Степан и Оккултист спорили постоянно, а я слушала не отрываясь. Другие люди, друзья Оккултиста, приходили и уходили, исчезали в ночи. Оказалось, что Оккультист был первокурсником — студентом философского факультета МГУ. Он получал плохие оценки, потому что отказался с самого начала изучать диалектический материализм — государственную науку, на основании того, что это была фальшивая наука, как сказал он. Я бы не удивилась, если бы одним из его профессоров была будущая первая леди СССР госпожа-гражданка Раиса Горбачева. Родители Оккултиста отсутствовали уже 6 месяцев и не знали, что Окультист может быть исключён из МГУ после первого семестра.

В его квартире я увидела книги Яна Потоцкого, мадам Блаватской, Владимира Соловьева, Бердяева, Шпенглера, Кьеркегора, Канта, Ницше, Шопенгауэра, Яспера и множество других. Его родители, очевидно, были тесно связаны с КГБ и изучали книги для шпионской деятельности и для общения с интеллектуалами.

Оккультист, как говорится, хорошо одевался и выглядел. На нём был красивый тёмно-зелёный свнтер с коричневой полоской, прекрасно сочетавшийся с его темными кудрявыми волосами, зелеными глазами и белозубой улыбкой. Он не был похож на философа. Он был похож на Дон Жуана или Сатану.

Когда Степан познакомил меня с Оккультистом, он представил меня так же, как он представил меня Символисту: «Анна, она из моего детства».

— Надеюсь, не Каренина? — прищурился Оккультист, мягко пожимая мне руку. А потом:

— Какая шлюха. У неё был заботливый пожилой муж, у которого были деньги и за которого она согласилась выйти замуж, чтобы спасти свою семью от банкротства.

Потом добавил:

— Ей было совершенно наплевать на своего маленького сына!

Я попыталась поспорить, говоря о стремительном падении Карениной в омут страсти, о колдовстве рокового влечения или, возможно, безумной любви.

— Это был совершенно неожиданный опыт для неё, — говорила я взахлёб, — Вихрь страсти сбил ее с ног и понёс как спичку в бездонный океан.

Окультист сказал, что его больше интересуют феномен предчувствия и знаменитый стиль Толстого, так называемый «свободный поток сознания», чем история замужней бабы, которая вышла замуж за деньги, а потом решила потрахаться на стороне, что плохо для неё закончилось. Его занимала необъяснимое психологическое состояние Карениной перед смертью, ее способность предвидеть собственное будущее. Роковое предзнаменование, что было ниспослано ей благодаря её желанию прекратить свои муки отверженной любовницы, которая пожертвовала всем: сыном, комфортом, положением в обществе, уважением её родственников, чтобы погрузиться в неизъяснимое блаженство и потом оказаться в преисподней, пока все остальные наслаждались муками её падения. Её фиаско давало пищу для удовлетворения утончённой кровожадности окружающих. Оккультист продолжал:

— Случайная смерть железнодорожника, во время её поездки в Москву, стала предзнаменованием будущего. Это был знак. Почему её сны стали такими зловещими? С ней общались напрямую потусторонние силы. Как под заклятием, она шла навстречу своей смерти, ведомая неукротимой энергией кармы прямо под поезд.

Тут я с ним соглсилась:

— Такие же сверхестественнуе силы действовали на моего родного брата, — думала я, — когда он сел на троллейбус и поехал в городской парк вешаться на дереве.

В тот момент я твёрдо решила когда-нибудь написать стихотворение о Карениной. Впоследствии я его написала. Благодаря Оккультисту. Он меня эмоционально взбудоражил. Оно называлось Каренина и начиналось так:



В тревожном колокольном перезвоне
Усопших поминая про себя
Каренина застыла на перроне
В последние минуты бытия



Окультиста также интересовали интриги, психологические мышеловки и способность людей манипулировать ситуациями. Как будущему шпиону этот навык ему бы очень пригодился. Не все видят эти манипуляции, те, кто видят, могут присоединиться к игре и начать манипулировать теми, кто думают, что они манипулируют и так погрязли в своих собственных манипуляциях, что не заметили, как они уже давно сами руководимы неизвестно кем.

— Поэтому, — сказала я Окультисту, — не манипулируй, а то сам окажешься манипулируемым!

Он посмотрл на меня с притворным ехидством:

— В тебе что-то есть, зараза! Степан, ну-ка познакомь меня с ней ещё раз!

Он поднял стопку водки в воздух:

— За встречу!

Степан пришел мне на помощь:

— Оставь её в покое!

Он подмигнул мне. Я подмигнула ему в ответ и ещё больше запуталась, не столько от алкоголя, сколько от самой жизни. Я чувствовала, будто как в старой русской сказке я была в болоте, которое с каждым шагом становилось всё более непроходимым и таинственным. Нас окружал дремучий лес. Мне показалось, что я мельком увидела за окном между занавесок избушку на курьих ножках, где нас ожидали баба Яга и Кощей Бессмертный.

Тогда опасность не представлялась нам реальной. Теперь я ясно вижу, что мы были как циркачи под куполом: балансировали на трапеции без поддержки. Мы считали себя бессмертными и непобедимыми. Я вспомнила, как в детстве мы играли в жмурки в подъездах старых домов на широких лестницах. Одному игроку завязывали глаза. Он или она пытается поймать других, в том числе меня. Я бесшумно перелезаю через перила и повисаю на вытянутых руках на металлических перкладинах, в то время, как ничего не видящий из-за повязки на глазах, неумолимо приближается и пытается нащупать меня, повисшую на перилах. Я перемещаю руки, чтобы он меня не обнаружил. Я продолжаю повисать то на одной, то на другой руке, тихо балансируя в воздухе, стараюсь остаться незамеченной. Ослепленный проводит рукой по полу. Теперь мне приходится действовать — прыгнуть на нижний этаж в неизвестность и попытаться не умереть и не покалечиться. Безопасно приземлиться после прыжка — это специальный навык. Отец учил меня пружинить при приземлении. Я вспоминаю, как мне удаётся прокрасться мимо ослеплённого повязкой охотника. Все затаили дыхание. Я крадусь, втягивая в себя живот, и крепко стискиваю зубы, чтобы не расхохотаться. Я проскальзываю мимо ничего не подозревающего ослеплённого — теперь меня никто не сможет поймать. Я победила! Но только до следующего раза.

Бутылка водки всё ещё стояла на столе, накрытом кружевной скатертью. Оккультист разлил её в маленькие хрустальные рюмки:

— Осторожно, — сказал Оккультист, — это наследство от моей прабабушки. Она была балериной — ученицей Нижинского в театре Дягилева до революции. Она была знакома с Распутиным.

Он посмотрел на меня:

— Знаешь Распутина?

— Лично я его не знаю — сказала я.

Он улыбнулся:

— Слава Богу! — вскричал он. — Давайте выпьем за Распутина, мать его так!

Хрусталь был изящен и имел исторический вид. Степан сказал:

— Если мы настоящие панки, мы не должны использовать хрусталь. Это не в характере! Доставай гранёные стаканы, бандит! У тебя есть, чем занюхать?

Холодильник Оккультиста был полон дорогой и редкой снедью. Маринованная рыба, севрюга горячего копчения, лосось и так далее.

— В холодильнике Оккультиста есть ещё кое — что, — сказал Степан, — смотри!

Он вытащил банку черной белужьей икры.

— Это совершенно анти-панк, — сказал Степан, глядя на банку. — Это профанация! Твои родственники за черную икру целуют коммунистам задницы!

Он пристально вгляделся в глубину пещеры, в холодильник.

— Мать моя женщина!

Повернувшись к нам, Степан вытращил глаза точно так же, как Буба-Символист.

— Французское «Шампанское»! — здесь Оккультист завизжал от восторга. — Насрать на родственников! Стёпа, открывай бутылку!

Оккультист велел Степану выстрелить пробкой в потолок. Но из этого ничего не вышло. Шампанское было холодное. Лишь струйка дыма растворилась в воздухе, покидая бутылку, как джин в сказке «Волшебная лампа Алладина». Важным фактом было то, что эзотерические и оккультные силы по мнению Оккултиста действительно существуют, и что старые хрустальные рюмки хранили тайну отношений его бабушки и Распутина. Пить из них, могло бы стать частью странного спиритического эксперимента, так как они принадлежали поколениям до нас. Неожиданно Оккультист схватил банку черной икры из рук Степана и выбросил ее в открытое окно. Степан зааплодировал. Смесь водки и «Шампанского» начала действовать на нас, как говорят, исподтишка, как настоящее колдовское зелье.

Мы заговорили о Распутине. Я сказала, что мало знаю о Распутине, кроме того, что он был фаворит царя Николая Второго, поскольку он лечил царевича Алексея он гемофилии. Оккультист сказал, что Распутин был также фаворит царицы. Причин для этого было много. У него была книга воспоминаний о Распутине, написанная ювелиром Николая Второго, который Распутина хорошо знал. Оккультист снова улыбнулся своей большой белозубой хитрой улыбкой:

— Меня назвали в честь Распутина. Я его потомок, я это чувствую.

