Фонтаном забила оленья кровь. Не замешкавшись ни на мгновенье, забрызганный кровью провидец обратился к толпе с торжествующим криком:

– Узрите милосердие Охотницы. Она пощадила девушку! Она благоволит нам!

Послышался приглушенный клич ликования. Действительно ли пощадила богиня Ифигению или это какая-то уловка, подстроенная Агамемноном и его жрецом? Пока же толпа решала, Калхас показал на деревья, опоясывавшие поляну.

– Смотрите! – вскричал он. – Богиня шлет нам ветер!

И действительно: воздух вокруг нежданно пришел в движение.

– Зефир! – возопил Калхас.

Не просто какой-то ветер, а западный – тот самый, что нужен для скорейшего движения на восток, к Трое.

– Зефир! – заорали греки. – Зефир! Зефир! Зефир!

В восторге и лихорадке приготовлений Агамемнон даже не заметил, как удалились Клитемнестра и ее свита.

– Уплыла, не попрощавшись, – сказал он Одиссею. – Ну да не беда. Эта война скоро закончится. Немножко поразмышляет и поймет, что выбора у меня не было. Кроме того, богиня в любом случае явно отправила Ифигению домой. Дочь будет во дворце встречать их, когда они вернутся. Ну конечно, так и будет. Надеюсь, корабли твои уже оснащены и готовы, Одиссей. Отплываем завтра на рассвете. На Трою!

– На Трою, – отозвался Одиссей. Без восторга.

Ахейцы

И вот так флот – величайший в мире от начала времен – отправился на восток через север Эгейского моря в Троаду.

Во второй Песни «Илиады» в разделе, известном под названием «Перечень кораблей»[104], Гомер перечисляет эту великую армаду в 266 строках. Текучим дактилическим гекзаметром – стихотворным размером от двенадцати до семнадцати слогов – излагает он нам, откуда все эти суда и кто их ведет. Классицисты и историки не один век с упоением анализировали этот перечень, сравнивая его с другими источниками и взвешивая вероятность того, способен ли каждый пентеконтор везти до 120 человек, если верить Гомеру[105]. Арифметика, складывающаяся по списку Гомера, дает такую оценку сил: 1186 кораблей, а бойцов на них 142 320[106]. Исследователи используют археологические, документальные и исторические данные (вдобавок к некоторым догадкам) и составляют свои оценки.

В некотором смысле это смахивает на «Большую игру», какой увлекаются пылкие шерлокианцы, обсуждающие Холмса и Уотсона, словно это всамделишные люди, жившие взаправду, чьи расследования, изложенные Артуром Конан Дойлом, следует воспринимать как фактические. Игра эта веселая и вдобавок плодотворная. Так сыграем же в нее применительно к Троянской войне. Сколько исторической правды лежит в основе этого повествования, я исследую в Приложении, стр. 361. Но даже если считать, что по большей части такое действительно происходило, нестыковок останется немало. Я уже посетовал насчет хронологии. В основных линиях повествования – в том виде, в каком оно дошло до нас, – между похищением Елены и выходом флота на войну зазор – по крайней мере в восемь лет. Это путает картину возрастов некоторых участников так, что я даже туда не полезу. С поправкой на вмешательство богов и другие волшебные и сверхъестественные происшествия, я – как говорилось во Введении, которое вы столь разумно пропустили, – решил, что лучше всего изложить историю войны и ее последствий, не пытаясь расставить галочки над всеми «йотами» хода событий или подрисовать перекладинки всем хронологическим «тау».

Для наших целей довольно знать, что громадное ахейское экспедиционное войско состояло из невиданного по своим масштабам флота, груженного воинами, стянутыми из десятков царств и провинций, под командованием верховного царя союза – Агамемнона Микенского.

Но, прежде чем мы вместе со всеми теми силами высадимся на илионском берегу, нам предстоит узнать еще об одном приключении, выпавшем грекам на их пути. Это событие стало достаточно значимым, чтобы оказаться решающим – хотя никто из ключевых участников знать этого в свое время не мог – для исхода всей кампании. Истоки того происшествия, как и происхождение великого города и цивилизации, к которым направлялись греки, восходят к величайшему из смертных детей Зевса – Гераклу.

Брошенный

Ахейский флот приблизился ко входу в пролив Геллеспонт и остановился у острова Тенедос.

– Последняя стоянка перед Троей, – объявил Агамемнон. – Пусть наши люди повеселятся, прежде чем возьмутся за мрачное дело войны.

Греки поперли на остров, экспромтом затеяли атлетические игрища, охоту и беготню за островитянками.

Ахилл с восторгом наткнулся на привлекательнейшую девушку – та купалась в пруду. Но не успел он подкатиться к ней, как из-за деревьев выскочил мужчина и преградил Ахиллу дорогу, размахивая мечом и гневно ревя.

– Так-так, – произнес Ахилл. – Кто это у нас тут?

– Ты вторгся в мое царство, наглый мальчишка.

– Твое царство?

– Я ТЕНЕД, сын Аполлона, правитель этого острова. Вы, дикари, отринув приличия и не спросив позволения, гоняете дичь по нашим землям, портите поля и виноградники, а ты теперь еще и к сестре моей лезешь. Ты за это поплатишься.

Тенед затопал ногами и снова взревел. Но для Ахилла этот рев утонул во взволнованном шепоте, зазвеневшем у него в голове. То был голос его матери Фетиды:

– Берегись, Ахилл! Сынов Аполлона не убивай, не то Аполлон непременно убьет тебя.

Действительно ли она говорила с ним или Ахилл вспомнил ее давние слова, он не знал и сам. Фетида предупреждала его обо всем на свете сколько он себя помнил – об опасностях, ловушках, подстрекательствах, табу, запретах, проклятиях. Все матери так опекают, Ахилл это понимал. Фетида же, бесспорно, опекала больше, чем почти любая другая. Возможно, она когда-то сказала ему, что те, кто убивает детей богов, могут быть убиты теми же богами. Очень на нее похоже. Ахилл не боялся. Внутренний голос свой он приглушил. А вот горячая кровь его разгулялась. Вид этого самонадеянного островитянина, что скалился да потрясал мечом своим, показался Ахиллу невыносимым.

Финт влево, шажок вправо, рывок вперед, резкий поворот кисти – и меч Тенеда упал на землю, а свой Ахиллу доставать и не пришлось. Еще один резкий поворот – и шея Тенеда оказалась сломана, а жизнь прервана. Сестра царя закричала и убежала.

Тем временем царственная партия с Атридами[107] во главе покинула Тенедос и переместилась на соседний остров поменьше – Хрису. Там они собирались принести жертву Гераклу, а тот, в свою очередь, когда-то приносил на этом же острове огненные жертвы богам, прежде чем напасть на Лаомедонта Троянского. Их отвел к тому самому месту один из самых приверженных спутников Геракла Филоктет, сын царя Пеанта из Мелибеи, – он был здесь с Гераклом тогда, много лет назад.

Филоктет присутствовал и при гибели великого героя. Наблюдал с беспомощным отчаянием, как разъедающая отрава с туники Несса пожирает Гераклову плоть[108]. В лихорадке своих мучений Геракл вырывал с корнем деревья для своего же погребального костра. Затем он воззвал к друзьям, чтоб развели они огонь, но все отшатнулись. И лишь у Филоктета хватило на это мужества. В благодарность умирающий Геракл завещал ему свой лук и легендарные стрелы. Со слезами на глазах Филоктет поднес горящий факел к погребальной пирамиде и смотрел, как громадная измученная Гераклова душа покидает его громадное измученное тело[109].

Лук юный Геракл получил, говорят, от самогό бога-лучника Аполлона. Но важнее всего были стрелы. Геракл обмакнул их наконечники в ядовитую кровь многоголового водяного дракона Гидры. Эти смертоносные стрелы обеспечили ему победу во многих последующих стычках[110], но со дня его смерти – вернее, со дня его вознесения к бессмертным на Олимп – лук и стрелы свирепо стерег преданный Филоктет; со временем и он оказался в той же толпе высокородных соискателей, собравшихся в Спарте ради руки Елены. Вместе со всеми остальными принес он и клятву оберегать брак Елены; великим силам вторжения во главе с Агамемноном он предоставил семь кораблей.

