географ, антрополог, психолог – и, вот парадокс, двоюродный брат Чарльза Дарвина. Он писал: «Слабые нации мира неизбежно должны уступить дорогу более благородным вариететам человечества». Ему не уступал другой отец-основатель, Карл Пирсон: «История показывает, что существует один путь, при котором возможно возникновение высокоразвитой цивилизации, – это борьба расы против расы и выживание расы более одаренной в физическом и духовном отношении».

Йегер в упор уставился на него:

– Так вот почему, вы решили отправить Питта, Джордино и Ганна тайно!

Дарвин тихонько ужасался в своей сельской усадьбе, но что он мог поделать? Та же история, что и с отцом Кабани, героем одного из самых знаменитых романов Стругацких. «Прирожденный изобретатель», человек наивный и совершенно житейски непрактичный, он тоже ничего плохого не хотел. Полагал, что изобретенная им «мясокрутка» найдет самое мирное применение исключительно в кулинарии, но люди более практичные и напрочь лишенные совести быстро ее приспособили в качестве одного из пыточных орудий. А другое изобретение отца Кабани опять-таки применили не так, как задумывал создатель, – колючей проволокой стали оплетать не овчарни для защиты от волков, а рудники, «чтобы не бегали с рудников государственные преступники». Хорошо еще, что Дарвин умер, так и не узнав, что и социал-дарвинизм, и его самого крепенько возлюбят итальянские фашисты, не говоря уж о германских нацистах…

– Другого выхода не было. И времени остается все меньше. Нам пришлось обойти наше правительство. Если об этой операции узнают, мою задницу окунут в соляную кислоту.

– Да, дело обстоит еще хуже, чем я предполагал.

Все же нужно уточнить, что английские отцы-основатели евгеники не предполагали подвергать «неполноценных» какому-либо физическому воздействию – их просто-напросто предполагалось вытеснить на обочину жизни и предоставить вымирать самостоятельно. Гораздо дальше пошли их европейские последователи – одно время евгеника пользовалась в Европе большой популярностью. Нет, речь вовсе не о нацистах, как некоторые могли подумать. Еще до прихода нацистов к власти во вполне себе демократической Швеции действовала обширная программа по стерилизации «неполноценных» – психически больных, лиц со врожденными уродствами, чтобы не портили генофонд нации рождением потомства (уточню в скобках, что эта программа вовсе не привела к снижению числа психически больных и людей со врожденными уродствами). Ну а потом нацисты пошли дальше: не только стерилизовали «неполноценных», но и запустили программу «эвтаназии», то есть уничтожения смертельными инъекциями психически больных – причем не в концлагерях, а в клиниках, и уколы делали не звероподобные эсэсовцы, а люди в белых халатах, приносившие клятву Гиппократа.

– Почему мы и собираемся прибегнуть к услугам ООН, – сказал Чэпмен. – Без их помощи у Питта, Джордино и Ганна слишком большие шансы угодить в малийскую тюрьму и никогда оттуда не выйти.

Что касается нацизма, то его отцом-основателем стал опять-таки англичанин, ученый муж Хьюстон Стюарт Чемберлен, сын адмирала, писатель, социолог и философ. Последние годы жизни он прожил в Германии, где и умер в 1927 г. Кстати, зять композитора Рихарда Вагнера, любимого композитора Гитлера. Именно вышедшая в 1899 г. книга Чемберлена «Основы XX века» и стала учебником для нацистских идеологов: там была масса рассуждений о «высшей арийской расе», о расах «высших» и «низших» и еще многое, легшее впоследствии в основу нацистской идеологии. Что признавали они сами: Геббельс называл Чемберлена «отцом нашего духа» и «пионером нацизма»…

– И данные, в которых мы так отчаянно нуждаемся, – заключил Сэндекер, – исчезнут вместе с ними.

Одновременно с социал-дарвинистами создавал свою «теорию империализма» крупный бизнесмен Сесиль Родс (более подробный рассказ о нем – позже). На мелочи он не разменивался – говорил, что Британия должна завладеть «каждым куском плодородной земли» как «нордическая раса», одна и достойная мирового господства (Гитлер еще учился в школе!) – потому что этого желает, изволите ли видеть, сам Господь. Родс: «Я поднял глаза к небу и опустил их к земле. И сказал себе: то и другое должно стать британским. И мне открылось, что британцы – лучшая раса, достойная мирового господства». Прямо-таки в стиле библейских пророков (возможно, Родс умышленно имитировал их стиль).