Я продолжала с удовольствием смотреть на чудесные зубы Оккультиста, пока он говорил:

— Мой дед, возможно, был одним из многих детей любовниц Распутина. Это делает меня его правнуком. Моя прабабушка балерина была его любовницей.

Он продолжал:

— Одна из дочерей Распутина — Марфа, была убита в поезде её собственным мужем, организатором очередного заговора против Распутина. Он женился на ней, чтобы сблизиться с Распутиным, чтобы убить его, но это не сработало. Для этого потребуется еще несколько попыток. Но — бедная Марфа!

Оккультист опять поднял румку:

— За невинно пострадавшую жертву Марфу! Она понятия не имела, что вышла замуж за заговорщика против её собственного отца и что она скоро умрёт сама от руки её собственного мужа. Вот это да!

Казалось нереальным, как много знал оккультист. Именно он познакомил меня с Иваном Бакунини-ным — отцом анархизма. Он дал мне почитать «Странника» Альберта Камю. Он играл на пианино русского композитора Скрябина. Он не любил мадам Блаватскую, я не помню точно почему. Что-то вроде того, что в «Тайной Доктрине» нет ни тайны, ни доктрины.

Он мягко и страстно говорил мне об экзистенциализме и абсурдности повседневной жизни. Я снова почувствовала, как парю над землей. Оккультист стимулировал наше любопытство и наши подростковые мозги. Он учередил «Симпозиум». Мы могли говорить о страных вещях и необъяснимых явлениях свободно, не перебивая друг друга, а терпеливо выслушивать точку зрения другого. Он был сыном советского шпиона и офицера КГБ. Сумашедшее дерьмо!

К концу третьего вечера, проведённого с Оккультистом, я постоянно проверяла в зеркале свои лоб, в надежде увидеть там третий глаз. Я так его и не нашла. На третий день я спустилась вниз во двор и нашла под окном на мокром газоне банку чёрной икры, которую Оккультист выбросил. У нас не осталось еды. Мы ели икру прямо из банки. Потом мы собрали и сдали бутылки. Скинувшись, мы добавили рубль двадцать, и купили две бутылки «Рислинга».

Оккультист позвонил своей подруге Ольге Чернышёвой, которая тоже училась в МГУ на историческом факультете и была внучкой члена правительства. Она страдала от «синдрома заброшенности» и жаждала постоянного внимания. Никто не мог помочь ей из-за отсутствия опыта в этом вопросе. Как только она приехала, Оккультист пожалел, что пригласил её. Они начали ругаться из-за того, что он не пригласил её раньше, и что мы, уроды, сожрали всю рыбу и икру. На ней была короткая замшевая юбка с пуговицами спереди и красные колготки, которые она пыталась снять, чтобы соблазнить Степана и заставить Оккультиста ревновать — в отместку за съеденную икру. В конце концов она, тихо сопя, непринуждённо заснула на полу в ванной. Нам пришлось перетащить её в спальню родителей. Мы надеялись, что когда она проспится, она про икру и рыбу забудет.

Я думала про своих родителей. А не знала, почему я не могу обсуждать с ними те вопросы, которые я обсуждаю с Оккультистом и Степаном. В то время у меня не хватало мужества вылить на их головы причины моего беспокойства. Что я могла сказать? Вы знаете, я хочу знать, кто я? Притворщик? Конформист, пытающийся быть не конформистом? Есть ли у меня вообще какой-нибудь талант? Кто мои друзья и почему мне нравятся сумасшедшие люди? Все эти драматические вопросы съедали меня заживо, но больше всего на свете мне хотелось вечной любви, как всем подросткам на планете. Всем известно, что первая любовь остаётся с нами навечно.

Между тем, Оккультист говорил о периодической системе элементов и о том, как меняется качество элементов с увеличением атомного веса и как изменяется материя и становится новой. Материя — одни и те же в элементы в разных комбинациях и количествах.

Я спросила Оккультиста, был ли он сам за границей и почему мы не можем свободно путешествовать?

— Ребёнком в Англии, — ответил он, — ничего, к сожалению, не помню, кроме чудовищного изобилия в магазинах. Поэтому нашему народу не дают путешествовать. Как объяснить им изобилие капитализма?

В то время у меня были очень смешанные чувства по отношению к месту моего рождения. Я чувствовала себя чужой, не чувствовала себя в безопасности. Я хотела как можно скорее вырваться из СССР. Пока я держала рот на замке. Жажда свободы и свободного передвижения по миру продолжали во мне расти.

После смерти брата мои родители тихо продолжали своё существовние. Их дух был сломлен от того, что они не смогли ему помочь. Их мучило чувство вины за их слепоту — они не увидели начало конца и не смогли предотвратить катастрофу. Бедные мои! То же чувство вины гложет и меня по сей день. «Если бы, да кабы во рту росли грибы», — говаривала мама. Так оно и есть.

Я всегда испытывала и испытываю до сих пор сентиментальные чувства к Москве. В Москве жил один из самых талантливых русских писателей, врач по образованию, Михаил Булгаков — автор шедевра “Мастер и Маргарита\". Когда я неизвестно почему погрузилась в клиническую депрессию, Оккультист дал мне эту книгу прочитать. Мне сильно повезло, что этот шедевр оказался в моих руках. Он помог мне выбраться с тёмной стороны Луны, как и Воннегут.

Конец Оккультиста был, в какой-то мере, ожидаем всеми нами. В один день это случилось. Степан позвонил ему. Мама Оккультиста сказала:

— Не звони сюда, его больше нет.

От других моих друзей мы узнали, что в одно мгновение он был помещён в круги советского психиатрического ада с диагнозом вялотекущая шизофрения. Его родители думали, что ему нужна помощь. В 1974 году он совершил самоубийство, когда был под присмотром шарлатана по фамилии Столбун вместе с другими «сумасшедшими детьми» партийных и государственных деятелей, которых он держал под контролем. Оккультист повесился на шнурке. Когда-то он сказал, что «смерть — это не самое худшее, что может случиться с индивидуумом». Это правда.

Булгаков

В центре Москвы есть станция метро «Кропоткинская». Здесь начинается Гоголевский бульвар и продолжается до самого Арбата. Поблизости расположен Мансуровский переулок, островок вдохновения. Здесь писатель Булгаков поселил своего Мастера, и именно сюда приходила Маргарита и клялась Мастеру в вечной любви.

Деревянный одноэтажный дом с подвалом всё еще там, на месте и куст сирени. По весне он продолжает цвести. Когда он цветёт, сверхъестественная сила заставляет меня чувствовать, что Булгаков жив и находится рядом. Ведь всё возможно — любовь, поэзия, путешествия во времени, бессмертие, искусство, магия, взгляд в будущее или прошлое. Впервые в жизни я испытала это странное чувство близости к огромному писателю именно здесь, в Мансуровском переулке. Булгаков умер в «опале» в 1940 году в Москве. Уже к 1929 году все его пьесы были запрещены. Его пьеса «Мольер», рассказывающая о жизни писателя в условиях цензуры, была запрещена после семи показов. У меня было и есть огромное восхищение перед ним, потому что он нашел способ быть свободным внутри своих книг. Он сообщает всем нам из своих книг о бессмертии искусства — универсальной истине. Мы знаем, что он говорит с нами независимо от того, где мы находимся и в какое время живем, возможно, через коллективное подсознание, как пророчил мой другой кумир — Карл Густав Юнг, создатель психологической базы для всей современной литературы.

Булгаков дал мне ощущение, что абсурдность советского образа жизни есть абсурдность жизни любой, и, независимо ни от чего, жизнью надо наслаждаться. Наслаждаться даже собственным одиночеством. Ощущать каждый миг, как преддверие чуда. Нет сомнения — чудеса существуют! Например — СССР исчез с лица Земли, как будто никогда не существовал. Однажды, когда я стояла возле Мансуровского переулка после смерти Оккультиста, я вдруг увидела его опять живым. Он шёл по улице и улыбался своей белозубой улыбкой. Когда он проходил мимо, он отчетливо произнес моё имя. Было немножко странно, что Оккультист все еще выглядел молодым. Он был одет в тот же зелёный свитер с коричневой плоской, в котором я увидела его впервые. Я проводила его глазами, пока он не исчез за углом. Перед тем, как исчезнуть, он помахал мне рукой. Я помахала в ответ.

Собственная жизнь Булгакова уже не принадлежала ему, благодаря божественному таланту, которым он обладал. Было нелегко уничтожить его шедевр, так как он действительно был защищен СВЕРХУ.

Я не думаю, что Оккультист мертв. Я до сих пор иногда слышу его голос. Он говорит мне:

— Вполне возможно, что мы несем груз нашего предыдущего существования. Мы обременены поступками наших родственников из их прошлых жизней.

Однажды Оккультист сказал:

— Коллективное подсознание — это замок без ключа. Я хотел бы найти ключ.

Степан, Символист и Оккультист не вписывались в советский менталитет. До сих пор я часто думаю о людях, с которыми я повстречалась когда-то давно в СССР. Они были самородками — тяжёлыми и дорогими.

Художник Дёма

Сначала он притворялся ими, потом стал одним из них.