Впрочем, его вклад в общее дело исчерпался, не успев начаться: привел он Агамемнона и остальных к тому месту, где, по памяти Филоктета, Геракл приносил жертву много-много лет назад, старого друга Геракла угораздило наступить на гадюку, и та мгновенно бросилась на обидчика и впилась ему клыками в ногу. Через несколько мгновений плоть на ступне распухла, и Филоктет едва мог идти. Диомед помог ему перебраться через остров и взойти на судно, которое должно было отвезти его к его кораблям, но к тому времени рана уже нагноилась и источала чудовищную вонь. Одиссей шепнул Агамемнону и Менелаю, что подобное поражение вылечить не удастся и есть риск, что зараза распространится на другие корабли. Атриды постановили, что Филоктета нужно оставить на острове. Им хватило участливости – участливости по их собственным понятиям, но, возможно, не по мнению Филоктета – согласиться, что Хриса слишком мала и бесприютна для него[111], а потому хромого, подвывавшего и негодовавшего Филоктета бросили на соседнем острове Лемнос, который к тому времени стал необитаемым[112]. Командование его семью кораблями и тремя с половиной сотнями гребцов и лучников передали Медонту, единокровному брату Эанта – Аякса Малого.

Филоктету пришлось остаться на Лемносе, где он маялся от раны, которая отказывалась заживать; десять лет он питался плотью птиц и зверей, каких мог подстрелить из лука ядовитыми стрелами. Приберегите его имя где-нибудь на задворках памяти, он к нам еще вернется.

– Итак, – молвил Агамемнон, – пусть оповестят всех. Флот атакует завтра на рассвете.

И полетело слово с палубы на палубу, по всем кораблям.

– Троя!

– Троя!

– Троя!

Илион

Прибытие

Открытые башни Трои сверкают на солнце. С ее стен стражники и часовые кричат и дуют в трубы. Они узрели такое, что способно вселить страх в самое отважное сердце.

Далеко на западе горизонт, отделяющий море от неба, почернел. Нежная полоса дымки, что прежде каждый день разграничивала море и небо, теперь стала жирной черной чертой, простирающейся и влево, и вправо, докуда хватало взгляда. На глазах у троянцев эта черта утолщается. Словно Посейдон выталкивает на поверхность новый остров, а то и новый материк.

Вскоре они осознаю́т, что эта черная черта – не громадная скала, вздымающаяся из моря. Это невообразимо огромный флот, прущий на их берег. Сотни, сотни и сотни кораблей.

Троянцы к войне готовились. Месяц за месяцем они крепили свою оборону. Вся Троя знает: идут на них проклятые ахейцы, однако размеры этого флота, самый вид его… к такому их подготовить не мог никто.

Гектор с Парисом взбираются на бастион при первом же кличе труб.

– Сколько? – спрашивает Парис.

Гектор всматривается. И часа не прошло, как Эос распахнула врата рассвета для брата своего Гелиоса и его колесницы. Титан солнца уже довольно высоко в небесах: лучи его рассыпают искры по морю. Сквозь дымку видит Гектор вспышки вдали – это солнце блистает на носах, мачтах, корпусах и рассекающих воду веслах.

– Совсем скоро подплывут они достаточно близко, тогда и посчитаем, – говорит Гектор. – Пора принести жертвы, а следом… вооружаться.

Пока мы ждем, когда подойдут корабли, а троянцы приготовятся и поднесут жертвы богам, самое время осмыслить вопрос, каким богам троянцы эти жертвы предложат. Тем же, что и греки? Выбрали ли боги, на чьей они стороне?

Олимп

Зрелище закипавшей у смертных бури распаляло богов все сильнее. Завороженно и со всевозрастающим пылом следили они за тем, как ахейцы, приготовившись, отправляются к Троаде.

Олимпийцам нравится смотреть, как дерутся да бранятся их игрушки, их человеческие питомцы. Войны у смертных – восторг богов. Раззадоривало их это все и затягивало, как елизаветинских дворян, делавших ставки при травле медведей, или лордов эпохи Регентства на петушиных боях в Ист-Энде, или банкиров с Уолл-стрит на нелегальных кулачных боях в недрах Манхэттена. «Трущобничать» – вот как называли денди Регентства подобные визиты в простецкие слякоти. Премерзкое притяжение грязи и ее головокружительной угрозы насилия. И, как у тех удалых аристократов, у богов тоже есть любимцы. Не на золото играют бессмертные – на кон они ставят честь, место в иерархии и гордость. И в точности как те удалые аристократы, боги – как нам предстоит убедиться – не гнушаются подпортить что-нибудь бегуну или наезднику, если он им не люб, и бесчестно содействовать тем, кого поддерживают сами.

Утихомирив ветра и потребовав от Агамемнона принести в жертву дочь, Артемида, божество охоты и лучной стрельбы, придержала греков в Авлиде и пригасила в них задор, что намекает нам, на чьей Артемида стороне. Она и близнец ее Аполлон предпочитают троянцев и в дальнейшие годы сделают все возможное, чтоб их поддержать. Как и их мать, древняя титанида Лето. Афродита на стороне троянцев по умолчанию – с тех самых пор, как Парис удостоил ее Яблоком раздора (а может, и раньше, когда Афродита сошлась с Анхизом и родила ему Энея). Арес, бог войны и любовник Афродиты, тоже встал за Трою[113]. Эти четверо олимпийцев станут могущественнейшими союзниками троянцев.

Ахейцам можно искать поддержки от Геры и Афины – не развеялась еще их обида от Парисова отвержения, как они это восприняли. Кроме того, Афина, конечно, с особым теплом относилась к Диомеду и Одиссею и всегда будет приглядывать за ними. Гермесу Одиссей тоже дорог[114], но в первую очередь пронырливый бог-вестник предан отцу своему Зевсу. Посейдон, правитель моря, встал на сторону ахейцев, как и Гефест, бог огня и кузни, – возможно, без особой на то причины, кроме одной: неверная супруга его Афродита и ее любовник Арес выбрали Трою. Естественно, Фетида ради сына Ахилла всегда сделает все от нее зависящее в поддержку греков.

Аиду плевать, кто кого победит, ему довольно и того, что этот конфликт пополнит Преисподнюю новыми мертвыми душами. Он надеется, что война будет затяжной и кровопролитной.

Дионис не участвует деятельно, однако удовлетворен знанием, что винные возлияния ожидаются обильные, состоятся дикие пляски, а в периоды празднеств и разгула, какими неизбежно перемежаются кризисы и прорывы в битвах, он, Дионис, ожидает жертвоприношений в свою честь.

Деметра и Гестия, богини плодородия и домашнего очага, делами войны интересуются или связаны с ними наименее всего. Их заботят женщины и дети, оставленные дома, горюющие семьи, труженики и рабы на полях и в виноградниках – те, кто, как говорили в ту пору, поддерживает огонь в очаге.

А что же Зевс, повелитель небес и царь всех богов, – он за кого?

Зевсу нравится считать себя мудрым и доброжелательным наблюдателем, беспристрастным зрителем, восседающим высоко над потасовкой. Он принимает на себя роль судьи, великого арбитра. Остальным олимпийцам тоже велел не вмешиваться, но будет спускать им с рук, если полезут в драку. Не воздержится он и в тех случаях, когда станут уговаривать вмешаться его самого. Его собственная смертная дочка Елена сама, разумеется, просхема, казус белли[115], пламя, поджегшее фитиль; можно предположить, что это подтолкнуло Зевса взять сторону троянцев, но был свой интерес у Зевса и в ахейской игре. Возлюбленный его сын Геракл посадил Тиндарея на трон Спарты[116] и разграбил Трою Лаомедонта. Другой сын Зевса, Эак, – дед троих важнейших воинов в греческих рядах: Аякса, Тевкра и Ахилла. Зевс потерял счет своим потомкам среди греков (и, конечно же, троянцев). Но все равно считает себя величественно нейтральным.