Йегер выглядел шокированным:

Еще он любил повторять: «Если вы не хотите гражданской войны, вы должны стать империалистами». В этом, как и во многом другом, он был отнюдь не оригинален: просто-напросто повторял мнение тех выражавших точку зрения английской элиты теоретиков, которые считали, что действовать в отношении собственного простонародья следует не только кнутом, но и пряником. То есть делиться крохами сладкого пирога с собственного стола, чтобы избежать появления новых Уотов Тайлеров, чартистов и луддитов. Видный экономист Викторианской эпохи (и XX в.) Джон Гобсон писал откровенно: «Господствующее государство использует свои провинции (речь, понятно, идет не об английских, а о заморских провинциях. – А.Л.), колонии и зависимые страны для обогащения своего правящего класса и для подкупа низших классов, чтобы они оставались спокойными».

– Вы пожертвовали ими, адмирал. Вы добровольно пожертвовали нашими лучшими друзьями!

Сэндекер ответил ему твердым взглядом:

И эта политика себя оправдывала на протяжении долгих десятилетий – во-первых, «низшие классы», получая свой кусочек пирога, долго оставались спокойными, во-вторых, имели возможность оптравиться в колонии, где поднимались на ступенечку повыше по социальной лестнице, становясь «белыми сахибами», управлявшими «туземцами». Положение изменится только в XX в., когда возникнет лейбористская партия, еще более усилятся профсоюзы и начнутся крупные стачки. А в викторианские времена беспокойство причиняли разве что фении – радикальное крыло ирландского освободительного движения. Разуверившись в ненасильственных методах борьбы, они в 1880-х гг. стали подкладывать бомбы в общественных местах Лондона, в основном в метро – а в 1884 г. ухитрились заложить бомбу в здании Скотленд-Ярда, прямо под помещениями Особого Ирландского отдела, как раз и занимавшегося охотой за ними. Рассчитывали уничтожить и хранившиеся там бумаги, и начальника отдела инспектора Литтлчайлда. Ни того ни другого не получилось, но зданию был причинен значительный ущерб, да и моральную плюху Скотленд-Ярд получил неслабую.

– Ты думаешь, мне не пришлось побороться с дьяволом, принимая это решение? Просчитай ставки, стоящие на кону в этой игре, и скажи честно, кому другому ты доверил бы это задание? Кого бы ты отправил вверх по Нигеру?

В заключение можно сказать: британские джентльмены в военных мундирах, поливавшие пулеметным огнем махдистов и чернокожих, зачастую вооруженных только копьями, трудами земляков получили неплохую теоретическую подготовку, подкованы были идейно – в отличие от корсаров «доброй королевы Бесс». Но сути это не меняет, она остается прежней – зверства и грабеж колоний. Пожалуй, корсары Елизаветы в чем-то выглядят даже благороднее – далеко не все из них зверствовали, а количество их жертв не идет ни в какое сравнение с миллионами трупов, оставленных джентльменами что к востоку от Суэца, что к западу…

Прежде чем ответить, Йегер с минуту потирал виски:

– Что ж, вы правы. Они самые лучшие. Если кто и сумеет совершить невозможное, так это Питт.

О, эти ножки…

– Я рад, что ты согласен с нами, – резко сказал Сэндекер и вновь посмотрел на часы. – Пожалуй, нам лучше расплатиться и двинуться в путь. Я не хотел бы заставлять ждать госпожу Генерального секретаря. Тем более что мне почти наверняка придется встать перед ней на колени и молить о спасении их заблудших душ.

* * *

Отвлечемся ненадолго – не в первый раз – от английских преступлений на государственном уровне, от сопутствовавших им крови и грязи. Поговорим о вещах более безобидных – часто легкомысленных, даже игривых и откровенно веселых.

Египтянка Гала Камиль, Генеральный секретарь Организации Объединенных Наций, несмотря на свои сорок семь лет, обладала красотой и таинственностью Нефертити. Запоминающиеся черные глаза, черные как смоль волосы, плавно спускающиеся на плечи, утонченные черты лица и безупречное телосложение с первого взгляда поражали воображение каждого, кто имел счастье познакомиться с ней. Тяжкое бремя обязанностей не отразилось на ее красоте и моложавости. Даже строгий официальный костюм выгодно подчеркивал ее высокий рост и стройность фигуры.

Викторианская эпоха породила и такое явление, как викторианская мораль. Если убрать всю сопутствующую ей английскую словесную шелуху и называть вещи своими именами, викторианская мораль – это возведенное в высокую степень искусства ханжество. Пожалуй, это будет самое точное определение.

Когда Сэндекера и его спутников препроводили в кабинет госпожи Камиль в штаб-квартире ООН, она поднялась и вышла из-за стола.

Основывалась викторианская мораль в первую очередь на строжайшем соблюдении внешних приличий. Ими были крайне озабочены и в «высшем свете», и в стоявшем на ступенечку ниже «обществе». «Люди из общества» чаще всего не только не носили титулов, но не имели дворянства вообще – и тем не менее они были «джентльмены» и «леди». Причем в «общество» входили далеко не все представители среднего класса.