Я познакомилась с Дёмой, когда он только закончил Московское кукольное училище. Он работал с актрисой из театра марионеток Бэллой Давидович. Однажды он сделал куклу под названием «Мой брат». После того, как я увидела куклу, я подумала, что однажды он станет художником. Я была большим поклонником его натюрмортов. Он рисовал гуашью. Его руки и пальцы всегда были вымазаны в краске. Он дружил с художником Абрамом Шерлингом и его дочерью Майей, которая сама стала художницей и теперь живет в Нью-Йорке. У Абрама была мастерская в центре Москвы на улице Макаренко под названием «Подвал», который, как ни странно, действительно находился в подвале. Там я увидела одну из выставок Дёмы.

Летом Дёма позвонил мне и сказал, что у него проблема. Ему нужно было попасть в свою квартиру, так как ему нужно было переодеться, чтобы идти в консерваторию на концерт. Его сосед умер. По ритуалу соседская семья выставила крышку гроба в промежуток между Дёминой квартирой и квартирой усопшего. Дёма не чувствовал себя комфортабельно на таком близком расстоянии от гробовой крышки. Он хотел, чтобы я была рядом на случай, если что-то случится. Дёма был вовлечён в спиритический сеанс несколько месяцев назад. Сверхъестественные силы, метафизика и спиритизм тревожили его восприимчивую душу. Похоже, что он был немного напуган историями о мертвых душах. Он позвонил мне из автомата, я спустилась вниз по лестнице (я жила через дорогу) и просоединилась к нему. Он попросил психологической поддержки пока он будет поваричивать ключ в замочной скважине на лестничной клетке. У него была бутылка красного вина, которую мы для смелости выпили в лифте. После того, как мы выпили немного вина, мы начили громко смеяться, неизвестно почему, так что сосед открыл дверь и зашипел на нас так громко, что Дёма чуть не уронил с лестницы бутылку с остатками вина. Шипящий голос продолжал:

— Проклятые бездельники! Никакого уважения к мертвым! На вас нужен Сталин!

Хлоп! Дверь так сильно ударила о проём, что крышка гроба соскользнула и поехала прямо на Дёму. Дёма с ужасом оттолкнул её, и она, обладая начальным ускорением, заданным ей Дёмой, с грохотом свалилась на кафельный пол лестничной площадки прямо на коврик перед его квартирой. Мы подняли её и попытлись поставить в то положение, в каком она была, но магическим образом она съехала опять, грохнулась о лестничную площадку и понеслась по лестнице на нижний этаж. Там она с размаху ударила в дверь кавртиры, из которой вышел бородатый человек, державший в руке шланг он пылесоса. Он пригрозил нам шлангом и назвал Дёму «сукиным сыном». Он громко выкрикнул, что жизнь Дёмы является полным провалом и что он, ни много, ни мало, должен быть четвертован. Дёма слегка смутился от жестокости соседа и огрызнулся:

— Заткнись, дурак!

Бородатый разозлился еще больше и назвал меня паскудой. Затем он потряс в воздухе пухлым кулаком с татуировкой и пообещал позвонить в милицию и поместить нас туда, где Макар телят не пас. В это время Дёма ключом открыл свою дверь.

Мы вошли без помех в Дёмину квартиру, сразу же упали на паркетный пол в коридоре и расхохотались. Дёма заметил, что он раньше не понимал выражения «дуба врезать». Только сегодня впервые до него дошёл смысл великого выражения. Внезапно Дёма вспомнил, что до вечера в консерватории осталось всего около часа. Он не запаниковал, но сосредоточился на задаче. Он быстро выстирал свою белую рубашку под краном в ванной комнате и повесил её на верёвку над газовой плитой на кухне, чтобы высушить. В ожидании, мы разговорились о композиторе Мусоргском, написавшем «Картинки с выставки». Название было использовано по неизвестным нам причинам западной группой «Эмерсон, Лейк и Палмер». Мы также подумали, что Мусоргскому это бы не понаравилось. К этому времени средняя часть рукавов Дёмы уже исчезла в огне. Уцелели только манжеты на длинных нитях, воротник резко пожелтел, запахло полёным. Остатки рубашки выглядели как карта малых Антильских островов, и все ещё висели на верёвке. Дёма тихонько застонал, но было поздно. Вдруг его осенило. Гениальная идея состояла в том, чтобы использовать воротник и манжеты под свитером, как будто под свитером была одета целая рубашка, что могло выглядеть модным. Затем он налил на свою шею и в подмышки популярный в то время французский одеколон Драккар. Запах рапростарнился по всей квартире, и я почувствовала, что у меня вот-вот начнётся приступ аллергии и, может быть, я даже умру от удушья. Я выскочила из квартиры и побежала по лестице бегом, чтобы избежать аллергии. Дёма крикнул мне вслед, что он меня нагонит в лифте. Я бежала через три супеньки, но Дёма каким-то образом меня опередил.

На улице я держалась он него на расстоянии. Он занял у меня два рубля и взял такси. Когда я пересекала бульвар, я встретила Павла Федоровича Козлова, моего будущего близкого друга. Он сидел один на массивной скамейке у Чистых прудов и из «горла» пил белое виноградное вино. Я остановилась и предложила ему закусить рогаликом, который только что купила в булочной. Он сказал, что это с моей стороны очень великодушно, но несерьезно, и что рогалик ни в коем случае его не спасёт. Потом он сказал:

— На случай, если тебе интересно, меня зовут Паша. И что я могу «присоединиться к нему, если захочу».

— Я — артист балета в стране рабочих и крестьян, — грустно продолжил он. — А кто ты?

Я призадумалась. Это был действительно вопрос! Я сказала, что я по сути дела никто. Просто живу напротив этой лавочки в доме под номером 13.

— Это замечательно! — сказал мой новый знакомый, — у тебя есть велосипед?

Велосипеда у меня не было, но мы могли занять его у соседей. Сорвавшись со скамейки, мы бросились добывать велосипеды. Вдова генерала Мария Никитична из дома 12 дала два велосипеда нам взаймы. Это была знакомая моей мамы. Она сказала, что достаточно стара ездить на велосипеде, а муж её давно умер.

— Приходите и берите, когда надо, они мне не очень-то нужны — заключила она.

Мы с радостью взгромаздились на велосипеды и понеслись по вечерней Москве. Мы ездили по центру около двух часов, хохоча от удовольствия. Крутили педали без остановки, пролетая по Мясницкой, Лубянке, Кузнецкому мосту, Тверской, а потом опять по бульварному кольцу, пока не примчались назад на Чистые пруды. Каждый праздник, к сожалению, приходит к концу.

Странные знакомства

У всех в жизни бывали странные встречи. Одним из моих знакомых был Самуил Казанский. В то время он пел в церковном хоре собора в Хохловском переулке в Москве. У него был бас и тревожные темно-карие глаза. Все знают, что голос бас чрезвычайно редок.

Сэм был мастером отпускать пошлые шутки, что не вязалось с его густым басом. Когда он открывал рот, казалось, что он вот-вот скажет что-то очень важное, вроде: «От советского Информбюро». Но вместо этого он, отпустив очередную шутку, начинал сам громко смеяться, как бы сам над собой, дескать, люблю шутить, ничего не поделаешь! Сэм открыто заявил, что любит большие задницы, Уильяма Блейка и Иисуса Христа. Я предполагаю, что у него были свои собственные отношения с Богом. Часто он со своими близкими друзьями — еретиками, оккультистами и мистиками, пил за алтарем «Кагор». Однажды мы все проснулись на газоне. Сэм сидел на земле в позе лотоса на своем плаще. Его брюки были закатаны до колен, и я могла видеть его бледные волосатые ноги в эластичных черных полных глины носках. Он был без ботинок. Он посмотрел на меня:

— Знаешь, что однажды сказал Уильям Блейк? — хрипло спросил он. Я сказала, что не знаю. Он презрительно посмотрел на меня и процитировал знаменитое изречение Блейка о том, что «дорога излишеств ведет к мудрости». «Если удастся пережить все излишества» подумала я и поделилась с Сэмом своими опасениями. Он ответил:

— В том то и дело! Мудрых осталось очень мало, все умерли от водки или от многочисленных половых сношений, а те, кто выжили, спят теперь на улице и ни хрена не помнят, сифилитики.

Он начал громко смеяться. Я попрощалась. С тех пор я его больше не видела.

В разное время на улицах Москвы я встречала некоторых тогдашних музыкантов — Сергея Курёхина, Володю Козлова, Алика Ибрагимова, Ивана Смирнова, Колю Ширяева, Мишу Золотарёва, Володю Балычев-ского. Некоторых уже нет.

Однажды, я даже познакомилась с сыном известной советской актрисы Светланы Дружининой, дебютировавшей в фильме «Дело было в Пеньково» с известным советским актером Николаем Тихоновым. Его отец был кинооператор Анатолий Мукасей, который в свою очередь был сыном известной советской шпионской пары Зефира и Эльзы, долгие годы работавшей на советскую разведку в США. В Лос-Анджелесе они общались с Чарли Чаплиным, Уолтом Диснеем, Теодором Драйзером. Это были бабушка и дедушка Толика. Он сказал однажды, что «человечество полно дерьма». В возрасте 27 лет Анатолий прыгнул с одиннадзатого этажа. Историю Зефира и Эльзы я услышла от амри-кансого профессора политических наук Бернарда.

