– Выпейте вина, сеньор. Полегчает.

Граф Барселонский поднял голову, посмотрел на предложенное, а потом – на Руя Диаса. В голубых глазах, заволоченных усталостью и досадой, появилось обычное высокомерие. В сущности, он ведь и попал в плен потому, что промедлил покинуть поле боя. Даже когда исход его был предрешен, граф и его рыцари дрались с необычайным мужеством, покуда не выбились из сил, и лишь тогда пустились в бегство, но были взяты в плен посреди реки.

– Я не хочу пить, – ответил он.

– Все кончилось, и мы с вами остались живы, – настойчиво сказал Руй Диас. – Я ведь вижу: вы страдаете от жажды, как и ваши люди, и все мы. Выпейте, прошу вас.

– Выпью, когда мне заблагорассудится.

– Сейчас самое время, сеньор. Мы с вами наглотались крови и пыли.

– Захочу прочистить глотку – обойдусь без тебя.

Руй Диас, не отвечая, смотрел на него. Потом наконец обернулся к другим пленным, показал бурдючок им. Как и следовало ожидать, все они один за другим молча отказались. Те, кто был постарше и, без сомнения, уже оказывался в подобных обстоятельствах, покачали головой с угрюмой надменностью, а молодые – с тревогой и затаенным страхом в глазах.

Тогда он заткнул бурдюк пробкой и бросил его Ордоньесу, а тот поймал его на лету. Потом Руй Диас неторопливо подогнул колени и присел перед графом. И сделал это намеренно, пренебрегая тонкостями этикета. Ибо одно дело – гордость, а другое – когда забыл, кто тут у кого в плену.

– Где ваш меч, сеньор?

Франк подбородком показал на Галина Бербуэса, который стоял на почтительном расстоянии, держа в поводу Бавьеку и своего коня, и сказал пренебрежительно:

– Вот он знает.

Руй Диас перевел взгляд на Барбуэса, а тот ткнул пальцем туда, где вместе с другими привалился к поваленной стене Муньо Гарсия:

– У него. А когда я хотел забрать, сказал, что не отдаст даже ценой жизни.

– Пусть принесет сюда.

Муньо Гарсия принес нечто замотанное в парусину и перевязанное бечевками, а когда развернул, оказалось, что это меч в кожаных тисненых ножнах – прямой и длинный, с красивой рукоятью в виде слегка изогнутого креста.

– Ваш? – осведомился Руй Диас. – Называется Тусона или Тисона?

– Он самый, – неохотно ответил граф.

Руй Диас задумчиво покивал. Потом вытащил меч из ножен, взвесил в руке, оценивая безупречно отшлифованное обоюдоострое лезвие с желобком посередине и удобно ложащийся в ладонь эфес. На клинке виднелись запекшаяся кровь и другие следы недавнего боя – но ни единой зазубрины. Он восхищенно погладил его, прежде чем спрятать в ножны и вернуть Муньо Гарсии.

Граф с видимым огорчением смотрел, как уносят его оружие. Понимая чувства, которые тот испытывает, Руй Диас захотел утешить его:

– Вы доблестно бились, сеньор. Как и следует человеку вашего положения.

Беренгер скривил губы с горькой надменностью:

– Я побежден.

В этих словах сожаления было меньше, чем вызова. И изумления перед чем-то невозможным или непостижимым. Побежден какими-то оборванцами и кучкой мавров, значили эти слова. Приграничным отребьем.

– Военное счастье переменчиво, сеньор, – благожелательно улыбнулся Руй Диас.

– Ты так считаешь?

– В нашем деле подобное случается. Сегодня победил, завтра проиграл.

– Ты не сравнивай, – заносчиво отрезал граф. – Мое дело – править, твое – служить за кусок хлеба.

Руй Диас чуть повернул голову и взглянул на тех, кто сидел у стены монастыря: он как будто осмыслял услышанное. Потом сделал знак Муньо Гарсии, присоединившемуся к ним.