– Рада вновь вас видеть, адмирал Сэндекер.

Внешние приличия соблюдались прямо-таки свято. Существовал четко очерченный круг «прегрешений», и в том случае, когда они становились известны «публике», виновник или виновница становились для «общества» форменными изгоями. Их не принимали у себя, не наносила им визитов. Были и другие меры «общественного порицания», ставившие человека вне «общества».

– А для меня это просто удовольствие, мадам секретарь, – расцвел Сэндекер, что происходило с ним всегда в присутствии красивых женщин. – Спасибо, что согласились принять меня.

– Вы изумительны, адмирал. И совсем не меняетесь с годами.

– А вы еще больше помолодели.

Госпожа Камиль одарила его очаровательной улыбкой:

– Оставим комплименты. У нас обоих прибавилось морщинок. Ведь прошло столько времени.

– Почти пять лет.

Другое дело, когда эти самые прегрешения совершались так, что все сохранялось в глубокой тайне, вульгарно выражаясь, все оставалось шито-крыто. Многие дамы из общества имели постоянных любовников, а мужчины постоянных любовниц. Часто имена таких парочек были всем прекрасно известны, но если соблюдалась внешняя пристойность, о них лишь втихомолку сплетничали в узком кругу.

Тут Сэндекер повернулся и представил Чэпмена и Йегера.

Гала лишь на мгновение задержала свое внимание на габаритах Чэпмена и одеянии Йегера – слишком многих людей из сотен стран повидала она на своем веку. Изящным жестом она указала на стоящий у стены диван:

– Прошу вас, присаживайтесь.

В отличие от дам, мужчины из общества имели гораздо больше возможностей для развлечения, в Лондоне было превеликое множество борделей и уличных проституток (положено было считать, что дамы и особенно девицы о них ведать не ведают, и уж ни то ни другое никогда не служило темой для разговоров в обществе). Но вот джентльмены (в том числе титулованные из высшего света, вплоть до принцев королевской фамилии) бордели посещали частенько – конечно, с соблюдением должной конспирации. Нередко вполне себе респектабельные джентльмены пользовались услугами уличных проституток в какой-нибудь подворотне, а то и пристроившись прямо у стены – чему крайне способствовали знаменитые лондонские туманы, надежно скрывавшие все происходящее от нескромных глаз прохожих…

– Я буду краток, – без вступления начал Сэндекер. – Мне нужна ваша помощь в безотлагательном деле, касающемся экологической катастрофы, представляющей угрозу самому существованию человеческой расы.

Гала скептически взглянула на него темными глазами:

Отношения между мужьями и женами? Конечно, попадались откровенные домашние тираны, но не они определяли погоду. В большинстве своем женщины второй половины XIX в. в некоторых отношениях были довольно независимы. Лучше всего об этом в своих мемуарах написала «королева детектива» Агата Кристи (родилась в 1890 г., формировалась как личность в Викторианскую эпоху, а эпоха эта, как я позднее в меру своих сил попытаюсь доказать читателю, отнюдь не закончилась автоматически со смертью королевы Виктории).

– Вы сделали очень серьезное заявление, адмирал. И если речь идет всего лишь об очередном пророчестве по поводу глобального потепления, то у меня на это иммунитет.

Предупреждаю сразу: в этой главе я несколько раз буду приводить обширные отрывки из мемуаров леди Кристи (она же – «Тетка Агата»). Надеюсь, читатель будет на это не в претензии – очень уж интересно слушать живой голос эпохи…

– Тут кое-что похуже, – серьезно сказал Сэндекер. – Уже к концу этого года от большей части населения Земли останется только память.

Гала разглядывала лица мужчин, сидящих напротив нее. Их лица были суровы и мрачны. И она начинала им верить. Хотя сама не понимала точно – почему. Просто она достаточно хорошо знала Сэндекера и была уверена в том, что он не тот человек, который будет призывать в свидетели небеса и бить себя в грудь, если не убежден в своей правоте на сто процентов и не имеет надежных научных доказательств.

«Надо отдать справедливость женщинам Викторианской эпохи: мужчины ходили у них по струнке. Хрупкие, нежные, чувствительные, они постоянно нуждались в защите и заботе. И что же, разве они были унижены, растоптаны или вели рабский образ жизни? Мои воспоминания говорят мне совсем о другом. Все подруги моей бабушки отличались редкостной жизнерадостностью и неизменно достигали успеха во всех начинаниях: упрямые в своих желаниях, своенравные, в высшей степени начитанные и прекрасно обо всем осведомленные.

– Пожалуйста, продолжайте, – лаконично попросила она.

Сэндекер вовлек в беседу Чэпмена и Йегера, которые доложили, с цифрами в руках, о бурно разрастающейся красной волне. Минут через двадцать Гала извинилась и нажала кнопку интеркома.