Пути Господни неисповедимы.

Отъезд из СССР

С вопиющим отсутствием каких-либо эмоций я вылетела из Московского аэропорта Шереметьево в 9:20 утра 9 июня 1986 года.

До вылета, в оставляемой мною квартире, со мной прощались многие, в том числе и те, с которыми я раньше не встречалась никогда. Все, казалось, были искренне опечалены моим отъездом. Эмоции спровоцировал алкоголь и мрачные предчувствия. Корабль отправлялся в открытое море в преддверии надвигающегося урагана. Никто не плакал. Всё, что я знала до этого момента, утрачивало всякий смысл. Я оставляла позади родителей, близких друзей, квартиру, работу, гражданство.

Мне не хватило времени поменять рубли на марки или доллары. Как ни странно, меня это не удивило и не озаботило, поскольку было ясно, что ничтожная толика иностранных денег меня ни в коем случае не спасет. То, чего я добивалась в течение пяти последних лет, вдруг реализовалось, но, к моему удивлению, особенного удовольствия мне не доставило. В тот момент мне захотелось пройтись в последний раз по Чистым Прудам, но надо было идти садиться в такси. Неизвестные мне люди повторяли: «Поехали! Поехали!». Друзья крепко держали меня под руки. Я переступила порог моей бывшей квартиры. До вылета оставалось два часа.

Существование порой невыносимо. Я присутствовала на своих собственных похоронах. В июне 1986 года ещё никто не знал, что четыре года спустя Советский Союз перестанет существовать, и я не могла вообразить, что мне посчастливится вновь увидеть тех, кто в 1986 году провожал меня за горизонт. Прощалась я со всеми навсегда.

Ту 154, советский реактивный лайнер, взлетел, унося на своем борту меня и моего сына. Советское Шампанское было разлито в высокие фужеры. Подвешенный в облаках почти пустой самолет, в котором я — без денег, без умения говорить на хоть каком-то иностранном языке, с билетом в один конец, мерно покачивался, набирая высоту. Небесно-голубые пилотки стюардесс, безо всякой на то причины, вселяли надежду. Не более ответственные за свою собственную жизнь, чем за нашу, бортпроводницы на высоких каблуках больше улыбались, чем помогали. Четверо бывших советских граждан улыбались им в ответ, и делали вид, что все в порядке и идёт по предначертанному плану. Пристегнутые к космическим креслам Аэрофлота скользкими нейлоновыми поясами, мы с легкостью карабкались все выше и выше, без труда покоряя знакомое восточное небо, чтобы навсегда исчезнуть на Западе.

Наконец бодрый голос прорвался через динамик и объявил, что все могут освободиться от ремней и встать со своих мест. Разрешено было курить. Все разминали свои бока и спины, проверяли телесные функции. Я пошла в туалет. Впервые со вчерашнего вечера я посмотрела на себя в зеркало. В тот момент мне стало ясно, что всё кончено.

Скоро Ту-154 покинет советское воздушное пространство и вместе с ним вторую мою прожитую жизнь. Оголённые рецепторы в моей голове, казалось, плавились, превращая мои извилины в овсяную кашу, которая вот-вот, шипя, выкипит из кастрюльки. Мои руки и ноги двигались без цели. Воздушная яма, потом доли секунды невесомости, вывели меня из эмоциональной кататонии. Я увидела стюардессу, с бокалом шампанского в руке. Она терпеливо смотрела на меня своими большими, красивыми, пустыми глазами.

После первого фужера у меня появилось легкое ощущение, что надежда все же есть, и я увижу перспективы. Второй бокал поместил меня прямо в сосуд, полный радужных иллюзий и магической уверенности в то, что я не просто буду в порядке, а, напротив, буду очень успешна во всех своих начинаниях. Может — стану звездой Голливуда! Алкоголь, вне всяких сомнений, магическое и опасное снадобье древних алхимиков.

Моя жизнь в СССР полностью прекратила свое существование. Я пыталась адаптироваться и свыкнуться с мыслью, что я только что родилась на свет, а 29 лет из прошлой жизни — только плюс.

Улыбаясь, стюардессы преждевременно поздравляли пассажиров с прибытием в Вену.

Под грохот турбин, снижающих скорость вращения, я и мой десятилетний сын приземлилась на посадочную полосу австрийского аэропорта с чемоданом, полным русских народных сказок с красочными иллюстрациями Билибина. Моё путешествие в поисках свободы только началось. Я играла незнакомой колодой карт, которую мне всучил чародей во время карнавала на ярмарке. Честно говоря, в этот момент я отдала бы сотню миллионов волшебнику, фее, или кому-нибудь ещё, кто обладал магическими полномочиями вернуть меня в мою квартиру на Чистых прудах. Но думать об этом было глупо, даже с миллионами в руках.

Вода в унитазе венского аэропорта была голубого цвета и пахла леденцами. Вдруг я поняла, что у меня даже не было смены нижнего белья.

В конце длинного зала, который вёл к выходу в город, стоял человек и равнодушно вглядывался в толпу сквозь очки. Наконец его взгляд остановился на моём деформированном чемодане.

Имя человека было Эдвард Дэм. Он встречал каждый самолет из России в поисках еврейских беженцев.

— Привет, — окликнул он меня по-русски, но с акцентом. — Это у тебя всё?

— Да, — отвечала я, выставив свой чемодан на обозрение. Дем глянул прямо мне в лицо и сморщил лоб. Без лишних слов я поняла, что факт, что у меня с собой лишь один небольшой чемодан, навел его на мысль, что у меня, как говорила моя мать, возможно, «не все дома». Эдвард Дэм знал почти всё о чемоданах и о людях, вылетающих из России в Израиль. Он работал на ‘\"HIAS” во всемирной службе помощи еврейским беженцам в течение многих лет. Его родители были беженцы из Белорусии. Ему было три года, когда они умудрились выехать. Он сам был беженцем, хоть вряд ли помнил подробности. В Вене беженцы жили и ждали, когда их перевезут в Италию, где они обратятся за визами — разрешениями на въезд в США, или какую другую страну. Ожидание могло длиться 6-15 месяцев, порой и больше. Крышу над головой и еду во время ожидания им обеспечивал “HIAS”.

В СССР мы часто подтирали задницы «Правдой» — главной советской пропагандистской газетой с вечным нестирающимся шрифтом, которая заменяла нам туалетную бумагу. «Нью-Йорк Таймс» для этой цели не годился, так как западное слово моментально линяло, оставляя черные размазанные пятна. Я пожалела, что не прихватила «Правду» с собой.

Дэм взял мой чемодан и решительно пошел на выход. Он был связующим звеном между нашим настоящим и будущим. На ремне у Дэма висел в кабуре пистолет. На случай террористических актов — агрессивных действий группы воинственно настроенных людей. Обычно такие действия были направлены против безоружных гражданских лиц и их детей. Менахем Бегин обучил весь мир терроризму, пытаясь всеми правдами и неправдами отстоять географическое положение его молодой страны. Теоретически, сама по себе идея может быть и героическая, но, как говорила моя мама, «отольются кошке мышкины слезки». Теперь терроризм успешно использовался против его собственного народа. Эдвард Дэм был готов ко всему.

В то время ячейки террористов в Европе функционировали организованно, но спорадически. За 24 часа до нашего прибытия в венский аэропорт, девять террористов были убиты группой специального назначения под названием «Кобра». Та же «Кобра», вооруженная автоматами и гранатами, охраняла поезд, полный еврейских беженцев и нас, направлявшихся из Вены в Рим для продолжения процесса получения визы в Америку.

Эдвард Дем посадил нас в машину, прыгнул за руль и с визгом понёсся по городу на улицу Блумауергассе. Мое беспокойство зашкаливало.

Я сразу заявила, что ехали мы не в Израиль. Мы не были еврейскими беженцами и ехали в США. Эдвард не был удивлен. Он сказал нам, что чтобы продолжить наше перемещение, нам придется просить убежища в Риме в американском посольстве. Но для начала, по его словам, нам надо пройти освидетельствование в Италии, чтобы исключить наличие туберкулеза, сифилиса и серьезных психических заболеваний.

Двор старого добротного каменного здания в центре Вены на Блумауергассе имел железные ворота с замком. Эдвард открыл для нас ворота, и мы попали прямо в лифт — открытую платформу, что двигалась между этажами вверх и вниз.

На третьем этаже лифт остановился. Дэм открыл дверь и выпустил нас. Место выглядело, как московская коммунальная квартира. Длинный темный коридор с одной кухней для всех в конце. Один туалет, один душ, одна старая карга, которая знала всё и всех. Наконец он открыл другую дверь, и мы вошли в небольшую комнату с узкой кроватью, столом и стулом. Мы сразу же легли и заснули.