– Я всего лишь хотел сказать вам, сеньор, что ваш меч – в целости и сохранности. И вы получите его, когда освободитесь.

В глазах франка мелькнула искорка оживления.

– Когда же это будет? И во что станет?

– Это не моего ума дело, сеньор.

– Вот как?

– Именно так. Я состою на службе у эмира Сарагосы. Ему принадлежит право определять выкуп за вас… – Он взглянул на остальных пленников. – И за ваших людей.

Беренгер хмыкнул мрачно, насмешливо и даже не сказал, а словно сплюнул:

– В сражении я твоего эмира что-то не видел… Брат его, Мундир, был там. Но сумел уйти к себе в Лериду. А Мутаман – нет.

– Он был рядом, наблюдал за всем с холма.

– Не очень-то рядом, насколько я знаю.

– Для этого у него есть я.

– Вот именно. Для этого у него есть ты.

Руй Диас почувствовал, что начинает злиться, – а это было неправильно. Не те обстоятельства. Не надо выказывать досаду перед Беренгером Рамоном, будь он хоть тысячу раз его пленник. Сидел бы на месте графа Барселонского такой же простой рыцарь, как он сам, Руй Диас немедленно отпустил бы его и отдал бы ему меч, чтобы потом когда-нибудь убить в соответствии с самыми строгими законами войны. Но сейчас это было невозможно.

– Тогда, в Аграмуне, вы назвали меня и моих людей оборванцами, – сказал он, глядя на графские сапоги с золочеными шпорами. – А сейчас мы с вами обуты одинаково. – Он показал на свои. – Я редко их снимал с того дня.

Граф смотрел на него с боязливым любопытством:

– И что ты хочешь сказать этим?

– А то, что все на свете сводится к тому, ради чего человек обувается – на балу плясать или на войну идти… Я, например, – ради куска хлеба, как вы верно заметили.

– На службе у мавров, – заметил граф. Не без яду.

Руй Диас простодушно улыбнулся:

– Не я первый, сеньор, не я последний. Не вы ли сегодня вышли против нас бок о бок с маврами?

– И не в добрый час я это сделал.

Больше не о чем говорить, понял Руй Диас. Нужно время, чтобы граф Барселонский справился со своим позором, – никакое уважение не поможет забыть его, никакие утешения не сгладят. Слишком сильно для одного дня задета его гордость.

– Могу ли я что-нибудь сделать для вас?

– Можешь. Убирайся к дьяволу вместе с твоими маврами, твоей поганой битвой и гадостным вином.

– Поганой битвой?

Внезапно и вопреки его воле Руй Диас почувствовал, как все тело пробила молния ярости. В два стремительных шага подойдя к Рамону, он ухватил его за нагрудник и рывком вздернул. Поврежденной рукой показал на воронов и других стервятников, которые все более многочисленными стаями кружили над полем недавней битвы:

– Здесь сложили головы две тысячи отважных воинов – ваших и моих. У них были дети, жены, отцы и матери, которые ждут их и пока не знают, что они убиты… Мавры они или христиане, но все одинаково заслуживают уважения.

Он вплотную придвинулся к франку, так что почти коснулся его лица. Граф невольно отпрянул, и на лице его отразился испуг.

– И вы осмеливаетесь назвать их погаными? – забыв учтивость, напирал Руй Диас.

Беренгер отступал, силясь высвободиться, меж тем его подчиненные вскочили в негодовании и были готовы броситься к нему на помощь. И исполнили бы свое намерение, если бы стража не обнажила мечи. Руй Диас показал на них кинжалом, который успел вынуть из ножен:

– Бога благодарите, что я не приказал отрубить головы и вам, и вашим людям и развесить их на ветвях этого дуба.

Беренгер Рамон едва переводил дыхание. Теперь он был совсем неподвижен. Зрачки его расширились, от него исходил кисловатый запах – земли и страха. Руй Диас спрятал кинжал. Он знал, что в такие мгновения может убить, и сдерживался с таким трудом, что сводило мышцы.