…В повседневной жизни женщины творили все, что хотели (понятно, со строгим соблюдением тех самых внешних приличий. – А.Б.), при этом делая вид, что полностью признают мужское превосходство, чтобы мужья ни в коем случае не потеряли лица.

– Сара, окажите любезность, свяжитесь с послом Перу и передайте ему, что у меня крайне важное дело и я прошу отложить нашу назначенную встречу на завтра на то же время.

– Вы правильно оцениваете свое время и приоритеты, – одобрительно заметил Сэндекер.

«Ваш отец знает лучше, дети мои» – оставалось священной формулой. К настоящему рассмотрению проблемы, однако, приступали в конфиденциальной обстановке:

– Вы уверены в том, что эта угроза действительно так ужасна? – обратилась госпожа Камиль к Чэпмену.

– Никаких сомнений. Если красная волна беспрепятственно распространится по всему океану, то перекроет поступление кислорода, необходимого для поддержания жизни на Земле.

– Я уверена, Джон, что ты совершенно прав, но мне интересно, подумал ли ты…

– И это без учета ее токсичности, – добавил Йегер, – которая наверняка станет причиной массовой гибели всех видов морских обитателей, а также любого животного или человека, соприкоснувшегося с ней.

Гала взглянула на Сэндекера:

Однако в одном отношении авторитет мужа был незыблем. Муж – это глава семьи. Выходя замуж, женщина принимала как свою судьбу его место в мире и его образ жизни».

– А что же ваш Конгресс и ваши ученые? Ведь это должно было обеспокоить как ваше правительство, так и все мировое сообщество.

– Не обеспокоило, как видите, – поморщился Сэндекер. – Мы представили наши доказательства президенту и членам Конгресса, но бюрократическая машина крутится медленно. Никаких решений еще не последовало. Ужас ситуации до них просто не доходит. Они не в состоянии осознать, что время – это такая субстанция, которая может сократиться так же резко и безвозвратно, как, скажем, популяция осетровых в Каспийском море.

О преувеличенном ханжестве Викторианской эпохи написано много, причем в основном не у нас, а в той же Англии. Писали: оно доводило до того, что слово «ноги» не просто считалось неприличным: на ножки столов, роялей и даже подаваемой к столу жареной птицы надевались полностью их скрывавшие этакие бумажные юбочки. Писали и о том, что девушки Викторианской эпохи были прямо-таки дремуче невежественны в вопросах секса, и оттого иногда возникали коллизии, подобные двум нижеприведенным случаям. В одном, когда молодожен в брачную ночь решил, ясен пень, осуществить супружеские обязанности и уже предпринял к этому первые шаги, новобрачная истошными криками принялась звать на помощь: «Помогите! Этот господин сошел с ума!» В другом криков о помощи не было, все вроде бы обошлось, однако новобрачная через несколько дней после свадьбы, краснея, шепнула матери: «Мама, между мной и моим мужем ночами происходят такие странные и удивительные вещи, что ты и представить себе не можешь». И была очень удивлена, узнав от матери, что «эти вещи» и есть основа семейной жизни.

– Разумеется, мы провели соответствующие исследования силами наших специалистов – океанологов и экологов, – сказал Чэпмен. – Но, пока мы точно не установим причину этой океанической заразы, вряд ли кто-нибудь из нас сможет придумать необходимое противоядие.

Гала молчала. Нелегко было привыкнуть к мысли, что апокалипсис грядет и ждать его осталось совсем недолго. Тем более что она не обладала реальной властью. Ее пост Генерального секретаря ООН можно было смело сравнить с троном королевы, не имеющей подданных. В ее обязанности входило только следить за проведением множества торговых и гуманитарных программ и акций.

Что тут скажешь? Вообще-то дыма без огня не бывает. Агата Кристи о слове «ноги»: «Совершенно не понимаю, почему ноги рассматривались как нечто до такой степени предосудительное… Даже само слово считалось слишком смелым. Стоило в присутствии няни употребить его, как тотчас произносилась одна из сакраментальных фраз:

Придя наконец к решению, госпожа Камиль испытующе взглянула на Сэндекера:

– Запомните, у испанской королевы нет ног.

– Просто не представляю, чем еще я могу вам помочь, кроме как обещать всемерное сотрудничество организации, осуществляющей программу охраны окружающей среды под эгидой ООН.

– А что же у нее есть, няня?

В тиши кабинета голос адмирала, низкий и напряженный, звучал размеренно и отчетливо:

– Я отправил вверх по реке Нигер специальное судно с группой моих сотрудников, поручив им проанализировать пробы воды и установить источник загрязнения до того, как красная волна окончательно выйдет из-под контроля и разольется по всем океанам планеты.

– Конечности, дорогая. Вы должны называть их так: руки и ноги – это «конечности».