Утром я вышла на Blumauergasse и в двух кварталах нашла автомат с сигаретами. Эдвард Дэм дал мне взаймы. Я сунула в автомат деньги на одну пачку сигарет. Машина тут же их съела. Не в состоянии решить вопрос с машиной цивилизованно, я ударила кулаком по металлическому ящику. Одна за другой выпали одиннадцать пачек сигарет. Название их должным образом прочитать я не могла. Помню, что там имелся «умляут» (две точки над буквой а). Следующие три месяца, с небольшими перерывами, я их курила. Но, сколько ни курила, дела шли не так, как хотелось. В конце концов, как героиня романа «Унесённые ветром» Скарлет Охара, я говорила себе каждый день: «я не могу думать сегодня, я буду думать завтра». Как ни странно, это помогало.

Мой 10-летний сын, к моему удивлению, был невероятно спокоен. Он был очарован историческими видами города, собаками на улицах и мороженым. Мы ничего не понимали, когда люди говорили с нами, и они не понимали, когда мы обращались к ним. Русский язык стал моментально бесполезен.

В тот вечер мы не ели, но пили много воды, так как это было бесплатно. Вода в неограниченном количестве бежала из крана на кухне.

На следующий день наш транзитный ангел Эдвард Дэм появился у наших дверей и отвез нас куда-то недалеко от Собора Святого Стефана. Дверь, в которую мы вошли, находилась в стене арки. Посредине комнаты стоял письменный стол. Нам предложили сесть. Пожилая дама, которая не говорила по-русски, стала нас допрашивать. Она из вежливости много улыбалась. Я рассказала ей о нашей ситуации. Она ничего не поняла, кроме того, что мы пытаемся попасть в Америку. Тем не менее, вопреки моим опасениям, через час меня выпустили с согласием, что я останусь с еврейскими беженцами до моего отъезда в Рим. Но буду спонсироваться международным Комитетом, который помогал не еврейским беженцам, а разным другим — из коммунистических стран или стран с тоталитарным режимом. Шведская актриса Лив Ульман заведовала сбором средств для этой организации. Нам повезло опять.

Вылет из Рима

Я и мой сын собирались вылететь в Америку из Рима. Мы приехали в Римский аэропорт в три часа утра. Наш самолёт вылетал в шесть. Мы улеглись на полу и заснули. Через некоторое время, я услышала, как объявили посадку на наш рейс. Я разбудила сына. Измученные бессонницей, мы уселись в кресла и тут же заснули опять. Самолёт Рим — Нью-Йорк был полон иммигрантов. Он летел с посадкой в Ницце и потом через Атлантику. У меня были итальянские лиры, которые мне дал Комитет по спасению беженцев. Сумма равнялась приблизительно шесидесяти долларам. Во время перелёта мы просыпались только тогда, когда нам предлагали еду. Поев, мы тут же засыпали опять.

Я услышала, как по радио объявили, что мы неумолимо приближаемся к аэропорту Кеннеди. Нам выдали наклейки с эмблемой Комитета по спасению беженцов, которые мы присобачили себе на грудь. Большинство нас не говорило по-английски. Все прилипли к окнам, пытаясь увидеть статую Свободы. На нашей стороне самолёта блестел на солнце океан. Без промаха он бил нам в глаза миллионами сверкающих искр. Мы щурились он солнца и одолевающего нас беспокойства. Стюардесса почему-то расплакалась, когда сказала по-английски: «Добро пожаловать в Америку!»

Мы терпеливо ждали, пока самолёт медленно разворачивался, чтобы идти на посадку. Через несколько минут шасси, с гулом горной реки, бегущей в лощине, дотронулось до бетона посадочной полосы. Мы приземлились. Все громко захлопали, как будто мы все только что установили новый мировой рекорд по лучшей посадке года. Мы почувствовали, как тормоза в тысячи лошадинных сил резко замедлили прыть ревущих моторов. Самолёт мгновенно снизил скорость и теперь по инерции непринуждённо катился по американской земле. Моё сердце ёкнуло. Мой сын смотрел на меня, как бы говоря: «Ну вот, наконец мы в Америке. Что дальше?» Самолёт слегка вздрогнул, поворачивая и удаляясь с посадочной полосы, что спасло меня он ответа. Мы увидели огромное зелёное поле, покрытое травой, радарами и вышками. Ни небоскрёбов, ни реклам. Тривиальность окружаюшего медленно отрезвила моё сознание. Самолёт продолжал неторопливо ползти в направлении здания аэропорта. Экипаж желал всем всего хорошего на новой земле, в новой стране. Было около пяти часов дня.

Толпа иммигрантов медленно продвигалась через паспортный контроль. Наконец, пришла наша очередь подойти к окну таможни. Женщина в форме взяла бумаги, медленно сверила мою фотографию со мной и громко шлёпнула штамп в мою визу.

«Принята портом Нью Йорк 30 Июля 1986 года».

Имя моего сына было вписано в мою визу, так как он был несовершеннолетним. Таможеница что-то спросила. По старой прывычке я отрицательно покачала головой, дескать, ничего не знаю. Она пристально посмотрела на меня и моего сына. Потом она демонстративно нажала кнопку, открыв для нас ворота в Америку.

Встреча

В 1989 году моё отношение к жизни резко изменилось. Мне было тогда 32 года.

Крокетное поле ярко-жёлтого цвета было крепко утрамбовано и окружено аккуратно подстриженным газоном. Новая майская зелень деревьев уверенно пробивалась к голубому безоблачному небу, вселяя в мир новую надежду. Над головой летели надувные диржабли с названием фирмы, которая выпускала добротные колёса для автомобилей. Весеннее солнце было тёплым, ещё не беспощадным. Я стояла у газона, размышляя о своём глупом существовании, когда Он неожиданно подошёл ко мне и просто спросил:

— Ты счастлива?

Ошеломлённая вопросом, я ответила:

— Нет, я не счастлива, но настырно продолжаю существовать.

Он сказал:

— Давай сыграем в крокет.

Он был одет в белую рубашку, белые брюки, белые парусиновые ботинки. На носу у него были чёрные очки. Странное ощущение, что он подошёл ко мне не случайно, кольнуло меня в сердце. Он протянул мне руку. Я — свою, для рукопожатия.

— Анна.

— Дерек.

Он снял очки, зелёные глаза смотрели на меня с нескрываемым любопытством.

— Акцент?

— Русский, — ответила я.

Он улыбнулся.

— Шпионка?

— Да, в доме любви, — пошутила я.

— Любимая музкыальная группа?

— «Клэш».

— Любимый фильм?

— «Обед с Андрэ» (“Dinner with Andre”,1981)

— Любимая книга?

— «Мастер и Маргарита».

Я засмеялась. На свете много замечательных книг, но именно эту я могу читать до бесконечности и смеяться каждый раз так, как будто я читаю её впервые.

— Булгаков, — утвердительно сказал он.

— Откуда ты знаешь? — в свою очередь спросила я.

Он не ответил. Вместо этого он повернулся к сопровождающей его кучке людей в шляпах и сказал:

— Увижусь с вами позже.

Через неделю Дерек должен был ехать в Мадрид по контракту учить испанцев английскому языку. Тогда мне казалось, что мы прощаемся навсегда, а с другой стороны чувствовалось, что наша встреча была предначертана. Вспоминая наш первый короткий диалог, я всё больше убеждалась, что это был пароль специального назначения.

Через месяц раздался звонок в дверь. Ничего не подозревая, я открыла. На пороге стоял Дерек в испанской шляпе «тореро», в руке он держал красную розу, которую протянул мне.

— Я приехал на тебе жениться, — сказал он. — Согласна?

Я не задумывясь ответила:

— Не проблема.

Прошло время. Мне исполнилось 42. Мы прилетели на Барбадос справлять мой день рождения. Мой муж Дерек подарил мне билеты на самолёт и забронировал номера в историческом отеле «Журавль». Наши дети были с нами. Также пригласили сестру Дерека Мэнди. На следующее утро Мэнди и дети поехали на арендованной машине на юго-запад Барбадоса, где, по местным слухам, продавались так называемые ватные конфеты. Мы помахали им на прощание и вдруг резко почувствовали себя, прямо скажем, нехорошо. Есть не хотелось, голова кружилась, к тому же нас одолела тошнота. Спазмы в животе усиливались.

Последняя глава

Умирала ли я от тухлого Омара или от яда наёмного убийцы на восточном побережье Барбадоса, было неизвестно. «Синдром Валентино», как в Америке называют в народе острый живот, не давал мне покоя. Спазмы, боль, тошнота и рвота истощали моё тело. Дух Валентино был рядом. Красивая, таинственная звезда немого кино, Рудольфо Валентино посетил этот остров задолго до моего рождения и незадолго до своей собственной смерти. На этом, в то время безлюдном острове, он прятался от славы, сплетен, назойливых женщин и от фабрики грез Голливуда. Его скандальная слава щекотала большинство женщин Америки. Валентино был их кумиром. Он влиял на них беспредельно во всех отраслях их существования. Они его не только обожали, но и были им ежедневно заинтригованы. Валентино заработал их глубокое уважение, когда вызвал на дуэль (побок-сировать) газетного репортёра из “Chicago Tribune” на крышу отеля «Амбассадор», за то, что тот в своей статье обвинил Валентино, что он превращает американских мужчин в неженок. В то время в мужских туалетах Америки из раздаточных машин стали выскакивать элеганто запакованные коробочки с картинкой мужчины в сиреневом фраке, в чалме с зелёным изумрудом и синими глазами. Внутри коробочки был розовый душистый тальк. Виной этого розового кошмара был Валентино.