– Откроете рот, сеньор граф, лишний раз вздохнете, моргнете или бровью шевельнете, – Богом всемогущим клянусь, я вас зарежу, – прошептал он ему на ухо.

И тьма, застлавшая его глаза, заставляла поверить в это.

III

Было холодно. Северный ветер шевелил невидимые в темноте кусты, гудел негромким эхом в выемках скал. Долгий день шел к концу.

– Спасибо, Лудрик. Я многим тебе обязан.

С вершины холма Руй Диас и эмир Мутаман смотрели, как ночная тьма завладевает землей и небом. Вкопанные в землю перед дворцом смоляные факелы сзади освещали их и позволяли разглядеть в отдалении неподвижных часовых. Эмир и его полководец, завернувшись в одеяла, стояли рядом. Вели беседу.

– Я всего лишь выполнил свою работу, государь. Как все.

– Теперь ты видишь, что я был прав? Это сражение было необходимо.

– Не уверен в этом. Однако все прошло хорошо, и, значит, хорошо, что оно было.

На востоке линия горизонта уже исчезла – там небо стало черным, и с каждым мигом звезд становилось все больше. На западе между небом и землей еще оставалась узкая, меркнущая полоска света, медленно менявшего цвет с янтарного на темно-синий. И, кропя черноту россыпью красных точек, блистало бесчисленное множество костров.

– Вы позволите, государь, говорить с вами откровенно? – спросил Руй Диас. – Откровенность почтению не помеха.

И увидел в полутьме, как опустилась и поднялась голова эмира.

– Сегодня ты можешь говорить так, как тебе заблагорассудится.

Но Руй Диас все еще сомневался.

– Мы были на грани поражения, – признался он наконец. – В полушаге от разгрома.

– Знаю. Я видел это, – непринужденно ответил эмир. – Имеешь в виду эти бесплодные атаки – одну за другой?

– Я был уверен, что мы не сумеем прорвать их строй.

– И тем не менее не оставлял попыток.

– Выбора не было… Все решилось благодаря Якубу аль-Хатибу. Он не ослаблял напор своей пехоты, давая нам время перестроиться и ударить снова.

– Достойный человек, – сказал Мутаман.

– Этого мало. Он – воин.

Глаза эмира отблескивали красным. Он улыбался.

– Мы с тобой не столь уж сильно разнимся, а?

– Это так, государь. Не столь.

– Мы исповедуем разную веру, но оба – дети одного и того же меча и одной и той же земли.

Помолчали. Глядя на бесчисленные огни костров, вокруг которых сотни людей лечили свои раны и вспоминали подробности минувшего дня.

– Ошибается тот, – сказал вдруг Руй Диас, словно про себя, – кто воюет, надеясь только на победу.

Мутаман как будто задумался над этим:

– Надо воспитывать в себе и готовность к поражению? Это ты хочешь сказать?

– Да.

Снова повисло молчание. Потом Руй Диас произнес бесцветно и тускло:

– Четыре атаки, государь. И до последней я не верил, что мы победим.

– Тем не менее ты не сделал и намека на отступление.

– Отступление может обойтись дороже, чем самая кровопролитная атака.

– Знаю… Говорю же – я наблюдал за тобой. В клубах пыли мелькало твое знамя: то приближалось к вражеским шеренгам, то удалялось от них… А твои люди теснились вокруг, перестраивались и бросались в новую атаку.

В наступившей тишине слышно было лишь, как потрескивают факелы и посвистывает ветер в скалах.

– Ты начинай-ка думать о Валенсии, Лудрик… О землях, лежащих к востоку. Я думаю, сейчас самое время присоединить их к моим владениям. Что скажешь насчет весеннего похода?

– Можно будет, государь, – ответил, поразмыслив, Руй Диас.