Некоторые историки и мифологи выступали с замечанием, что Троянскую войну развязал сам Зевс в сознательной попытке завершить проект «Человек». Чтобы стереть род людской с лица земли раз и навсегда. Или, во всяком случае, проредить разраставшееся население. Человечество, делаясь все многочисленнее, стало трудноуправляемым. Даже бессмертным богам не под силу теперь ввязываться в дела, отношения, шашни и управление судьбами этих честолюбивых, изобретательных и самовлюбленных созданий, когда их стало так много. Да они уже вообще столь же высокомерны и заносчивы, как сами боги. И все крепче забывают свои обязательства, исполняемые во храмах, пренебрегают молитвами и огненными жертвоприношениями. Забыли свое место. Особенно те, кто произошел от самого Зевса – или от других олимпийцев. Мир, заполненный героями-полубогами, неустойчив и опасен. Геракл спас Олимп, но, возможно, кто-то другой мог бы восстать и самонадеянно силой сместить богов[117]. Зевс свергнул отца своего Кроноса, а тот узурпировал трон своего отца Урана. Фетиду Зевс избегал как раз из-за пророчества, сообщавшего, до чего великим вырастет ее сын. Ахилл, похоже, подтверждал истину этого предречения.

Но Зевсу не хватало ни сосредоточенности, ни прозорливости, ни внимания к деталям, чтобы составить или воплотить подобный план до всесторонне продуманного завершения. Он, скорее, из тех, кто доводит псов до бешенства и стравливает их друг с другом, – или подобен римскому императору, который смотрит свысока на рабов и гладиаторов, злорадствуя от вида крови и выпущенных на песок потрохов. Не кукловод он, не гроссмейстер тактики. Не было у него терпения тянуть за все эти ниточки. Не доставляло удовольствия вперяться в доску, впившись пальцами в виски и погрузившись в мысленный анализ, предвидеть каждый ход и предвосхищать его. Тряхануть хорошенько и посмотреть, что получится, – вот это по-Зевсову. Подпалить фитиль у шутихи и отойти подальше.

А род человеческий пускай сам порвет себя в клочья.

Троянские силы

Мы знаем, что ахейская военная мощь – это более сотни тысяч воинов из десятков царств, островных владений и провинций, составляющих греческий мир. А как обстоят дела с обороняющейся стороны? Неужто одним лишь обитателям обнесенного стенами города отбивать столь неслыханную угрозу?

На самом деле троянский союз состоит почти из столь же многих разрозненных элементов, как и ахейский. Гектор и Приам собрали и скрепили коалицию сил из окрестных государств Троады и шире: на севере – аж из Пеонии и Фракии (нынешняя Болгария), на юге – из материковой Африки. Перечень троянцев приводится в «Илиаде» в Песни второй – там же, где и «Перечень кораблей». В войну царевич Эней поведет союзников-дарданов[118], МЕМНОН Эфиопский, сын Зевса САРПЕДОН и царица амазонок ПЕНФЕСИЛЕЯ тоже встанут на сторону троянцев. Другие значимые воины коалиции еще заявят о себе по ходу войны.

По Гомеру выходит, что все ахейцы разговаривают между собой по-гречески, а вот троянцам, хоть сами они и понимали греческий, и общались на нем с врагом в нескольких случаях, когда вели переговоры или обменивались вестями, приходилось мириться с союзниками, что «непрестанно блеют» на сотнях языков, а это означает, что Гектор и другие военачальники для передачи приказов и сообщений вынуждены полагаться в бою на переводчиков. Современная филология предполагает, что в действительности троянцы общались на языке, возникшем после хеттского, – лувийском. Мы же согласимся с условностью, предложенной Гомером и продолженной Шекспиром, а также почти всеми драматургами, авторами исторических романов и кинематографистами. Кроме тех случаев, когда обстоятельства повествования требуют разных наречий, все участники, будем считать, понимают друг друга и разговаривают на одном языке. К счастью для нас, язык – как раз вот этот. На котором вы сейчас читаете.

Посольство

Флагманом у греков был элегантный черный микенский пентеконтор с ярко раскрашенным носом. На борту находились старшие советники Агамемнона. Вражеский берег возник в прямой видимости, и ум Агамемнона ринулся вперед, живописуя высадку и составляя планы первой атаки, но Нестор Пилосский призвал его не спешить. Верховный владыка уже был сыт по горло отсрочками и ничьим вмешательствам не радовался, но для Нестора время отыскивал всегда – тот считался мудрейшим человеком во всем греческом мире. Старейшим ближайшим советником Агамемнона он был совершенно точно, и пусть Царь людей нетерпелив, порывист и упрям, Нестору хватало рассудка понимать, что здравый совет ничего не стоит, зато способен отвести сколько-то бед. Нестор убедил Агамемнона, что, прежде чем бросать все силы в атаку, благоразумно отвести флот чуть подальше, отправить одиночное судно с посольством к царю Приаму и дать ему последнюю возможность вернуть Елену.

– Они уже наверняка заметили, – сказал Нестор, – какая небывалая сила надвинулась на них. Приама считают разумным человеком. Он узрит ценность благородной уступки.

Делегатами выбрали Менелая, Одиссея и Паламеда.

– Но потребуйте больше, чем одну лишь Елену, – велел Агамемнон. – Наши расходы при подготовке к войне тоже надо покрыть. Пусть Приам откроет для нас свою сокровищницу.

Часовые на сторожевых башнях Трои увидели, как от строя судов отрывается корабль и в одиночку движется к берегу. На мачте плескал белый флаг Эйрены, богини мира. Навстречу посольству отправили троянца по имени АНТЕНОР, служившего Приаму так же, как Нестор Агамемнону, – мудрым доверенным советником[119].

Ожидая вестей, троянский двор разошелся во мнениях. Гектор и Деифоб – с подачи пылавшего яростью Париса – убеждали Приама, что гнев Агамемнона и Менелая из-за бегства Елены из Спарты липовый, вымышленный, а на самом деле всего лишь повод для нападения.

– Атридам наплевать на Елену, – сказал Гектор, – им нужна военная пожива.

– Выслушайте посольство! Выслушайте! – молила Кассандра.

– Гектор прав, – сказал Деифоб. – Эллины глазом своим завистливым косятся на нас через Эгейское море уже много лет.

– Прислушайтесь к ним, иначе Троя падет!

– Они нашего золота и сокровищ хотят.

– Прислушайтесь к ним, иначе Троя сгорит!

– Не забрать им у меня Елены, – сказал Парис.

Кассандра зарыдала.

– Если Елену не вернуть, мы все погибнем! Все до единого, кто сейчас в этой комнате.

– Кроме того, – добавил Гектор, – не знал белый свет города укрепленней. И армии подготовленней. Троя неуязвима.

– Надо, во всяком случае, принять их, – сказал Приам, – и послушать, что скажут.

Когда корабль переговорщиков бросил якорь у Троадского берега, Гелиос уже скользнул за горизонт на западе. Одиссей, Менелай и Паламед в сопровождении оруженосцев приплыли к берегу в небольшой лодке, и там их ждал Антенор – он поприветствовал посольство с большим почтением и непритворной учтивостью. В сопровождении стражи все проследовали по равнине Илиона через реку Скамандр и в высокие Скейские ворота в город, где их препроводили во дворец к Приаму. Толпы троянцев выстроились вдоль улиц и безмолвно наблюдали за процессией.

Красота Менелая не осталась незамеченной.

– Но и близко не так пригож, как Парис, – пробормотала одна женщина.

– А кто же тот человек, что улыбается так, будто известна ему великая тайна? – гадали другие. Пролетел шепоток, что это Одиссей Итакийский, и кто-то негодующе зашипел. Слухи о его двуличности и коварстве долетели и до Трои.

Приам и Гекуба приветствовали делегацию с торжественным достоинством. Троянские царевичи были учтивы, но холодны. Парис с Еленой держались поодаль. После пира, музыки и протокольных хвалебных стихов, спетых в их честь, греков отвели в дом к Антенору, где им предстояло провести ночь, а затем вернуться поутру во дворец для официальных переговоров.

– Добро пожаловать под крону моего дома, – сказал Антенор. – Спите сладко, помолимся богам, чтобы наша завтрашняя беседа сложилась благополучно.

Во дворце же Приам отыскал Елену в ее покоях.

– Париса нет?

– Строит планы, – ответила Елена. – Тревожится, что Менелаю с Одиссеем удастся уговорить тебя от меня отказаться.

– Как раз об этом я хотел тебя спросить. Действительно ли таково твое желание – остаться?

– Парис – мой муж, здесь мой дом.

– Ничто в тебе не хотело б вернуться в Спарту с Менелаем?