Перед матчем с репортёром Валентино взял несколько уроков у знаменитого американского боксёра Демпси. Я посетила бар, один из старейших в Сан-Франциско, в котором Демпси работал в двадцатые годы вышибалой после всех своих боксёрских триумфов, включая триумф его знаменитого ученика — красавца Рудольфо над пронырливым газетчиком. Валентино издубасил бедного репортёра почти до смерти, давая понять всем остальным, что он сплетен не потерпит. Когда матч закончился, оказалось, что отель был окружен женщинами разных возрастов и габаритов. Они визжали он восторга и бросали живые розы на тротуар.

Я пыталась представить, как выглядел тот знаменитый розовый тальк. Он был, наверное, как этот розовый коралловый песок Барбадоса. Розовый цвет всегда шокировал меня, выросшую в чёрно-коричневой реальности СССР во время 60-х годов за железным занавесом.

Валентино умер от дыры в желудке в возрасте 31 года в том же самом отеле «Амбассадор» в Нью-Йорке на Парк Авеню, на крыше которого он дрался с репортёром. Его внутренности почернели и начали разлагаться. Он умирал от синдрома, названного в его честь «Синдромом Валентино». Боли в его животе были невыносимыми, ему становилось все хуже и хуже. Язва в его желудке кровоточила, он медленно истекал кровью. Но врачи думали, что у него аппендицит, и решили сделать ему операцию. Под парами хлороформа Валентино избавился от боли, улетев на мгновение в царство мёртвых. По рассказу одной из обожательниц, он оказался в золотом шатре, в котором сидел по-турецки человек в чёрной накидке с кинжалом на поясе. Этот человек, якобы, поднял свой указательный палец и чётко произнёс:

— Осталась одна неделя!

Во время операции врачи обнаружили, что у Валентино была прободная язва, и уже начался перитонит. Его тело начинало потихоньку разлагаться. Кишки промыли в антисептическом растворе и поместили их обратно, не ожидая благоприятных результатов. Язва продолжала медленно кровоточить и не думала заживать. После операции, его посадили на щадящую диету и заставили есть.

Неожиданно, на короткое время, его состояние улучшилось. Он выписался из госпиталя с триумфом и был полон надежд. Его ожидали дамы и грандиозные планы. Слава не оставляла его ни в госпитале, ни в отеле ни на минуту. В то время «Острый живот» был переименован в «Валентино Синдром», что приумножило его и без того умопомрачительную славу.

Ежедневно доставлялись корзины с цветами, которые негде было ставить. Врачи знали, что надежды не было, но из милосердия к пациенту ничего ему не говорили. Его оптимизм заразил даже ни во что не верящих врачей. Когда коварный плеврит атаковал Валентино, и он впал в кому на неделю, его обожательницы все ещё верили, что он выйдет победителем из поединка со Смертью. Однако, 23 августа 1926 года, Валентино скончался, не приходя в сознание. Врачи, наконец, были удовлетворены, так как, наконец, сбылось то, что они прогнозировали. Тело умерло, как ему и полагалось. Чего нельзя сказать о душе. Вне сомнений, когда я умирала на Барбадосе, дух Валентино находился рядом со мной. Не зря мы его вспоминали вчера вечером за столом. Валентино облюбовал этот остров в те незабвенные полные джаза и сексуального откровения времена ревущих двадцатых.

Мой конец тоже, казалось, был близок. Я тоже, как и Валентино, умирала в отеле, с той лишь разницей, что у меня не было ни славы, ни денег, ни корзин с цветами. Изречение — «Любовь, талант, счастье, здоровье невозможно купить за деньги» — вдруг приобрело метафизический смысл. Оказалось, что то, что желанно и дорого душе, купить нельзя. Валентино однажды сказал: «Женщины, которых я люблю, не любят меня, а остальные никакого значения не имеют!».

Оккультное знание учит: «Всё что происходит, далеко не случайность». Отдельные случайности, или, так называемые, стечения обстоятельств, или случайности, засвидетельствованные нами, вдруг становятся предзнаменованиями, продуцируют предчувствия. Всё, что течет в настоящем, становится будущем. Всё, что произошло в прошлом, становится настоящим и значит будущим, по постулату. Прямо как квантовая механ-ника. Некоторые обстоятельства мы видим, перед тем, как они произошли. Когда сердце вдруг ёкает или становится странно, не по себе — жди беды, где-то уже что-то произошло. Мы часто рационализируем и отмахиваемся от таких предупреждений. Они представляют будущее, которого ещё не произошло. Как кто-то не очень знаменитый сказал, что спиритизм — дыра в барьере, который окружает сознание.

Я вспомнила, как в 1981 году моя соседка татарка Бет-ритдинова кричала на свою пятнадцатилетнюю дочь Лариску, настигая её в погоне во внутреннем дворе, за которой я наблюдала из окна.

— Я тебе покажу любовь, чёртова кукла, — ядовито шипела Бетритдинова. Одновременно она лупила Лариску жестким батоном белого хлеба за тринадцать копеек по голове — для Ларискиного же блага. Лариска уворачивалась и орала в ответ:

«Всё равно его люблю, он мой единственный! Он часть меня, а я часть его!»

— А ну пошла домой, шалава!

Бетритдинова изловчилась и с размаху ударила Лариску батоном прямо по лицу. Лариска громко заревела. Я в это время была на кухне и готовила чай. Продо-жая наблюдать за битвой, я наполнила чайник и уже зажигала газовую горелку, как вдруг, ошеломлённая сценой, я оставила чайник на плите и, подбегая к окну, что есть силы закричала:

— Бедритдинова, зараза, а ну перестань!

Бетритдинова вскинула голову и гаркнула:

— Молчи дура, не твоего ума дело.

Я вдруг почувствовала неожиданный прилив сил, будто кто-то вдул в меня ураган:

— Шескпир! — завопила я, — ты знаешь, кто такой Шекспир?

Мной начали руководить странные сверхестествен-ные силы. Я совершенно забыла про чайник, подбежала к холодильнику, открыла морозилку, схватила пачку замороженных «Русских пельменей», и с разбегу, не целясь, швырнула её в открытое окно, попав старшей Бетритдиновой прямо в лоб. Коробка от удара взорвалась, и пельмени с треском взлетели в тёплый как молоко июньский, полный тополинного пуха, воздух. Бетритдинова слегка пошатнулась от неожиданности, но удержалась на ногах. Заверещав тонким пронзительным, выше на целую октаву голосом, которым до этого момента она не обладала:

— Хулиганка! Караул! Милиция! — она швырнула батон в моё окно. Окно разбилось. Батон пролетел через кухню и упал под раковину.

«Вот курва!» — подумала я, доставая батон ногой из-под раковины.

Корявые зелёные стены моей кухни на Чистопрудном бульваре 13 наводили на меня тоску. Отжившего дизайна, 1946 года, штепселя торчали из стен, как фантастические объекты из «Зоны» братьев Стругацких. Ждать от них в любую минуту можно было чего угодно. Электросчётчик выглядел спидомете-ром космического корабля, готового вот-вот безо всякого прдупреждения рвануть к далёким созвездиям и галактикам. Верёвки дла сушки белья, протянутые во всех возможных и невозможных направлениях, выглядили, как провода и шланги, по которым бежали электричество, кислород и жидкое взрывоопасное топливо. Весь декор действовал на меня возбуждающе, вызывая навязчивые мысли о бесполезности человеческого бытия на Земле. Необходимо было что-то делать прямо сейчас. Мой старый друг — художник Дёма, он же музыкант, он же поэт, за два с половиной часа покрасил коридор в густой фиолетовый цвет, беспардонно наляпав маслом на потолок несколько чёрных размытых пятен. В середине он нарисовал большое чёрное квадратное солнце, которое символизировало его собственное восприятие мира и неохоту сменить краску. Псевдоним у Дёмы был Керосин Тум-ляев. Он учавствовал в некоторых домашних выставках в Москве. Искусствоведы, в вельветовых брюках и водолазках под замшевыми пиджаками, утверждали, что Дёма бездарен, но, с другой стороны, что-то в нём такое было, чего они, несмотря на их образование и треннинг, не могли описать. Они толклись с бокалами вина у выставочных залов и квартир с диссидентскими экспозициями, не имея никакого понятия о том внутреннем, ниспосланном сверху пожаре, что горит в душе творцов. Одержимо, день за днём, они овладевают мастерстовом и способностью передать мёртвым полотнам живые эмоции их беспокойных ДУШ.

Знатоки исскуств с апломбом бездарности, с лёкго-стью балагурили о Да Винчи, Модельяни, Ван Гоге. Они уверяли слушателей, что они знают, кто талантлив, а кто нет. Они забывали про самое главное — про присутствие неугасимого пламени в тех, кто продолжает гореть, несмотря на препоны. Одновременно, «знатоки» ухлестывали за представительницами слабого пола в тяжёлых кулонах из уральских самоцветов, забывая про самую главную заповедь, что только время может продемонстрировать настоящую экспертизу.