– Начни с похода на Мореллу, к примеру. Я желаю, чтобы там не осталось ни одного несрубленного дерева, ни одного несожженного дома, ни одного человека, оставленного в живых или не уведенного в рабство. Дай им прочувствовать страх Божий и свой собственный – и так, чтобы не знали, кто приводит их в больший трепет… Тебе по силам это?

– Да.

Эмир долго смотрел на костры, усеявшие гладь долины. Потом снова обернулся к кастильцу:

– Как твоя рана? Помогли травы, что я послал?

– Да. Теперь почти не болит, и я могу свободно двигать рукой.

– Отрадно слышать… Могу ли теперь и я говорить с тобой свободно и откровенно?

– Это будет честь для меня.

– Когда ты пошел в последнюю атаку и ударил по кавалерии франков, я был уже готов галопом слететь с холма и присоединиться к тебе вместе с моими чернокожими. Ну, ты понимаешь – победа или смерть…

– К счастью, вы этого не сделали, государь.

– И ты знаешь – не потому, что испугался. Клянусь тебе памятью отца, да упокоит его Всевышний в своих садах… Но я – эмир, а судьбу государства не решает одна битва. В случае поражения я обязан был бы вернуться в Сарагосу, собрать новое войско и защищать свое право царствовать. – Он замолчал надолго. – А чтобы уйти живым, тебя пришлось бы бросить.

– Разумеется.

– В точности так поступил мой брат Мундир.

– Эмир Лериды хорошо сражался. Не посрамил ваш род, а отступил, когда ничего другого не оставалось.

– Однако граф Барселонский не стал так спешить.

– Попытался, уверяю вас, государь. И это естественно. Но ему не повезло.

Мутаман задумчиво опустил голову, и смолистый свет скользнул по его сухому острому птичьему лицу.

– Я подумаю, что с ним делать. Его хорошо содержат?

– В меру возможностей… Ночует в моей палатке, под охраной отборных воинов.

Эмира эти слова рассмешили.

– Не очень-то роскошно…

– Ничего иного предложить не могу.

– Как по-твоему, следует ли мне посетить его завтра, перед отъездом? Или лучше пусть приведут сюда?

– Не знаю, государь. В том, как эмирам общаться с графами, я совсем не разбираюсь.

Мутаман задумался. Потом нетерпеливо взмахнул рукой и плотней закутался в одеяло:

– Нет, предпочитаю вообще его не видеть. Сам занимайся им. – Он многозначительно взглянул на Руя Диаса. – Я слышал, он человек дерзкий и даже наглый, и не хочу, чтобы пришлось казнить его за это.

– Нет, это всего лишь гордость, государь. Он просто с колыбели привык повелевать. Как, полагаю, и вы.

– Ну, может, ты и прав… Я бы тоже вряд ли был послушен в плену.

– Что я должен сделать с ним?

Эмир испустил глубокий вздох, в котором чувствовались и раздражение, и нерешительность.

– Казнить его я не могу, – сказал он. – Вот если бы он погиб в бою… А сейчас… Все христианские и даже андалусийские государи назовут меня убийцей.

– Возьмете с него выкуп?

– Да это тоже не так просто, поверь… Придется держать его в плену, пока не пришлют денег, а это дело нескорое. Несколько месяцев… Не могу же я засадить в каталажку графа Барселонского.

– Можете отпустить его под честное слово.

– И ты веришь, что Беренгер Рамон, выйдя на волю, уплатит выкуп?

– Сказать, не кривя душой?

– Ну разумеется.

– Я верю, что вы от него медного грошика не получите.

– Вот и я такого мнения.

Оба рассмеялись такому родству душ и общности взглядов.

– Ты мне нравишься, Сиди.

Руй Диас, не отвечая, неловко переступил с ноги на ногу. Он не привык к таким доверительным признаниям. Тем паче – из уст монарха.