Темные глаза Галы смотрели холодно и проницательно.

Словом, что-то такое было. Гораздо важнее другое: уже в наши дни современные английские авторы установили: рассказы о бумажных юбочках и двух невиннейших новобрачных – не более чем побасенки, сочиненные каким-то прытким американским журналистом, ненадолго заехавшим в Англию и возжелавшим удивить читателя описанием «экзотических английских нравов». Так-то…

– Так это ваше судно потопило бенинские канонерки? – спросила она.

Агата Кристи называет флирт и даже «предварительную» помолвку, так называемое «согласие», «популярной викторианской игрой». Она, правда, пишет: «Интимная близость была большой редкостью, потому что молодые люди обычно придерживались очень высокого мнения о девушках, и если бы разразился скандал, то в глазах общества погибли бы оба». Однако это еще не означает, что девушки были так уж дремучи в вопросах секса. Они просто в рамках тех самых приличий не занимались им до свадьбы, а это совсем другое дело». В другом месте Агата Кристи пишет: «То были великие дни девичьей чистоты. И не думаю, что мы чувствовали себя в чем-то ущемленными». И тут же добавляет: «Романтические увлечения, С ЛЕГКИМ ПРИВКУСОМ СЕКСА ИЛИ НАМЕКОМ НА НЕГО (выделено мной. – А.В.) совершенно удовлетворяли нас». Одним словом, девичья чистота и знание – совершенно разные вещи.

– Ваша разведка хорошо работает.

А в общем, случалось всякое. «Была не слишком красивая история: знакомая девушка приезжала на каникулы к своему школьному приятелю, где ее и соблазнил его папа, пожилой мерзавец с дурной репутацией».

– Я получаю краткие отчеты со всего мира.

В другом месте Агата Кристи рассказывает историю, где если кто и соблазнял кого-то, так это девушка – кавалера. В доме в Ирландии, где она гостила вместе с еще двумя-тремя девушками и несколькими молодыми людьми, один офицер неожиданно срочно уехал, сославшись на полученную из дома телеграмму.

– Да, это было судно НУМА, – признал Сэндекер.

«Всем было ясно, что это всего лишь предлог. О причине никто не подозревал, но он доверился одной из старших девушек, которую хорошо знал и считал способной разрешить его проблему. Оказывается, его попросили проводить на бал одну из девушек; ехать было довольно далеко. Он послушно повез ее на машине, но по дороге девушка предложила остановиться в каком-нибудь отеле и снять комнату.

– И вы, надо полагать, слышали, что в этом сражении был убит главнокомандующий военно-морских сил Бенина, он же родной брат президента страны?

– Мы можем приехать попозже, – сказала она. – Никто не заметит, вот увидишь, я часто так делаю.

– Я слышал.

Молодой человек пришел в такой ужас, что, решительно отказавшись от этого предложения, считал более для себя невозможным встречаться с ней. Именно этим объяснялся его внезапный отъезд.

– И, насколько я осведомлена, над вашим судном развевался французский флаг. Вы отдаете себе отчет, что осуществление вашей тайной и грязной операции под чужим флагом может привести к аресту и расстрелу вашего экипажа западноафриканцами по обвинению в шпионаже?

– Я просто не мог поверить своим ушам. Она казалась настолько хорошо воспитанной, совсем юной, у нее чудесные родители… Из тех девушек, на которых хотелось бы жениться».

– Мои люди сознавали опасность и пошли на нее добровольно. Они понимают, что на счету каждый час, пока красная волна не достигла такого объема, что наша технология уже не сможет уничтожить ее.

Как вам история? А ведь это была классическая «девушка из общества», воспитанная в традициях той самой викторианской морали. Назовите меня циником (и правильно сделаете), но я ни за что не поверю, что эта девушка из хорошего дома была единственным таким моральным уродом на всю Англию. Наверняка были и другие. Одним словом, в который раз поневоле вспомнишь Стругацких, точнее, их героев: «Родители думают, что у них под носом ангелочки растут. А эти ангелочки тем временем векселя подделывают».

– Они еще живы?

Сэндекер кивнул:

А вот интересно, что подумала девушка о своем кавалере после его испуганного отказа ехать в отель и какими эпитетами мысленно наградила? Считается, что благовоспитанные девушки некоторых слов знать не должны, но это еще не значит, что они их не знают – просто вслух на людях не произносят…

– Несколько часов назад, идя по следам загрязнения, они пересекли границу Мали и невредимыми добрались до города Гао.

– А кто еще знает об этом?

Эта сцена происходила уже после смерти королевы Виктории, году в 1910-м или около того. Но какая разница? После смерти королевы резкой ломки нравов ее времени не произошло. Если не считать малых детушек, большую, да что там, подавляющую часть «общества» (как, впрочем, и всего английского народа) составляли люди, родившиеся при Виктории, при ней вошедшие в сознательный возраст, воспитанные именно что в духе викторианской морали…

Сэндекер кивком указал на Чэпмена и Йегера.