– Ничегошеньки.

– Больше ничего мне знать и не было нужно.

На самом же деле Парис выскользнул из дворца и пробрался к дому АНТИМАХА, высокородного, но отнюдь не богатого придворного, задолжавшего Парису больше денег, чем мог даже надеяться вернуть. Ему Приам доверил вести переговоры с греками.

Парис сунул ему в руку золото.

– Не только прощаю я тебе твой долг, – сказал он, – но и добавлю еще золота.

– Если?.. – уточнил Антимах.

– Если, – ответил Парис, – убедишь переговорщиков замкнуть уши от ахейской лжи и завиральных посулов. И получишь золота больше, чем видел в жизни – или даже грезил о стольком, если ахейские псы, что спят сейчас у Антенора в доме, не доберутся к себе на корабль живыми.

Менелаю оказалось чистой мукой находиться в городе: так близка была от него Елена, однако законы дипломатии требовали, чтоб придержал он и язык, и норов. Лежа в постели и пытаясь уснуть, он раздумывал, не выбраться ли ему из дома Антенора и не отправиться ли во дворец. Если обнаружит он подлого Париса рядом со своей обожаемой женой, перережет этому трусу глотку. Нет, забьет его до смерти кулаками. Будет колотить его, колотить, колотить…

С этим упоительным сценарием на уме – кулаки крушат и месят смазливое наглое лицо Париса в кашу – резко пробудился он от настойчивого стука в дверь.

Антенор был придворным искушенным. Придворные не доживают до искушенности, если не держат при себе развитую сеть лазутчиков и осведомителей. Антеноровы лазутчики проследовали за Парисом до самого дома Антимаха и подслушали каждое слово в его замысле против греческого посольства.

– Стыжусь земляков своих, – проговорил он, торопя Менелая и остальных собраться в передней. – Не все мы столь коварны. Но вам небезопасно оставаться в городе. Прошу вас, идемте со мной.

Под покровом ночи он отвел греков обратно к их лодке.

Когда добрались они к флагманскому судну и доложили новости о кровожадном намерении Париса, Агамемнон взревел от ярости, но в глубине души недоволен не был. Полномасштабный поход на Трою принесет ему славу, какой не довелось стяжать ни одному человеку на свете – ни Ясону, ни Персею, ни Тесею, ни даже великому Гераклу. Золото, сокровища, рабы – и вечная слава. Боги, возможно, даже вознесут его на Олимп. И себе самому не мог он в этом признаться, но окажись миротворческая миссия успешной, он бы ужасно расстроился.

Имелось у провала посольской миссии и еще одно преимущество. Слух о тайном заговоре Париса разлетелся по всей флотилии, как лесной пожар, и каждое ахейское сердце преисполнилось ярости. Если энергия и боевой дух поникли от словно бы нескончаемых приготовлений и череды темных предзнаменований, обременявших все это предприятие, подтверждение троянского вероломства оказалось как раз тем, что требовалось, чтобы разжечь страсть и укрепить приверженность во всех до единого воинах в армии вторжения.

Высадка

Назавтра с рассветом Агамемнон скомандовал отправить по флотилии сигнал. Гребцы напружили спины, и флот двинулся вперед.

У каждого корабля в шеренге имелся нос, выкрашенный в яркие цвета и обычно оснащенный резной фигурой. С носа флагманского судна Агамемнона с имперским презрением взирала голова Геры, Царицы небес. На других судах виднелись лица богов и божеств, опекавших их царство или провинцию.

Вообразите картину: сотни корабельных носов втыкаются в песок, ухмыляются, щерятся, скалятся носовые фигуры; слышите, как десятки тысяч воинов колотят мечами по щитам и выкрикивают боевые кличи? Кровь стынет.

Но Гектор в сияющих доспехах, великолепный в своей колеснице, повел троянцев из города по мостам через Скамандр на высадившихся греков, подбадривая свое воинство.

Судно Агамемнона замерло у берега и бросило якорь с кормы. Ахилл взобрался на корабельный нос.

– За мной! – заорал он, показывая мечом на дюны. – Нам по силам оказаться в городе еще до заката!

Агамемнон в тот миг еще облачался в доспехи. Его уело, что великий миг высадки на вражескую территорию возвестил кто-то другой. Он уже собрался рявкнуть и отменить приказ, но тут крикнул провидец Калхас – велел Ахиллу остановиться.

– Провижу я, что первый, ступивший на троянскую почву, будет убит, – произнес он. – Если человек этот – ты, Пелид[120], наше дело пропащее еще до его начала.

– Да обо мне больше пророчеств, чем дней в году, – презрительно отозвался Ахилл. – Не страшусь. Да и не почва это, а песок.

Однако, привело б это к гибели Ахилла или нет, великий миг достался не ему. Не успел он спрыгнуть, как голос у него за спиной возопил:

– Я первым брошусь в бой!

И с корабля спрыгнул какой-то юнец.

– Кто это? – заорал Агамемнон.

Молодой человек обернулся с широкой улыбкой и поманил остальных. Они узнали в нем Иолая, вождя филакского контингента[121].

Вид его, юного, жизнерадостного и уверенного, вдохновил остальных. Они ринулись с кораблей вслед за ним, в свою очередь воодушевляя воинство позади. Несколько мгновений – и весь берег заполнился греческими воинами, колотившими в щиты и вопившими:

– Эллада! Эллада! Греция! Греция!

Они устремились вверх по дюнам и последовали за Иолаем на равнину. Война началась.

Иолай врезался в гущу троянцев, скопившихся на равнине и ждавших греческого наступления. Убил четверых и ранил с десяток, но тут враг вокруг него внезапно расступился, и Иолай оказался лицом к лицу с высоким одиноким воином. Шлем воина скрывал его черты, но крики «Гектор!» из троянских рядов объяснили Иолаю, кто его противник. Он яростно сражался, но куда ему до Гектора с его ловкостью и силой – Иолай быстро пал в вихре взмахов меча, выпадов и отражений ударов. Умер он на месте. Пророчество Калхаса исполнилось. Первый ахеец, коснувшийся троянской земли, погиб.

Двое из филакского войска оттащили тело Иолая назад к грекам. Гектор дал им уйти. Отвага восхищала его, но превыше всего чтил он обычай, столь глубоко значимый и для греков, и для троянцев: павшего следует отдать, чтоб омыли его и сожгли или захоронили свои. Ибо оставлять тело на земле, чтоб сгнило оно, – величайшее бесчестье, какое может на них пасть. Подобное кощунство порицали обе стороны. Война, какой предстояло бушевать столько лет, еще покажет невыразимую жестокость, варварство и чудовищное кровопролитие – лютейшую и безжалостнейшую дикость, но тем не менее обычаи и ритуалы необходимо блюсти, а важность их невозможно переоценить. Как это покажет время.

С тех пор Иолая прозвали ПРОТЕСИЛАЕМ – «первым шагнувшим вперед». Не одно поколение потом, многие годы после войны в его честь по всему греческому миру воздвигали храмы и статуи. Командование сорока кораблями филаков в союзе взял на себя ПОДАРК[122], брат Иолая.

Когда тело Протесилая убрали за линию греческих войск, битва разгорелась в полную силу. Ахилл и Гектор сражались в самой гуще, но наиболее устрашающим воином на всем поле быстро прослыл троянец по имени Кикн. Ревя, он пер вперед и рубил мечом направо и налево.

– Я Кикн, сын Посейдона, – орал он, – и ни одно копье, меч или стрела не способны пронзить мне кожу!

Мясорубка, которую он учинил, начала смещать равновесие битвы, и стало казаться, что греки проигрывают, не успев толком напасть. Действительно похоже было, что Кикн неуязвим. Стрелы Тевкра отскакивали от него, соскальзывали и наконечники дротиков Аякса. Ахилл, нисколько не устрашенный, взбудораженный боем, понесся прямо на Кикна с оглушительным воплем, вскинув щит. Сила этого внезапного натиска и щита, врезавшегося в лицо, сбила Кикна с ног. Ахилл молниеносно напрыгнул сверху, схватил упавшего воина за ремни шлема и принялся скручивать их все туже и туже на горле противника, пока не удавил его. Шкура у Кикна, может, и непроницаема, зато, как любому смертному, ему необходимо было дышать.