– Я все это время наблюдал за тобой, – продолжал тот. – Ты умеешь повелевать. Ты не пользуешься привилегиями, которые тебе подобают: спишь, где все, ешь то же, что и все, рискуешь наравне со всеми. Если есть хоть малейшая возможность – никогда не оставишь никого из своих на произвол судьбы. Верно я говорю?

Руй Диас пожал плечами. Отвечать не хотелось, но и не отвечать на вопрос эмира было нельзя.

– Человек, который не заботится о том, чтобы нужды его подчиненных были уважены, – сказал он после недолгого раздумья, – не должен командовать ими. Нет людей, более чутких к вниманию со стороны своего начальника.

– И потому твои люди – а теперь они и мои тоже – готовы идти на смерть по одному твоему слову или взгляду.

– Да, все они отважные воины.

– Не в одной отваге тут дело, ибо здесь, в приграничье, отвагой никого не удивишь… Но даже трус, если знает, что ты смотришь на него, дерется как лев. Это так, Лудрик, это так и никак иначе. Всевышний, который все видит и все знает, благословил тебя этим даром.

– Вы позволите – я кое в чем признаюсь вам?

– Разумеется.

– Нет человека боязливей, чем я в преддверии битвы.

В красноватом отсвете костров стало видно удивленное лицо Мутамана.

– Ты это всерьез?

– Когда я разрабатываю замысел сражения, то стараюсь представить и предусмотреть все, что может пойти не так.

– Предусмотреть – и предотвратить?

– Да, по мере возможности.

– Ты прав… И я видел, как ты делаешь это.

На горизонте погасла последняя полоска света, и стало казаться, что в небесный купол воткнули мириады серебряных гвоздиков. Эмир поднял голову, рассматривая звезды:

– Удивительный ты военачальник, Лудрик… Можешь быть грозен для врагов, неумолим к ослушникам и нежнее брата – к храбрым и верным. Ты наделен внутренней силой и жестокостью настоящего властелина. Ты суров и справедлив. И – что еще важней – ты умеешь смотреть на мир глазами христианина или мусульманина в зависимости от того, что требуется.

– Делаю, что могу.

– Ты делаешь много больше или, может быть, обещаешь меньше, чем можешь… Легенды обычно складываются о тех, кого уж нет на свете. А ты – живая легенда, Сиди. С тобой я одолел бы и людей, и демонов, и ангелов небесных.

Мутаман говорил, не отводя взгляд от звезд на небе, отражавшихся в его глазах. Запрокинутое к небу лицо, обведенное каймой красноватого света, было обращено к Плеядам.

– Я бы должен ревновать к тебе… Государю надлежит с подозрением относиться ко всему незаурядному.

Руй Диас не нашелся, что сказать на это, а потому промолчал. Эмир вздохнул еще печальней:

– Что касается нашего высокородного пленника, то я не вижу иного пути, как отпустить его… За его рыцарей попросим выкуп, и пусть сидят, пока граф или их семьи не заплатят. Но его самого надо освободить. Ты ведь согласен со мной?

– Да.

– Но из него надо будет вырвать обещание не оспаривать наши права на Монсон и Альменар. Это касается только нас с братом. Король Арагона уже умыл руки, как говорят у вас, у христиан. Пусть и Беренгер сделает то же самое. Возьмешься?

– Могу попробовать.

– Иншалла. Помоги тебе Аллах.

– Освобождение в обмен на обещание?

– Именно так.

– Сомневаюсь, что его честное слово будет много значить в таком деле.

– Я тоже сомневаюсь, но это лучше, чем ничего. Я велю составить бумагу по-арабски и на его языке – пусть он ее подпишет и скрепит своей печатью. Поговори с ним завтра и постарайся добиться его согласия.

– Это будет непросто, государь. Дипломатия – это не мое. Боюсь, сегодня я уже доказал это.

– Да уж мне доложили о вашей стычке… Лопнуло терпение, да?

– Почти.