– Мы трое и люди на судне. А вне стен НУМА – только вы.

Обратите внимание: со дня смерти королевы прошло лет десять, но молодой офицер, столкнувшись с искусительницей, ведет себя в полном соответствии с суровыми правилами викторианской морали касательно интимной близости, и ничего удивительного: он в этих правилах воспитан, у него твердое убеждение: с приличными девушками так поступать нельзя. Девушка из приличной семьи, правда, была, несомненно, воспитана по тем же правилам, но, как видим, полностью их игнорировала…

– Глава малийской службы безопасности генерал Казим отнюдь не дурак. Он наверняка уже знает о сражении с военно-морскими силами Бенина, а агенты разведки, несомненно, уведомят его, что виновники находятся в его стране. Их могут арестовать в любую минуту.

– Это и является главной причиной моего визита к вам, мадам секретарь.

«Так вот оно что», – подумала Гала.

Одним словом, я принадлежу к тем, кто считает, что XIX в. закончился не 31 декабря 1900 г., а позже, 1 августа 1914 г., с началом Первой мировой. Именно после нее слишком многое, во многих областях жизни, очень изменилось, порой до неузнаваемости: политика (и сама политическая карта Европы), нравы, уклад и образ жизни, мораль, моды и многое, многое другое. Изменились настолько, что именно тогда-то и пришел новый век, уже почти ни в чем не похожий на девятнадцатый…

– И чего же вы хотите от меня, адмирал?

– Вашей помощи в спасении моих людей.

Вернемся в Англию, но рассмотрим уже не «общество», а «простонародье», по численности многократно превосходившее «общество», «высшие классы» (как было в любой европейской стране, не исключая и Россию).

– Так я и думала, что этим кончится.

– Жизненно важно, чтобы они были спасены сразу же, как только определят причину загрязнения.

Так вот, после того как я много читал о том времени и его людях (в основном английских авторов), пришел к твердому убеждению: «простонародье», «низшие классы» жили так, словно и не подозревали, что есть на свете такая экзотическая зверюшка – викторианская мораль. И это понятно. Ну скажите вы мне, из какого такого «приличного общества» могут изгнать… ну, скажем, владельца маленькой лавчонки, который открыто гуляет налево от жены или нарушает другие заповеди викторианской морали? Трактирщика? Кэбмена, то бишь извозчика? Уличного торговца? Садовника? Ткача? Простолюдина, одним словом. То-то и оно…

– Мы отчаянно нуждаемся в данных их анализа, – решительно заявил Чэпмен.

– Иначе говоря, на самом деле вы хотите спасти только данные, – сухо заметила госпожа Камиль.

(Примерно то же самое – жизнь по сугубо разным моральным правилам – мы наблюдаем и в нашей истории, когда речь заходит о сексе. У крестьян считалось страшным прегрешением, если замужняя женщина изменила мужу. Иногда наказывали очень жестоко. Горький наблюдал своими глазами такую сцену и написал об этом рассказ. Позвольте уж его здесь не пересказывать – жутковатое чтение. А вот незамужние девушки пользовались полной сексуальной свободой. Лишь бы все было шито-крыто. У дворян, вообще в «приличном обществе» все обстояло с точностью до наоборот: девицы содержатся в строгости (иногда, правда, ангелочки под носом у родителей подделывали векселя…), а вот любовник у замужней дамы – дело житейское. Лишь бы все было шито-крыто – как у викторианцев).

– У меня нет привычки бросать без помощи отважных ребят! – рассердился Сэндекер, выпячивая вперед подбородок.

Проституция в викторианском обществе процветала. По данным лондонской полиции, в столице насчитывалось 2828 борделей и примерно 80 000 «уличных индивидуалок». Средоточием этого грешного бизнеса была улица Хеймаркет, где на многих лавках и трактирах открыто висели объявления: «Постели внаем». Побывавший в Лондоне Достоевский как-то прошелся вечером по Хеймаркету. И вспоминал потом о превеликом множестве проституток: «Все это с трудом толпится в улицах, тесно, густо. Толпа не умещается на тротуарах и заливает всю улицу. Все это жаждет добычи и бросается с бесстыдным цинизмом на первого встречного. Тут и блестящие дорогие одежды и почти лохмотья, и резкое различие лет, все вместе… В Гей-Маркете я заметил матерей, которые приводят на промысел своих малолетних дочерей. Маленькие девочки лет по двенадцати хватают вас за руку и просят, чтоб вы шли с ними».