Пусть в основном Посейдон брал сторону ахейцев, Кикн был ему сыном, а потому Посейдон не оставил его и сейчас. Не успел последний надсадный вздох покинуть тело воина, как превратился он в белого лебедя, вознесшегося над полем боя и полетевшего прочь, на запад. Прочь от Трои[123].

Троянцы сочли это знаком и обратились в бегство – в укрытие родного города.

Агамемнон приказал не преследовать.

– Всему свое время, – сказал он. – Теперь мы знаем, чего они стоят. Сперва займемся своими убитыми, поднесем богам жертвы и произведем все должные приготовления.

Боевые порядки уплотняются

Ахейский флот нельзя было и дальше оставлять растянутым в тонкую цепочку вдоль берега, вне поля зрения по обе стороны от командного судна, открытым для нападения троянских диверсионных групп. Но и стягивать корабли чересчур плотно означало делать их не менее уязвимыми. В первую очередь – для огня. Агамемнон провел достаточно кампаний на море, чтобы понимать: ряды кораблей могут стать неподвижными мишенями для горящей смолы или масла. Огонь способен распространяться от палубы к палубе с устрашающей скоростью. Царь людей приказал всем флотским соединениям войти глубже в любые защищенные узкие заливы и бухты, какие смогут отыскать, – или же отплыть подальше в море. На всех приставших к берегу судах держать круглосуточную охрану. Кара сторожевому за сон на посту – смерть.

Далее последовало строительство заградительного частокола. За этим забором, ощетинившимся заточенными кольями, греки смогли обустроить надежный лагерь. Временный, разумеется, – Троя станет ахейской через неделю, ну две, – но небрежность не годится. В основном эгейские приливы и отливы были нежны, как озерная рябь, однако Эвр, Западный ветер, как известно, если взыгрывал в нем норов, мог бить и трепать с разрушительной силой. Лишь флагман Агамемнона и корабли важнейших вожаков решили оставить вблизи частокола. Корабли обеспечения со всеми их рабами, слугами, маркитантами, ремесленниками, жрецами, кухарями, плотниками, музыкантами, танцорами и прочими необходимыми обозными пусть снуют туда-сюда между берегом и морем.

Нестор с Одиссеем изобрели простенький сигнальный язык хлопков, дуделок, флажков и огней, посредством которого удалось установить какое-никакое сообщение «корабль – корабль», «корабль – берег», «берег – корабль». Для старших командиров и их свит поставили шатры. Кампания скоро завершится, а потому расширять это миниатюрное поселение незачем.

Агамемнон был доволен. Боевой дух реял высоко.



За равниной Илиона высился город, готовый отражать любую атаку и выстаивать в любой осаде. За истекший год Приам и Гектор позаботились о том, чтобы укрепить и без того мощные стены Трои и прорыть сеть тайных тоннелей и внутригородских судоходных каналов. Выходы к морю стали возможны и по рекам, и по тоннелям. Капитуляция от голода Трое не грозила. Стражи на бастионах располагали обзором в триста шестьдесят градусов, все земли вокруг просматривались, и о наступающих вражеских войсках можно было докладывать сразу.

Внутри городских стен каждому дому выдали по три громадные пифоса, или кувшина для хранения, каждый высотой с мужчину, – держать в них столько зерна, масла и вина, чтобы хватило на небольшую семью, ее слуг и рабов на год. Дух решимости и братства сплотил троянцев всех мастей и званий, объединил нерушимой приверженностью родному городу и царственному дому в презрении к врагу.

Приам был доволен. Боевой дух реял высоко.

Пат

У нас с вами есть преимущество сравнительно свежей истории: мы понимаем, что уверенные в себе силы нападения и уверенные в себе оборонительные силы, равно оснащенные техникой, ресурсами и тактическими навыками, довольно быстро оказываются в патовом положении. Нам известно, как войны, в которых обе стороны не сомневаются в скорой развязке, способны растягиваться на месяцы и годы. Греки с троянцами, вероятно, обнаружили эту печальную истину первыми.

Агамемнон и его военачальники скоро осознали, что Троя слишком велика и в кольцо осады ее не взять, а троянцы слишком умны и наружу для решающей битвы их не выманить.

Шли месяцы. Завершение первого года отметили песнями, жертвоприношениями и играми. Следом прошел еще один год. И еще один. Пат – с тех пор как Протесилай ступил на троянскую почву и до полноценной битвы армий – продлился невероятные девять лет. Бытовал страх, что сделать первый шаг – значит открыть врагу свое слабое место; подобный расклад шахматисты именуют цугцвангом.

За эти годы ахейские укрепления делались, разумеется, все мощнее и мощнее, серьезнее и прочнее. В лагере под защитой частокола прибавилось шатров и хижин, защищавших от непогоды, маршрутов поставки продовольствия и других черт того, что можно назвать городской жизнью, никак иначе. Импровизированные базары, питейные заведения и храмы вскоре уже стало не отличить от тех, к каким греки привыкли дома. Тропы, пролегавшие между кораблями и укрепленным лагерем, на некоторых участках превращались в грунтовки или расширялись до площадок для публичных собраний и вскоре стали походить на городские дороги, улицы и площади. Со временем они обрели и названия. Коринфский тракт. Фессалийская улица. Фиванская дорога. Низошел дух постоянства.

Сложность структуры, питавшей этот исполинский лагерь, невозможно создать единым осознанным действием. Столь причудливую сущность могла вырастить лишь медленная эволюция. Со всеми своими венами, нервным центром, артериями и дренажными каналами греческий лагерь обрел свойства живого организма – и, как любому живому организму, ему требовалось постоянное жизнеобеспечение.

Город же Троя пусть и был сам по себе неуязвим, никак не мог он помешать Ахиллу, Диомеду, Одиссею, Аяксу, Менелаю и прочим собирать военные отряды и совершать набеги на окрестности, грабить и разорять. Вино, зерно, скот, рабыни – все считалось честной добычей, все шло в дело прокорма великого лагеря. Девять лет подряд Троянская война была скорее разбоем, а не боем.

На таких налетах специализировались мирмидоняне. Гомер сообщает, что за девять лет они под водительством безжалостного и неумолимого Аякса разграбили более двадцати прибрежных городов и поселков. У одной такой вылазки последствия оказались далекоидущими и убийственными. Скоро поведем речь и об этом, но сперва надо рассмотреть несколько других значимых случаев тех застойных времен.

Паламед

Помните двоюродного брата Агамемнона – Паламеда, человека, распознавшего, что безумие Одиссея липовое? Те двое невзлюбили друг друга не на шутку. Одиссей был не чужд затаенным обидам, застарелой вражде и планам неторопливой мести. Обстоятельства вызрели после того, как Агамемнон отправил его на север во Фракию с поручением добыть и привезти оттуда зерна столько, сколько поместится в его трюмы. Когда Одиссей вернулся с жалким количеством оливкового масла и кислого вина, Паламед высмеял его перед его же людьми.

– Великий итакиец, верховный тактик, Одиссей гениальный, Одиссей мудрый и чудесный. Такой надежный. Такой находчивый.

Одиссей сдержался и ответил ледяным тоном:

– Когда речь идет об уме и изобретательности, мы все склоняемся перед Паламедом. Несомненно, у него получилось бы лучше.

Последовал неожиданный ответ:

– Само собой. У кого угодно получится лучше. У кого угодно, кто не спасует перед фракийскими дикарями, трясущими своими копьями.

– Докажи.

К великой досаде Одиссея, Паламед доказал. Отплыл на своем корабле и через несколько недель вернулся, нагруженный по самый планширь зерном и фруктами превосходного качества.

В последующие месяцы Одиссей супился и смекал, затевал и замышлял, но держался при этом доброжелательно. Паламеда любили рядовые бойцы – не в последнюю очередь за то, что он изобретал азартные игры и всякие настольные затеи, которыми безумно увлеклось все воинство.

Как-то вечером к Агамемнону явилась ватага микенцев. В греческом лагере обнаружился мертвый троянский лазутчик. Тело обыскали и нашли на нем записку – судя по всему, от царя Приама Паламеду.

«Сведения, какими поделился ты, бесценны для дела Трои. Золото, что мы послали тебе, – лишь малая толика нашей благодарности».

Паламеда со связанными руками привели к Агамемнону. Показали ему записку, но он расхохотался и принялся все отрицать.