– Я знавал его брата, к которому Рамон потом подослал убийц. Он был столь же горд и вспыльчив. Это у них семейное… Так или иначе, поговори с ним. Убеди. Пригласи на ужин. Я пришлю тебе из моих запасов вина и кое-какой снеди. Устрой все честь по чести.

С этими словами эмир отвернулся, показывая, что разговор окончен. На следующий день он возвращался в Сарагосу и нуждался в отдыхе. Они медленно двинулись к его шатру, окруженному чернокожими стражниками, еле различимыми во тьме. Внезапно Мутаман остановился возле вкопанных в землю факелов:

– Мне неловко, что из этого ты извлечешь ненамного больше того, что я тебе плачу: добычу, взятую в бою, выкуп за пленных рыцарей и… И все. На что-то более существенное не рассчитывай. Res de res, как говорят франки. То есть больше ничего.

Руй Диас улыбнулся и ответил философски:

– Нельзя выиграть все, и нельзя выигрывать всегда, государь.

– Так-то оно так, но ты сражался и заслуживаешь награду. И мне бы хотелось возместить тебе ущерб. Подумай хорошенько, Сиди, как и чем.

Руй Диас кивнул. В голове у него давно уже вертелась некая мысль.

– Подумаю, государь. Подумаю.

IV

Ужин проходил в Альменаре, на небольшом крепостном плацу, через четыре дня после битвы. День был солнечный, так что Руй Диас распорядился натянуть полотняный полог над столом с угощением от щедрот Мутамана, который тем временем уже уехал в Сарагосу. На кострах жарили дюжину кур, на вертелах запекались в собственном жиру три барашка. Из оплетенных ивняком бутылей разливали по глиняным чашам вино, раздавали свежеиспеченные лепешки. По общему мнению, совсем недурной получился стол – особенно для походных условий.

Под навесом стояли два стола. Один – побольше: за ним напротив друг друга сидели шесть франкских рыцарей и шесть сарагосских воинов, не считая брата Мильяна и Якуба аль-Хатиба. За другим столом, покрытым одеялом, – Руй Диас и граф Барселонский, уговорить которого оказалось нелегким делом. Потребовалась большая настойчивость и даже угроза заковать его людей в кандалы и посадить в самое темное подземелье, чтобы сломить гордость Беренгера. Но хлеба с хозяином он так и не преломил.

– Отведайте этого барашка, сеньор граф. Прошу вас.

– Я не голоден.

– Пожалуйста.

Но Беренгер упрямо покачал головой. Он был, что называется, как туча.

– Говорят тебе – я не хочу есть.

За другим столом победители разговаривали и смеялись, вспоминая подробности недавней битвы. Побежденные ели молча и понуро. Без доспехов и хорошей одежды, которую заменило какое-то старье, нечесаные и небритые, кое-кто – ранен, они выглядели жалко. Тем не менее, как люди хорошей породы, держали себя с достоинством и из уважения к своему государю старались быть до крайности умеренны в еде. Впрочем, ели с едва скрываемым удовольствием и пили с жадностью, ибо за эти дни их впервые кормили прилично.

– А вот ваши люди не гнушаются нашим угощением, – заметил Руй Диас.

– Это их дело. Каждому свое.

Руй Диас наклонился над столом с видом любезным и даже доверительным:

– Как неразумно с вашей стороны отказываться… Хоть попробуйте. На войне бывают приливы и отливы, убытки и прибыли… Фортуна – дама своенравная. Кто сегодня поел, завтра сможет сражаться.

Граф оставался неколебим как утес:

– Завтра я по-прежнему буду в твоей власти.

– Вас взяли в плен после тяжелого боя. Мои люди дорого заплатили за это – кровью заплатили, как и ваши. Все сражались отважно.

Граф вместо ответа тыльной стороной кисти отодвинул блюдо, которое радушный хозяин поставил перед ним. Задетая гордость пересиливала все прочее.