Гала отрицательно покачала головой:

Схожие воспоминания оставил и Ипполит Тэн, француз, профессор философии, побывавший в Лондоне почти тогда же, что и Достоевский, – в 1860-е гг: «Больше всего вспоминается Хеймаркет и Стрэнд вечером, когда нельзя пройти и сотни ярдов, чтобы не наткнуться на проституток; некоторые просят купить стакан джину, от других слышишь: «Это мне на арендную плату, мистер». Создается впечатление не разврата, а крайней, жалкой нищеты. От этой скорбной процессии на этих величественных улицах становится дурно, это ранит. Мне казалось, что я вижу бредущих мимо мертвых женщин. Вот где гноящаяся рана, вот настоящая язва английского общества».

– Извините, джентльмены, я понимаю ваше отчаяние. Но я не имею права рисковать репутацией возглавляемой мною организации, злоупотребляя своей властью для прикрытия незаконной международной операции вне зависимости от того, какое значение может иметь ее успешное завершение для всего человечества.

Такие вот воспоминания. А ведь ни Петербург, ни Париж никак нельзя назвать городами, бедными на бордели и проституток. Однако и француза, и русского поразило то, что они видели в Лондоне. Между прочим, приводящий эти воспоминания в своей книге английский автор особо подчеркивает: Достоевский ничуть не сгустил краски и не преувеличил «отдельные нетипичные явления» – он добросовестно описал рабочие будни Хеймаркета…

– А если я назову вам имена тех людей, которых надо спасти? Между прочим, они вам хорошо известны, мадам секретарь. Это Дирк Питт, Ал Джордино и Руди Ганн.

Викторианская мораль требовала делать вид, что этой язвы попросту не существует. Однако в отношении к ней полов есть существенные отличия: если ни одна приличная дама в жизни не показалась бы на Хеймаркете или на Стрэнде, многие приличные джентльмены отнюдь не теоретически были знакомы и с обеими улицами, и с борделями. Лишь бы все было шито-крыто…

На какое-то мгновение зрачки ее изумленно расширились, затем она как-то обмякла в своем кресле и закрыла глаза, мысленно перенесясь в не такое уж далекое прошлое.

И в Викторианскую эпоху простой народ, как и в XVIII в., вовсю торговал средь бела дня в людных местах своими законными женами. Прочно укоренилось представление, что такая продажа автоматически аннулирует законный брак, по всем правилам заключенный в церкви. Священники пытались объяснить, что ничего подобного, но кто б их слушал…

– Вы мошенник и мерзкий шантажист, адмирал, – тихо произнесла Гала Камиль после долгой паузы. – Посылая их на почти верную смерть, вы заранее просчитали, что сможете в случае чего использовать и меня.

Я подробно расскажу только об одном интересном – и типичном – случае. На сей раз это не выдумка американского прыткого газетчика – история подробно описана в лондонской печатной хронике «Годовой реестр».

– Я планировал не теннисный турнир с участием знаменитостей, – решительно возразил Сэндекер. – Я всего лишь собираюсь предотвратить бесчисленные человеческие жертвы.

– Но тем не менее целите прямо в сердце, не так ли?

7 апреля 1832 г. фермер из Кумберленда Джозеф Томпсон привел на рынок в Карлайле свою жену – продавать в лучших традициях этого старого, устоявшегося бизнеса. Источник не уточняет, была ли у нее на шее веревка, как это обычно практиковалось, или нет. Одно ясно: жена была согласна – без согласия жен такие продажи никогда не делались. Прожили три года, но как-то не сложилось, а способ разойтись по-хорошему обоим был давно и прекрасно известен…

– Когда это необходимо.

Брови Чэпмена поползли вверх.

Усадив жену на видном месте, Томпсон толканул таковую речь:

– Боюсь, я ничего не понимаю в вашем разговоре.

Гала заговорила, глядя в пространство:

– Джентльмены, имею предложить вашему вниманию мою жену, Мэри Энн Томпсон, также именующую себя Уильямс, и я продам ее тому, кто назовет самую высокую, самую справедливую цену. Джентльмены, расстаться навсегда она желает так же, как и я. Мне она была сущая змея подколодная. Я взял ее для своего комфорта и для благосостояния дома своего; она же стала мне мучительницей, домашним проклятием, наваждением ночью и дьяволом днем. Джентльмены, сие есть истина, идущая от сердца, когда говорю вам: да избавит нас Господь от жен скандальных и девиц шаловливых! Бегите их, как бежали бы бешеной собаки, рыкающего льва, заряженного пистолета, болезни холеры, горы Этны или любой иной пагубы, в природе сущей.

– Лет пять назад трое мужчин, которых адмирал отправил вверх по Нигеру, дважды спасали меня от наемных убийц. В первый раз это произошло в горах близ Брекенриджа, штат Колорадо; во второй – в заброшенном руднике на склоне глетчера на берегу Магелланова пролива. И сегодня мистер Сэндекер взывает к моей совести, чтобы я отплатила им тем же.