Благодаря Дёме, мой коридор, казалось, светился изнутри. Загадочный ветер гулял по нему, обдавая могильным холодом мои щиколотки и пятки. Трудно было сказать, дул ли он из подъезда, с улицы, окна кухни, из-под дверей комнат, или с планеты без названия под номером 306175.

Покраска стен, однозначно, подействовала на моего соседа по коммуналке Леонида и застала его, как он выразился, врасплох. Он поймал меня у туалета, слёзно протестуя и говоря, что в сюрреализме он ничего не понимает. И что направление в целом даёт ему необъяснимую нервозность и головную боль, добавив, что по образованию он простой советский инженер и хочет жить спокойно. Он твёрдо пообещал дать деньги на перекраску, однако, средства никогда не материлизовались. Прямо как в картинах Серафины, франзуской примитивистки, коридор продолжал светиться день и ночь. Наводя одновременно непонятную тоску и возбуждение уходящим в перспективу пространством, действуя на меня так же небъяснимо, как полотна примнтнвистки. Я вступила в корридор и почувствовала, как меня стало подташнивать от навалившегося неожиданного возбуждения, которое психиаторы называют маниакальность. Я подняла батон Бетритдиновой с полу, взяла с полки молоток и прибила его к стене у туалета рядом с металлической табличкой, украденной с трансформаторной будки одним из моих знакомых. «Придурков», как называла их моя мама. «Осторожно! Высокое напряжение!»

«Гугенхейм!» — подумала я. — «А может — даже покруче!».

Я твёрдо решила, что настало время выпить чаю. Но только я зажгла спичку, как полная газа духовка взорвалась. Меня подняло в воздух и швырнуло в коридор, пролетев метров пять в горизонтальном положении, как торпеда, я резко приземлилась в конце коридора у входной двери в квартиру. Запахло полёным. В это время раздался звонок.

Я сидела на полу в коридоре в тонкой эластичной майке с огромной раплавившейся дырой посередине, по краям дыры были английские буквы “Р” и “L” — всё, что осталось от надписи «Плэй Гёрл». Моя чёлка сгорела и торчала ёжиком у самых корней волос, ресницы исчезли. Всё это время газ сочился из духовки, потому что вместо чёрной ручки я повернула бывшую красную, превратившуюся от времени, пыли и сала в тёмно-коричневую.

Звонок продолжал трезвонить, я открыла. На пороге стоял милиционер. Он прищурился и повёл носом. Пожар? Я, молча, показала на кухню. Он прошёл мимо меня к плите и повернул ручку в нейтральную позицию, закрыл дверь духовки, распахнувшуюся во время взрыва. Стекло от разбитого окна, валявшееся на полу, выглядело тоже как последствие взрыва. Лариска и Бет-ретдинова исчезли. Во время нашей с Бетритдиновой перепалки, кто-то позвонил в милицию. Я готова была отдать голову на отсечение, что это был Ларискин отец, хотя никаких доказательств у меня не было.

Раздражённый, чисто выбритый сержант явно обалдел от цвета стен моего коридора. Он давал мне словесное предупреждение, очумело блуждая широко раскрытыми глазами по потолку и стенам:

— В следующий раз отправлю Вас в КПЗ, — сказал он и мрачно и добавил: — Вам, гражданочка, должно быть стыдно!

— А это, — он показывал на стены, — такого не придумаешь нарочно! Вы случайно не дальтоник?

Выходя на лестничную клетку, он покосился на квартиру Бетритдиновой и утвердительно пробормотал:

— Их никого нет дома.

Через несколько месяцев я встретила Лариску на улице. Она толкала коляску. Лариска была права, когда кричала, что она часть его, а он — часть её. Свидетельством тому было существо в коляске в розовом кружевном чепце, которое безмятежно улыбалось беззубой улыбкой и пускало пузыри. Я спросила:

— Как зовут?

Лариска ответила:

— Рената, в честь бабушки.

В 1984 году, я опять встретилась с Лариской в больнице на Бауманской, где она работала медсестрой. Это было за два года до того, как я получила разрешение на выезд из СССР. Она подошла к моей кровати и сказала:

— Помнишь, как ты кричала из окна?

Мы рассмеялись.

— Ты знаешь, Рената спасла мою мать, свою бабушку, — продолжала она.

Лариска рассказала такую историю. Оказалось, что её мать ушла на пенсию, и они с Ларискиным отцом в прошлом году уехали в деревню. В то лето у неё гостила маленькая Рената, ей было три года. Бабушка пошла на окраину деревни собирать землянику и, незаметив дыры в земле, упала в высохший, всеми давно забытый колодец. Домой старая Рената не пришла. Её муж побежал в лес. Долго кричал он ее по имени, но ни звука в ответ не услышал. Старая Рената тихо стонала на дне колодца, она сломала бедро и истекала кровью, повредив колено. Её голоса не услышал бы никто. К вечеру позвонили в район. Через два дня должен был приехать следователь. Говорили что она найдется, дескать, пошла в соседнюю деревню за провизией и заболталась, как вдруг маленькая внучка взяла деда за руку и потянула его к косогору. Она видела за косогором бабушкин белый платок, который вдруг неожиданно пропал. Рената повела деда в сторону косогора. Так они нашли старую Ренату.

Что ожидает меня там, по ту сторону? Честно говоря, умирать было не так страшно. Моя вторая половина лежала рядом и готова была умереть вместе со мной. Мы вместе с нетерпением отправлялись в наше последнее путешествие. Наша совместная смерть была предначертана. Мы знали, что больше возможности умереть вместе у нас уже не будет. Подсознательно, вместе умереть мы хотели всегда. Сознательно — мы не представляли, как мы могли бы существовать друг без друга. Просыпаясь, каждое утро мы старались нащупать руки друг друга и пожать их, как бы констатируя, что мы всё ещё вместе на этом свете. Мы верили друг другу без особых к тому причин и доказательств.

«Подсознание и есть душа», — пронеслось у меня в голове. Его присутствие невозможно измерить и невозможно определить. Подсознание уже существовало перед нашим рождением, и потом, в раннем детстве. Большинство нас помнит момент, когда возникло сознание. Подсознание продолжается, и будет существовать после того, как сознание исчезнет с умершей плотью. Сознательный процесс постоянно прерывается подсознательным. Божественный пунктир. Сознание — мысль, она же слово. Но некоторые категории невозможно описать словами. Почему?

«Существует что-то ещё, чего мы никогда не узнаем, пока не помрём», — говаривала моя тётка Мак-Маевская.

Искусство рождается в подсознании, в виденье невидимого, в описании неописуемого, в ощущении неощутимого. Я почувствовала, что нахожусь на Земле не в первый раз!

Неожиданно, мое раннее сознание поглотило меня, взяло верх. Я вспомнила, как однажды друг моего отца, молодой журналист Радик Кушниров, студент МГУ, привёл в наш дом иноземку. Они случайно познакомились недалеко от исторического музея, и разговорились. Радик говорил по-английски. По свидительству моего отца, это была любовь с первого взгляда.

Красавица в розовых, на высоих каблуках лаковых туфлях, улыбаясь вошла в нашу московскую квартиру на Руновском переулке, смело и непринуждённо. В то время общаться с иностранцами, да ещё в них влюбляться было в СССР строго запрещено. В возрасте 4-х лет я стала свидетельницей антигосударственной деятельности Радика. Он был без ума от иноземки, за несколько дней, проведённых вместе с ней, готов был отправиться в тюрьму, понести суровое наказание. Говорят, что любовь с первого взгляда обычно мнгно-венная и она же вечная. Радику был всего двадцать один год. Он был бесссмертен и неуязвим. В таком возрасте обычно забирают в армию.

Обеденный стол быстро накрыли белой скатертью, чтобы «не ударить лицом в грязь перед гостями», — сказала мама. Я тут же представила, как мы все вдруг попадали в грязь, гримасничая, сплёвывали глину и песок, готовясь провалиться сквозь землю от стыда и боли, в то время как наши гости от души хохотали над нами, показывая свои красивые белые зубы. Я мысленно возложила всю мою надежду на маму, следя пристально за каждым её шагом, пока она накрывала на стол. Я продолжала шептать без устали:

— Не упади, не упади, не упади!

Мама покосилась на меня, прижала свой палец к губам и согнула его пополам, что означало — «Рот на замок».

В это время отец и Радик курили в кабинете трубку мира, а иноземка разглядывала таинственный красочный предмет — тотем, мою матрёшку.

— Ну, всё готово, — в конце концов сказала мама.

Пользуясь всеобщей суматохой, я залезла под стол. Нам повезло опять. Никто не умер и не ударил лицом в грязь.

Туфли иноземки моментально поразили моё малолетние воображение. Под столом никто меня не видел, и я могла разглядывать их вблизи без помех. Иноземка сняла их, чтобы дать на мгновение свободу своим длинным пальцам с не менее розовыми и блестящими ногтями — педикюром.