– Мой повелитель, эмир Мутаман, поручил мне заботиться о вас, сеньор, – настойчиво произнес Руй Диас. – Он прислал эту снедь в знак уважения к вам.

Тот окинул его мутным взглядом, не сулящим ничего хорошего:

– Ты сказал «мой повелитель»?

– Именно так я и сказал.

– Превосходный итог, завидная доля. – Лицо его скривилось в неприязненной гримасе, пытавшейся притвориться выскомерной усмешкой. – Твой повелитель – мелкий мавританский царек.

Руй Диас спокойно кивнул:

– Не всегда можно выбрать, кто станет твоим хозяином…

– Да уж вижу.

– …и кто возьмет тебя в плен.

Выстрел попал в цель – граф потерял дар речи и застыл, накручивая на пальцы колечки рыжеватой бороды. Руй Диас решил дать ему время опомниться. За соседним столом потешались над потерянным ухом Диего Ордоньеса, который веселился на этот счет больше всех:

– Расквитался с лихвой! С лихвой, слышите вы?! Но ни одно ухо по размеру не подошло!

Кастильцы хохотали, франки сидели молча. Рядом с Якубом аль-Хатибом, блаженно улыбаясь, ел брат Мильян. У этого монаха, подумал Руй Диас, есть право сидеть здесь. Он вспомнил, как в обители Сан-Эрнан попросился к ним в отряд застенчивый монашек с тонзурой в рыжих волосах, в саржевой сутане и с арбалетом за спиной. И как четверо суток назад, перед боем, объезжал он на своем муле строй кастильцев и, не обращая внимания на градом сыпавшиеся вражеские стрелы, дротики и камни, призывал воинов сражаться, как Господь заповедал, стойко и мужественно. А после боя стоял на коленях рядом с умирающими, не разбирая, кастильцы это или мавры, облегчал им дорогу в Царствие Небесное или в сады пророка. И связывал их узами братства перед этим последним странствием.

– Хочу выпить… – сказал Минайя.

Он поднялся с чашей вина в руке. И следом шумно встали все остальные.

– За кого? – спросил Ордоньес.

– За наших павших. – Минайя поглядел на франков, сидевших напротив. – За наших и за их.

– З-за х-храбрецов, – подвел итог Педро Бермудес: голова у него была обвязана, и он опирался на пастуший посох.

Пленные в нерешительности переглянулись, а потом самый старший – покрытый шрамами седой ветеран – взял свой кубок и тоже поднялся. Остальные последовали его примеру, и все выпили – за исключением брата Мильяна, который лишь на мессе пригубливал разведенное вино, и Якуба, который в знак уважения приложил правую руку к сердцу.

Встал и Руй Диас, а Беренгер Рамон, насупленный и хмурый, остался сидеть, не поднимая глаз, скрестив руки на груди.

– Не хотите выпить в память ваших воинов, сеньор граф?

– Отстань.

– Нехорошо это, сеньор.

– Иди к дьяволу.

Руй Диас выпил и сел. Миг спустя граф взглянул на него.

– Ну, надумал уже, какой взять выкуп? – осведомился он с нескрываемым пренебрежением. – Что попросишь в обмен на мою свободу?

Кастилец кивнул:

– Да, еще несколько дней назад мы с моим повелителем эмиром Мутаманом пришли к согласию.

– Воображаю…

Руй Диас кивнул:

– Человек вашего рода и положения не может стоить меньше пяти тысяч марок золотом и серебром. Таково было наше общее мнение.

– Что за ерунда!

– Вы себя недооцениваете, сеньор.

– Да я не располагаю сейчас такими деньгами! Я сильно потратился на эту кампанию!

Руй Диас движением руки как бы отмел эти доводы:

– В Барселоне есть иудеи-ростовщики, которые с удовольствием ссудят вас деньгами – под разумный процент, конечно. Да и эмир Лериды, по чьей вине вы оказались здесь, мог бы оказать содействие.