– Дешевый и вопиющий подброс. Либо троянцы желают посеять смуту, либо какой-то мой недруг неуклюже пытается меня опорочить.

– Согласен, – участливо кивая, произнес Одиссей. – Мы с тобой, Паламед, может, и недолюбливаем друг друга, но я б ни за что не подумал, что ты способен на столь низменное предательство.

Паламед поклонился, слегка удивившись и встревожившись от поддержки с этой стороны.

– Да, но печать-то однозначно Приамова, – сказал Агамемнон.

– Тю, легко подделать, – отозвался Одиссей. – Да и к тому же, даже если это и впрямь печать Приама, это в той же мере подтверждает троянское коварство, в какой и вину Паламеда. Сдается мне, ты установишь, что друг наш невиновен. Никаких не найдется тайн, выменянных на золото.

– Ну, это скоро выяснится, – произнес Менелай. – Пусть обыщут ставку Паламеда.

Одиссей недовольно покачал головой.

– Такой жест недоверия может лишь…

– Обыскивайте, – сказал Паламед. – Нечего мне скрывать.

Ко всеобщему потрясению и отвращению – и к мучительному расстройству Одиссея в особенности, – прямо позади Паламедова шатра обнаружился богатый тайник с троянским золотом.

Агамемнон не согласился ни на что меньшее: прилюдная казнь через побивание камнями. Паламед погиб, упорствуя в своей невиновности, а еще пуще покарал его последний взгляд, брошенный на Одиссея: тот качал головой и поджимал губы в скорбном осуждении, а затем – когда не сомневался, что больше никто на него не смотрит, – оделил Паламеда широченной улыбкой и торжествующе подмигнул ему.

Новость достигла Эвбеи и отца Паламеда, царя НАВПЛИЯ, устрашенного вестью, что его сын оказался повинен в чудовищном преступлении – предательстве. Был у него второй сын, Эакс, – он-то и убедил отца, что Паламед пал жертвой заговора. Его популярность и изобретательность[124] угрожали уютно устроившейся клике Агамемнона, Менелая, Одиссея и Диомеда, утверждал Эакс. Одиссей – вот кто паук в середке всей этой гнусной паутины заговора. Не простил он Паламеду разоблачения его жалкой попытки изображать безумца на Итаке. Или прилюдного поношенья за фракийский набег.

Во многих милях от Троады, за Эгейским морем, ни Навплий, ни Эакс ничего не могли поделать, чтобы отомстить за гибель Паламеда. Покамест. Но Навплий, сын Посейдона, умел ждать своего часа не хуже Одиссея, уже доказавшего эту свою способность.

Троил и Крессида

До нас дошла еще одна история, касающаяся тех лет военного бездействия, – история Троила и КРЕССИДЫ, увековеченная не Гомером и не Вергилием, а двумя англоязычными поэтами, жившими гораздо, гораздо позже: Чосером и Шекспиром. Их версии опираются на сочетание классических и средневековых источников и собственного воображения.

В простейших и самых ранних изложениях Троил выступает младшим сыном Приама и Гекубы. Еще подросток, но, по общему мнению, необычайно хорош собой, он рвется деятельно участвовать в стычках и мелких боях, которые и составляли всю войну в первые годы, но семья удерживает его от этого, памятуя о пророчестве, гласящем, что Троя никогда не покорится грекам, если Троил доживет до двадцати лет. Поэтому троянцы намерены уберечь его от вреда и сделать все, чтоб ничто не помешало ему достичь этого возраста, и тем обеспечить безопасность своему городу[125]. На беду Трои, Афина нашептывает суть этого пророчества Ахиллу, и Ахилл устраивает засаду на Троила, когда тот выезжает из города со своей сестрой Поликсеной. Они прячутся в храме Аполлона. Ахилл, которому недосуг блюсти приличия в священном месте, врывается внутрь и отсекает Троилу голову, а следом, в лихорадке кровопролития, рубит в куски и тело. Поликсену щадит. Она смотрит Ахиллу в глаза. Между ними словно бы возникает связь. Эта связь много позже приведет к кризису.

Считалось, что жестокое убийство Троила окончательно упрочило противостояние Аполлона грекам и особенно разожгло в нем ненависть к Ахиллу. Спускать с рук подобные кощунства, совершенные на их священных землях, олимпийским богам свойственно не было.

В позднейших изложениях добавлен романтический элемент. Троил по-прежнему юн и красив, но еще и влюблен в Крессиду – дочь провидца Агамемнона Калхаса[126]. Вспыхивает запретная любовь через линию фронта, ее поддерживает и содействует ей троянский придворный ПАНДАР. Гомер представляет Пандара как почтенного и отважного вожака, у Чосера он довольно обаятелен – эдакий добрый дядюшка-посредник, но у Шекспира он получился нашептывающим льстецом, тошнотворно похотливым сводником и сутенером[127].

Калхас уговаривает Агамемнона потребовать возвращения дочери. В ту пору (по крайней мере, в версии Шекспира) греки держат в плену знатного троянского вельможу – Антенора, спасителя Менелая и первого греческого посольства, поэтому складывается обмен: Крессида на Антенора. Но Диомед влюбляется в Крессиду, а Крессида влюбляется в него. Троил узнает об этом предательстве и клянется отомстить Диомеду. Как ни странно – а Шекспирова пьеса считается одной из самых противоречивых и соблазнительно чудны́х во всем его каноне, – у Шекспира ни Троила, ни Крессиду не настигает обычный рок злосчастных возлюбленных. Пьеса завершается убийством Гектора и обращением Пандара к публике, в котором он оплакивает свою долю «сводника»[128] и завещает зрителю свои венерические недуги. Троила и Крессиду оставляют в живых, а их историю – без всякой развязки.

Эней, Ахилл, Аякс, Агамемнон – разбойные налеты

Среди многочисленных вылазок, предпринятых Ахиллом и его мирмидонянами, случилось нападение на Иду, мать-гору троянцев. Эней в основном держался в стороне от военных действий – пока на него и его стада не напал зверски Ахилл. Утрата скота и разорение пастбищ привели Энея и отца его Анхиза в Трою, где Эней и остался сражаться плечом к плечу со своими двоюродными братьями Гектором, Деифобом, Парисом и прочими вплоть до последних минут войны.

Аякс тоже внес свою лепту в грабежи и налеты[129]. Одна история рассказывает о его нападении на царство Фригия на юго-востоке Троады, откуда он забрал царскую дочь ТЕКМЕССУ, с которой у него сложились нежные и плодотворные отношения. Приводится и еще один трогательный случай: Аякс и Ахилл до того увлекаются настольной игрой, что не обращают внимания на подобравшийся к ним отряд троянцев[130]. И лишь вмешательство Афины спасает их от неминуемой гибели. В таких обстоятельствах бог или богиня приходят на выручку, напуская густой туман и тем самым помогая своим любимцам скрыться.

Одна из вылазок Ахилла, у которой оказались самые далекоидущие последствия, привела его в город-государство Лирнесс, что в Киликии, к югу от Троады. Там он убил царя и всех его сыновей, но пощадил дочь царской семьи по имени БРИСЕИДА. Она отправилась вместе с тем же караваном пленных, какой таскали за собой по всем провинциям Малой Азии разбойничавшие ахейцы, продолжая грабежи и пожоги. Агамемнон и его микенская когорта тоже не бездействовали: они сровняли с землей город Хрис и пленили среди прочих ХРИСЕИДУ, дочь ХРИСА, жреца в храме Аполлона[131].

Когда налетчики вернулись в ахейский лагерь, трофеи, добытые в разоренных городах, включая и людей, пересчитали и распределили между всеми. Агамемнону дали право присмотреть женщину, и он выбрал себе в личные рабыни Хрисеиду. Ахилл взял себе в награду Брисеиду. Остальные сокровища и прочих рабов – и мужчин, и женщин – раздали великим царям, царевичам и военачальникам, далее – их подчиненным и следом всем вплоть до рядовых бойцов, а те разбирали оставшееся жеребьевкой.

Ближе к концу девятого года ни с той, ни с другой стороны достигнуто не было ничего. Троянцам не удалось изгнать ахейцев, а ахейцы нисколько не приблизились к тому, чтобы вернуть Елену, – все осталось так, как было в тот первый день, когда в бою пал Протесилай.