Один Бог ведает, что толкнуло честного Джозефа на такую антирекламу, способную, согласитесь, только отпугнуть потенциальных покупателей. Фермер наш был опытен в торговых делах: часто посещал этот рынок, то покупал скот, то продавал. Должно быть, покупателей не находилось, и Томпсон начал говорить уже другое (но от отрицательных характеристик своего живого товара и тут не удержался):

– Мне кажется, я припоминаю, – кивнул Йегер. – Это было во время охоты за сокровищами Александрийской библиотеки.

– Она умеет читать романы и доить коров; смеяться и плакать у нее выходит с той же легкостью, с какой вы беретесь за стакан с элем, чтобы промочить горло. Она умеет взбивать масло и бранить служанку; знает мурские мелодии[3] и может уложить складками свои оборки и чепцы; варить ром, джин или виски не умеет, но неплохо разбирается в их качестве, ибо прикладывается к ним не один год. Посему предлагаю ее, со всеми несовершенствами, за сумму в пятьдесят шиллингов.

Сэндекер встал, прошел вперед и сел рядом с ней:

Покупателей не находилось с час – скорее всего антиреклама отпугнула. Наконец один объявился, с самыми серьезными намерениями – некий Генри Мирз – правда, предложил только двадцать шиллингов. Томпсон согласился, должно быть, видел, что торговля идет туго и есть все шансы поплестись назад с непроданным товаром, а дома его не ждет ничего веселого. Согласился, только попросил впридачу ньюфаундленда, с которым пришел Мирз. Тот ничего не имел против, ударили по рукам и разошлись, каждый со своим новым приобретением.

– Вы поможете нам, мадам секретарь?

(Как старый и заядлый собачник, я считаю, что в этой сделке выиграл как раз Томпсон – получил вместо скандальной, любившей приложиться к бутылочке бабы четвероногого друга, не способного ни устраивать скандалы, ни выпивать. А как жилось Мирзу с новообретенной женушкой, неизвестно – может быть, и он хлебнул горького).

Она сидела неподвижно, словно статуя, а затем попыталась заговорить. Дыхание ее казалось слабым и неглубоким. Наконец она медленно повернулась и посмотрела в глаза адмиралу.

Торговля женами – бизнес, не имеющий аналогов в Европе, – продолжалась еще более полувека. Журнал «Круглый год» за декабрь 1884 г. упоминает целых двадцать таких случаев, с датами и именами. Разброс цен интересный: от двадцати пяти гиней (гинея в те времена – уже чисто счетная единица, равная 21 шиллингу) и полупинты пива впридачу до одного-единственного пенни и оплаченного покупателем обеда. Разброс этот скорее всего объясняется качеством живого товара. В гинеях совершались самые респектабельные, что ли, сделки, в гинеях платили «джентльменам», например врачам с репутацией. Коли уж покупатель (явно не бедный) отвалил такую сумму, продаваемая жена, должно быть, была красоточка. И наоборот: судя по ничтожной сумме второй сделки, товар был явно не высшего качества.

– Хорошо, – сказала она тихо. – Я обещаю использовать все свое влияние для спасения ваших друзей. Но хотелось бы надеяться, что мы не опоздали и они еще живы.

Сэндекер отвернулся. Ему не хотелось, чтобы она заметила облегчение в его глазах.

(Любопытный нюанс: хотя торговля женами официально не признавалась властями, а кое-где время от времени и пресекалась мировыми судьями (очень ненадолго), в некоторых графствах покупатель должен был заплатить властям налог – в точности как при покупке любого четвероногого и неразумного живого товара).

– Благодарю вас, мадам секретарь. Я ваш должник. Я ваш неоплатный должник.

Еще не факт, что торговля женами прекратилась в 1884 г. Просто-напросто публикация в «Круглом годе» – последний дошедший до нас достоверный источник, и только. Есть туманные сведения, что этот экзотический для нас бизнес продолжался до конца XIX в. В 1885 г. вышел роман английского классика Томаса Гарди «Мэр Кестербриджа». Он как раз и начинается с того, что странствующий с женой и ребенком сельский поденный рабочий (бездомный) чересчур увлекся на ярмарке кашей с изюмом, куда хозяйка за небольшую доплату подливала рому, изрядно захмелел. А когда жена робко стала ему пенять, закричал, что вот сию минуту продаст ее с торгов. (Желающих нашлось немало – женщина была молода и красива, но самую большую цену – пять гиней – предложил молодой моряк. Причем, судя по всему, парень неплохой:

«– Надо сначала выяснить, согласна ли молодая женщина, – мягко сказал моряк. – Ни за что на свете я не хотел бы оскорбить ее чувства».

16