Если бы улыбки можно было различать по цветам, ту, что появилась на лице графа, следовало бы назвать «черной». Ибо самая черная злоба, как пена, выступила у него на губах – злоба вкупе с коварством и презрением.

– И что же – эмир поверит мне на слово или я останусь в плену, пока не привезут выкуп?

Руй Диас воззрился на него в притворном удивлении. Все это явно начинало забавлять его.

– Я ведь не сказал, что сумма выкупа будет именно такова. Я сказал всего лишь, что мы с эмиром обсуждали это.

– Надеюсь, вам не придет в голову увеличить ее.

– Ну, это будет зависеть кое от чего…

Беренгер вновь взялся за бороду. Он был явно сбит с толку.

– Очень подлая манера торговаться, – произнес он чуть погодя.

– А я-то думал, здесь вам хорошо… Приятно. Вкусное угощение, солнечный день, и все живы. – Он показал на соседний стол. – По крайней мере, они и мы.

Самое время, решил он наконец. И внимательно всматривался в искаженное ненавистью лицо графа, в суженные бешенством зрачки голубых глаз, зная, что сейчас надо сделать следующий ход в затеянной им игре. Не торопясь, очень спокойно он достал из-за пазухи и развернул документ на пергаменте:

– Прошу вас, прочтите это, сеньор, он составлен на двух языках – по-арабски и на вашем.

– Что это? – спросил граф опасливо.

– Прочтете – узнаете.

Беренгер Рамон принялся читать. Дочитав, покраснел и швырнул пергамент на стол:

– Мутаман, видно, спятил, если думает, что я подпишу документ, по которому ему отходят Монсон и Альменар.

– Но ведь они не ваши, сеньор.

– Они принадлежат эмиру Лериды, а он – мой данник. И союзник. Я не могу сделать вид, что меня это не касается.

– Захотите – сможете. Тем более когда на кону – ваша свобода.

– А что будет, если я не подпишу и откажусь платить выкуп?

Руй Диас пожал плечами:

– Это не мне решать. Но полагаю, вам придется долго сидеть в темнице в Сарагосе по воле моего эмира. – Он показал на шестерых франков и понизил голос. – А вот их судьба – в моих руках.

– То есть…

– То есть я с душевной болью – ибо они отважные рыцари – принужден буду их всех обезглавить.

Кулак Беренгера Рамона, опертый о стол рядом с рукописью, сжался так, что побелели костяшки пальцев.

– Негодяй!

Руй Диас принял оскорбление с большим хладнокровием:

– Таков обычай. Не я это придумал. А с другой стороны, по моим сведениям, на вашей совести тоже имеется сколько-то трупов. Так что вы, я думаю, привыкли, что людям рубят головы… И порой даже – не чужим людям.

От этого намека граф побледнел.

– Эмир Сарагосы… – начал он.

– Эмир Сарагосы далеко, – прервал его Руй Диас. – А я – рядом.

И, не прибавив ни слова, уставился на графа неподвижным пристальным взглядом. Вскоре Рамон заморгал, задышал чаще и опять заморгал. Рука его по-прежнему была сжата в кулак, но теперь она дрожала. Пусть и едва заметно, но – дрожала. И уже не от ярости, а от растерянности. На лбу, у кромки волос, выступили капли пота. А когда он наконец заговорил, это был голос сдавшегося человека.

– Помимо всего прочего… – сказал он хрипловато. – У меня с пальца сняли перстень – знак моей власти.

Стараясь не показывать свое торжество, Руй Диас держался неприязненно. Показал на брата Мильяна:

– Перстень ваш – у фратера. Он писарь в моем войске. Человек праведной жизни и пользуется полным моим доверием. Он может вернуть вам перстень сию же минуту.

Последние слова прозвучали мягко. Все стало на свое место и, чтобы не испортить дело, напирать не следовало.

– Вы и вправду не желаете попробовать барашка? Удался на славу.