Но все того и гляди изменится. Чуть тлевшая война вскоре займется огнем.

Хрисеида и Брисеида

Располагавшиеся поодаль от командирской ставки Агамемнона корабли и шатры мирмидонян стали для Брисеиды средоточием ее жизни. Оставаясь в собственности у Ахилла, она перемещалась по лагерю, оплакивая утрату всего и всех, кого знала и любила в Лирнессе. Патрокл, друг Ахилла и время от времени его любовник, относился к юной царевне с приязнью и теплом и делал все, что в его силах, чтобы утешить и порадовать ее.

– Ахиллу ты более чем люба, – говаривал он. – Когда все это закончится, он заберет тебя во Фтию – женой своей и царицей. Разве не хорошо тебе будет?

На что Брисеида лишь скорбно улыбалась и качала головой.

Между тем Агамемнон упивался плодами своих грабежей и налетов, выбрав себе в личные рабыни и прислужницы красавицу Хрисеиду.

Хрис, жрец Аполлона и отец Хрисеиды, оставил дымившиеся развалины родного города Хриса[132] и приплыл к греческому лагерю. У строго охраняемых ворот в палисаде он взмолился, чтобы его пропустили внутрь и дали поговорить с военачальниками. Стража отвела его в ставку к Агамемнону. Простершись перед троном, Хрис вцепился в колени Агамемнона – как полагалось, если просишь одолжения у властителя.

– Наш город назван в честь золота, что когда-то было нашим богатством. Верни мне мою дочь, великий Агамемнон, и все сокровища, какие есть у меня, будут твоими.

Агамемнон оттолкнул руки старика от себя.

– Все, что есть у тебя, мы вольны забрать когда пожелаем, – промолвил он. – А Хрисеида – моя. Законная добыча войны. Она меня услаждает и состарится у меня в услужении. У прялки днем, а ночью в постели моей.

Стража и прислуга захихикали. Хрис повесил голову и вновь обнял колени Агамемнона.

– Во имя милосердия, устрашающий царь…

– Хватит мне тут, старик! – Агамемнон пнул Хриса. – Твои сопли и слезы мне отвратительны. Убирайся немедля – или сам окажешься в плену.

Хриса собаками отогнали вдоль берега назад к его кораблю. Буйные дети военного лагеря бежали за ним и кидались камнями, насмехаясь над его горючей бедой. Там же на песке пал он на колени и воззвал к своему божественному заступнику.

– Аполлон Сминфей, повелитель мышей и людей! Златой бог лучников и авгуров. Если служение мое и преданность хоть сколько-нибудь радовали тебя, отомсти за меня сейчас этим жестоким данайцам. Насмехаясь над приверженным жрецом твоим, они насмехаются над тобой. Отомсти за меня – и отомстишь за свою честь. По стреле твоей за каждую мою слезу.

Аполлон услышал эту молитву и внял ей тут же. Ринулся он с Олимпа с полным колчаном чумных стрел за спиной. Сперва расстрелял ими животных – мулов, лошадей и псов, – а следом взялся за ахейских мужчин, женщин и детей[133]. Девять дней ядовитые стрелы дождем сыпались на корабли и по всему лагерю. Зараза в военном лагере наводит больше страха, чем пожар, нападение из засады или любая угроза вражеского штурма. Распространение хвори казалось неостановимым. Все больше и больше мертвых тел приходилось сжигать ахейцам. Повсюду царил смрад смерти.

На десятый день Ахилл, встревоженный разорением в рядах своих мирмидонских ратников и тем, до чего стремительно падает боевой дух и настрой во всем воинстве, призвал провидца Калхаса на сход всех ключевых военачальников – Агамемнона, Менелая, Одиссея, Диомеда, Идоменея, Нестора, Аякса и самого себя.

– Калхас, – сказал он, – ты одарен взором, проницающим непроглядные замыслы бессмертных и проявления Рока. Скажи, за что карают нас этим дождем погибели? Какого бога обидели мы и как можно это исправить?

Калхас сплел и расплел пальцы.

– Говори! – велел Ахилл.

Калхас опечаленно покачал головой.

– Хочешь сказать, что не ведаешь?

– Милый сын Пелея, ведаю я даже слишком отчетливо, – ответил Калхас, – но есть здесь такие, кто не пожелает услышать правду. Если скажу прямо, боюсь, это взбесит того, кому достанет власти убить меня за то, что я открыл свое знание.

– Любому, кто посмеет угрожать хоть единому серебряному волосу на твоей голове, сперва придется иметь дело со мной, – заявил Ахилл. – Клянусь в этом. Ты под моей защитой. Говори вольно.

От этих слов Калхас приободрился.

– Хорошо же, – молвил он. – Случившееся вполне ясно. Сияющий Аполлон ответил на молитвы слуги своего Хриса, чью дочь царь Агамемнон отказывается возвращать. Эта напасть – кара Аполлона за то, как мы обошлись с тем, кто дорог Аполлону. – Тут он нервно глянул на Агамемнона. – Не прося никакого выкупа, ты обязан вернуть Хрисеиду ее отцу, Царь людей. Когда совершишь это и принесешь жертвы Аполлону – лишь тогда хворь уйдет.

Агамемнон изумленно вытаращился.

– Что-что?

– Пока Хрисеида остается в твоей свите, болезнь продолжит бушевать.

– Всякий раз, когда я прошу тебя о пророчестве, – проговорил Агамемнон, постепенно заливаясь краской, – всякий клятый раз выходит сплошной мрак и ужас. Твои советы вечно сводятся к тому, чтоб я чем-нибудь пожертвовал – моей дочерью, моим золотом, моей свитой… Вечно я крайний. Никогда не какой-нибудь другой царь или царевич – всегда я. Почему я должен терять Хрисеиду? Она красивая, мудрая, сообразительная и сноровистая. Она мне дороже моей жены Клитемнестры в Микенах. Я ее заслужил. Она моя по праву. А ты, значит, осмеливаешься наказывать мне, чтоб я ее вернул за так? Без малейшей выгоды? Да тебя удавить надо за твою наглость.

– Ты в своем праве, владыка, – невозмутимо отозвался Калхас, – но ты, надо полагать, помнишь, что Ахилл только что пообещал за меня вступиться. Это, вероятно, тебе захочется обмозговать, прежде чем поднимать руку в гневе.

Ахилл встал перед Калхасом, скрестив на груди руки.

То, что верховный царь крепко не в духе, теперь уже стало зримо всем, однако ему достало инстинкта самосохранения, чтобы удержаться от физической стычки с человеком, который, как он понимал, одолеет его в любом виде рукопашного боя. Кроме того, в самом сердце своем понимал он и другое: Калхас, должно быть, прав. Он всегда прав. Однако сочетание вызывающего блеска в глазах Ахилла и осознания, что Хрисеиду придется отдать, оказалось для Агамемнона чрезмерным. Так принизить его не только при всех владыках и военачальниках у себя в войске, но и при их стражниках и штабных – несносное оскорбление гордости и достоинства. Весть об этом – несомненно, преувеличенная, чтобы выглядел он еще глупее и беспомощнее, – разлетится по всему лагерю быстрее лесного пожара, быстрее этой клятой хвори.

– Хорошо же, – произнес он наконец, надеясь, что прозвучало со сдержанным или даже скучающим великодушием. – Одиссей, возьми корабль и верни девушку отцу, но в возмещение пусть позволено мне будет взять себе в наложницы другую. Это по правде, верно?

Остальные согласно закивали.

– Справедливо, – сказал Менелай.

– Хорошо, – молвил Агамемнон. – Тогда выбираю я девушку, на какую глаз положил Ахилл, – Брисеиду, так ее звать, кажется?

– Ой нет, – произнес Ахилл. – Ни за что.

– Не я ли командующий ахейской армией? Почему это расставаться с сокровищами ради общего блага всегда приходится мне? Беру Брисеиду. Решено.

Ахилл взорвался яростью.

– Ах ты свиноглазый куль пьяного дерьма! – С этими словами он выхватил меч и выдал залп пенно-плевого бешенства прямиком Агамемнону в лицо. – Ах ты ублюдок беспородной сучки… Да как ты смеешь! Я приплыл за тобой куда ворон костей не носит, чтобы помочь вызволить твою невестку. Лично мне троянцы ничего плохого не сделали, но и сам я, и мирмидоняне мои ежедневно рискуем жизнью ради тебя и твоего брата. Когда я последний раз видел тебя в доспехах, идущим на смерть? Тебя надо прикончить – как подлого, жалкого, смрадного, трусливого пса.