«Невозможно!» — подумала я. Произошёл взрыв внутри моих оптических хиазмов. Мои барабанные перепонки также уловили странный, незнакомый ритм, под который непроизвольно хотелось начать двигаться всем телом в неопределённых направлениях и. Радик закричал:

— «Шестнадцать тонн», включи погромче!

Как оказалось позже, это была народная американская песня шахтёров, которую исполняли «Плат-терс» — чёрная банда с певцом, у которого был бас, как у Шаляпина. Пластинку выпускала советсакя фабрика грамзаписи наряду с Полом Робсоном, Луи Армстронгом — достать их было трудно. Зато фабрика выпускала в неограниченнух колличествах Людмилу Зыкину, Муслима Магамаева и других певцов советской естрады, которых брат «не сильно уважал». По его мнению Зыкину могут слушать только шестидесятилетние старпёры, у которых заметно снизилась продукция тестостерона, и теперь скорее эстрогены определяли их ментальную диспозицию и настрой.

Слушать Зыкину в подростковом возрасте было абсолютно невозможно, крайне неестественно. Подростки, в жилах которых бушевали необузданнуе старсти, ненависть к общественности и взрослым, анархизм, абсурдизм, сюрреализм, экстремизм и нахальство, преклонялись перед честными, свободными ритмами блюза, рок-н ролла, с простыми — не в бровь, а в глаз — словами. По причине усиленного производства гормонов. В моих жилах ещё не текли опасные гормоны, но я была большим поклонником моего старшего брата. Всё что нравилось ему, нравилось мне. Баста!

Комнату заполнили звуковые волны, которые немедленно устремились в мои уши — локаторы. Волшебная шкатулка выглядела как небольшой дорожный чемоданчик! «Вот это да!» — думала я. Я взяла один туфель незнакомки и вылезла из-под стола, приплясывая, чтобы его примерить. Радик громко рассмеялся и повернулся к гостье:

— Принцесса в розовых туфлях, — сказал он, глядя на свою красавицу-иноземку.

Они стали целоваться. Видно было, что они не могут насмотреться друг на друга. Потом босая иноземка и Радик пустились танцевать. Отец взял меня за руку и вывел в коридор, где нас поджидала мама.

— Они должны уйти как можно скорее, у нас дети, — тихо сказала она.

Видно было, что отец боролся сам с собой. Моя мать не имела в виду поцелуи, она имела в виду иноземку в розовых туфлях.

— А что, если она американская шпионка?

Отец вскинул брови.

— Какая там шпионка, она студентка русского языка и влюбилась в нашего друга, молодого балбеса Радика, а он влюбился в неё. Они не понимают, насколько это опасно и чревато!

Отец взволнавался:

— Это безобразие, — продолжал он громко, — когда государство вмешивается в частную жизнь людей. Чёрт знает, что такое!

Мать зашикала на него и подкрутила указательнум пальцем свой висок, дескать, он спятил с ума и поэтому говорит чушь.

— Ситуация, прямо сказать, не ахти, — шёпотом сказала она.

Отец промолчал и пошёл обратно в комнату, где наши молодые балбесы — гости танцевали, качаясь из стороны сторону, как в трансе, под «Караван» Дюка Еллингтона. Разговор, начатый ими у исторического музея, увлекал их всё дальше и дальше он берега. Счастливые, они охотно погружались всё глубже и глубже в омут любви.

Я стояла в коридоре, держа один розовый туфель, прижимая его к животу.

— Дай сюда, — мама взяла туфель, осмотрела его, потом подошла к зеркалу и примерила его на свою ногу. Поварачиваясь вокруг своей оси, она прошептала:

— Вот ведь, умеют же делать туфли на Западе, не то что наши засранцы!

Я представила себе как “наши бедные засранцы’, чьи красные, воспалённые задницы горели от зуда и жжения, пытались производить розовые лаковые туфли, но, к сожалению, как они не старались, у них не получалось ничего. Вместо розовых сказочных туфель с конвеєра выскакивали черные деформированные калоши. Мне стало жалко засранцев и я спросила:

— Ма, может можно их вымыть?

— Кого? — строго спросила мама, — засранцев?

Она крепко взяла меня за руку и сжала её:

— Перестань говорить глупости!

Когда гости уходили, Радик достал из портфеля книгу, которую он написал для советских детей. Мой отец был редактором. Она была недавно напечатана в издательстве «Детская литертура», 1959. Она называлась «Было или не было». У меня она есть до сих пор. Страницы пожелтели, надпись поблёкла.

«Юре, Вере, а главное — Анне — на память о розовых туфлях».

Было или не было? Существовал ли Радик и его американская возлюбленная, существовали ли розовые туфли? Существует ли Барбадос? Где сейчас Валентино?

Моё сознание приходило и уходило, реальность постепенно уплывала. Почему мы не позвонили в скорую помощь? Как ни странно, но в отеле никого не было, кроме нас. Телефона в номере не было, у нас были мобильники, но они на Барбадосе не работали. Куда-то пропала консьержка Мария. Странно, что мы были совершенно одни. Как будто всё было кем-то подстроено. Но кем?

Стало прохладно. Холодная керамическая плитка в санузле казалась более комфортабельной, чем кровать, да и туалет был рядом. Я доползала до туалета на коленях, чтобы опустошить желудок или испражниться очередной раз. Силы продолжали истощаться. Я периодически пила воду из-под крана, лишь для того, чтобы повторить рвотную процедуру снова и снова. Ничего не помогало. Небо темнело. Отрывки из вчерашнего разговора раскатывались громом в моём ослабевшем сознании, между приступами рвоты и поноса, напоминая об ужасе последних часов Валентино. Я огляделась в поисках розового талька. Я могла бы применить его, посыпать им мою задницу, как голову пеплом.

Розовый кораловый пляж Барбадоса начал растворяться в неожиданно навалившемся на остров тумане. Отель «Журавль», построенный в конце восемнадцатого века, гордо возвышался на холме в густой белой завесе, как фантом прошлых веков. Попугай размером с орла в радужных перьях сидел во дворе отеля в клетке, украшенной ёлочными огоньками и, прищёлкивая языком, верещал почему-то по-русски: «Дураки, все дураки». Он раскачивался на маленьких качелях, поварачивая свою голову почти что на сто восемьдесят градусов. Попугаю было 186 лет. Он видел Валентино.

Прохладный ветер с Атлантики, сухой и солёный, сушил мои без того высохшие, потрескавшиеся губы. Он дул из широко открытого окна в ванной, одновременно вызывая жажду и беспокойство.

Мой муж лежал рядом со мной на том же кафельном полу ближе к двери. Вчера вечером я разделила с ним моего «Омара Фатале». Мы вернулись из книжного магазина Бриджтауна, заболевающими. Меня вырвало на автобусной остановке, а мой муж еле добежал до туалета у бензоколонки. В отеле наше состояние ухудшилось, теперь мы умирали вместе. Я лежала головой к окну, а он лежал головой к двери. Моя левая и его левая сторона тела соприкасались, наши руки застыли в рукопожатии. Наши сердца ускоренно бились в унисон, как двигатели, которые вот-вот заглохнут. Он сказал мне вчера, что таинственному Валентино предшествовал брат Джорджа Вашингтона. Он был здесь по совету своего врача и тоже умер вскоре после поездки на Барбадос. Мы умирали в достойной компании, думала я, моя мама будет удовлетворена. Больше я уже ничего не смогу натворить, чего бы она не одобрила.

Окно в раме из красного дерева выходило в бесконечность первозданных вод Атлантического океана. Равнодушная и властная природа не была впечатлена нашими испражнениями и рвотой. Обезвоженные, мы уже были в бреду. Все было в прошлом. Мне показалось, что Уильиам Берроуз, который в 1958 году написал «Голый завтрак», влетел в окно в чёрной звёздной жилетке. В руке он держал подсвечник. Он монотонно пробубнил скрипучим голосом по-русски:

— Привет от Генералиссимуса, вас обоих ждут. Я тоже приглашён на свадьбу в Храм «Большое Вознесение» в Москве на Большой Никитской 36/1. Торопитесь! Будет много гостей. Аристотель, Данте, боярыня Морозова, Мария Кюри, Лобачевский, Планк, Артур Рембо, Эдгар Аллан По, Карл Густав Юнг! Валентино будет ведущим! Ах, какие гости! Триумф!

Берроус поднял руку с подсвечником над головой и продолжал:

— Ван Гог, Тулуз Лотрек, Хенри Джеймс, Алехандер Блок, Дороти Паркер, Мата Хари, Эдит Пиаф, Марлен Дитрих, Фрида Кало, Фолкнер, Бетти Давис, Михаил Бугаков, Людмила Русланова, Лев Мессинг, Серафина, Дали, Феллини, Ходоровский, Солнечный мальчик Уильямс, Эдди Ланг, Билли Холидей, Перси Майфилд, Патси Клайн, Нина Самой, Джек Керуак, Курт Воннегуд, Марк Боллан, Джим Моррисон, Фрэнк Заппа, Джимми Хендрих, Дэвид Боуви, Кёрк Кобейн, Эми Вайнхоус — всех не упомнишь.