И Ахилл действительно нанес бы Агамемнону смертельный удар, не сходя с места, не прозвучи из глубин в нем самом голос Афины:

– Ради меня, Ахилл, и ради Царицы небес, любящей равно и тебя, и Агамемнона, убери меч! Поверь, настанет день, когда обретешь ты славу, какой не доставалось никому прежде, но сейчас наберись отваги отступиться.

Ахилл глубоко вздохнул и сунул меч в ножны. Тихо, а потому с еще более устрашающей силой произнес он:

– Возьмешь у меня Брисеиду – и не видать ни тебе, ни армиям союза ни Ахилла, ни мирмидонян его.

Для Агамемнона же никакой внутренний голос божественного спокойствия и разума не прозвучал.

– Плыви себе прочь, мальчишка! – заорал он. – Обойдемся без твоих чар, чванства и помпы. Не нужен ты нам со своими мирмидонянами. Ты, может, и золото, а мы сирая-убогая бронза, но спроси у любого воина, из какого металла они предпочтут себе меч или наконечник копья – из благородного золота или из бронзы. Катись отсюда и предоставь воевать настоящим мужчинам.

Не успел распаленный Ахилл ответить, как выступил вперед Нестор, вскинув руки.

– Прошу вас, прошу вас, прошу! – заговорил он. – Послушай вас сейчас Приам с Гектором, они б хохотали, радуясь и торжествуя! Они бы смеялись и ликовали! Ибо если двое величайших мужей наших войск вцепляются друг другу в глотки, это погибель всему благородному делу, какое мы поклялись совершить. Послушайте меня, я видал в этом мире больше лет, чем оба вы, взятые вместе. Я воевал с дикими кентаврами в горах вместе с Пирифоем и Тесеем. Я участвовал в охоте на неукротимого Калидонского вепря и в походе за Золотым руном в Колхиду, бок о бок с каждым героем, о каких вам доводилось знавать[134]. Поверьте мне, когда говорю вам: подобные междоусобицы – угроза для нас пострашнее даже мора, насланного Владыкой Аполлоном. Агамемнон, великий властитель! Выкажи силу и мудрость. Отступись от Хрисеиды…

– Разве не сказал я уже, что отступлюсь?

– …и согласись не искать ей замены ценой Ахилловой добычи. Ахилл, пади на колени пред своим военачальником. Царственный и божественный скипетр в руках его сообщает нам, что Агамемнон есть наш царь царей, помазанник Зевса[135]. Признай его. Если обниметесь, не проиграть нам.

– Да-да, все это мило, – произнес Агамемнон, опередив Ахилла, – но этот избалованный паскудник восстал против меня. Считает, что это он у нас ключ, каким отопрем Трою и освободим Елену. Войско должно внятно понимать, кто тут командует. Обойдемся без него и его капризных истерик.

– Вот и обходúтесь! – вскричал Ахилл. – Слушай, что провозглашу я, презренная ты лепеха из Тифонова зада. С этого мига объявляю себя вне твоей войны. Самим богам не убедить меня даже пальцем шевельнуть, чтоб вернуть твоему брату драгоценную его жену из Трои. Она мне никто – а ты, царь свиней, даже меньше того. Наступит день, когда приползешь ко мне на коленях, рыдая, слизь ты предательская, и взмолишься, чтоб я воевал за тебя. И когда наступит тот день, я посмеюсь тебе в лицо.

Ахилл вышел вон с высоко поднятой головой. На собрание пала тишина. Агамемнон резко и презрительно фыркнул.

– Вот и прекрасно, что мы от него избавились. К делу.

Хрисеиду забрали, и Одиссей препроводил ее в родной город Хрис к отцу на корабле, груженном быками, коровами и овцами – для жертвоприношения, как велел Калхас. Следом Агамемнон призвал своих глашатаев ТАЛФИБИЯ и ЭВРИБАТА.

– Отправляйтесь в ставку к царевичу Ахиллу и велите ему отдать вам Брисеиду. Сообщите ему, что если откажется, я приду и заберу ее сам.

Глашатаи поклонились и подались, икая от страха, вдоль берега туда, где вытащены были на берег мирмидонские корабли. Перед ними виднелись шатры и хижины Ахилла и его присных.

Ахилл принял их почти тепло.

– Заходите, заходите. Я знаю, кто вы. Не страшитесь. С вами у меня нет раздора. Патрокл, веди Брисеиду. Выпьете со мною вина, любезные мужи?

Те расплылись в улыбках облегчения. Когда Ахиллу того хотелось, он умел ослепить ненатужным обаянием.

Патрокл отыскал Брисеиду и объявил ей ее судьбу. Она поникла головой.

– Прости, царевна, – сказал Патрокл. – Чему быть, того не миновать. Не по доброй воле отпускает он тебя. Поглядим, как можно будет тебя вернуть. Он станет по тебе скучать. И я стану.

Патрокл смотрел, как Талфибий и Эврибат уводят Брисеиду в ставку Агамемнона.

Едва глашатаи удалились, Ахилл стряхнул личину спокойного безразличия. Не сообщая Патроклу о своих планах, он вдруг вышел из шатра. А снаружи бросился бежать, летя над мокрым песком вдоль череды кораблей, перескакивая через швартовочные канаты один за другим совсей ошеломительной прытью и ловкостью, на какие среди смертных был способен лишь он один. И не останавливался, пока не добрался до пустынной части берега, где пал на колени и воззвал к волнам.

– Мать, приди ко мне! Помоги своему несчастному сыну!

Всплеск, вспышка – и вот уж Фетида ступила из волн и бросилась обнимать своего возлюбленного мальчика.

Материнство давалось Фетиде тяжко. Знание о том, что она живет вечно, а ее сын – лишь краткую вспышку смертного времени, мучило ее непрестанно. Видеть, до чего он несчастен, и потому быть несчастной самой – переживание, от какого ей не укрыться. Сострадание бессмертным не очень-то свойственно, однако стоит ему случиться, оно явлено как боль.

– Что стряслось, Ахилл, любовь моя?

И полилось: муки и боль, ярость от несправедливости, предательства, оскорбления и злоупотребления. Если Фетиде и подумалось, что он раздувает из мухи слона, виду она не подала. По-матерински. Видела лишь горе его и отчаяние.

– Возмутительно, подло, чудовищно, – бормотала она, гладя его по золотым локонам. – Но что я могу поделать?

– За Зевсом перед тобой числится должок, – проговорил Ахилл. – Иди к нему. Скажи, пусть нашлет троянцев ордою, пусть навалятся на ахейский лагерь, пусть убивают – и убивают без жалости. Хочу, чтоб ахейское войско прижали к их кораблям, как загнанную скотину. И как загнанную скотину порубили. Пусть Агамемнон увидит, какая беда приходит, когда он оскорбляет Ахилла. Пусть греки всё потеряют. Хочу, чтоб присмирели они. Хочу, чтоб сломались. Чтоб пали в пыль. Как смеет он забирать у меня Брисеиду? Как смеет он? Как смеет? Пусть воинство Греции загонят в море. Пусть корабли их охватит пламя, и я возликую. Пусть приползет ко мне, пусть скулит и рыдает, моля о прощении, и я плюну ему в бороду.

Сон Агамемнона

Фетида остужала пылающий лоб сына, пела ему, а затем оставила его одного, убедившись, что он себе не навредит. Сама же отправилась на Олимп – искать помощи Зевса[136]: пала пред его троном и, моля, обняла колени Царя богов. Он выслушал ее. Любил Зевс Фетиду и желал пойти ей навстречу, поскольку, как справедливо заметил Ахилл, водился за Владыкой долг[137]. Но боялся Зевс и гнева супруги своей Геры.

– Она так и не простила Париса за то, что отдал яблоко Афродите. Сама знаешь, как ненавидит Гера Трою и всех троянцев. Если отдам я им победу над греками, даже чтобы потрафить Ахиллу, прижать Агамемнона и приблизить троянский триумф, я не доживу до конца этой повести.