Лео попятился. Возможно, под слоем грязи и засаленных лохмотьев и скрывалось тело настоящей женщины, но в это сложно было поверить.

– Хватит, – процедил он. – Ведешь себя как шлюха. Ты девушка Карима.

– Я не его девушка.

– Ну, он считает иначе. В любом случае меня это не касается.

– Однако ты увидел банку и пришел.

Лео снова махнул лопатой.

– Я пришел из-за этих чертовых лисиц.

В полумраке лицо девушки осветила лукавая гримаса.

– Ну да. Но мне почему-то кажется, что ты не прочь меня трахнуть. Все-таки даже рабу, мечтающему о своей возлюбленной, иногда надо расслабиться.

Лео схватил ее за воротник.

– Ты совсем дура, что ли? Хочешь втянуть меня в неприятности?

Лицо девушки было перепачкано грязью, от одежды несло гнилым сеном. Все в ней казалось варварским, примитивным и неуместным – о том же он подумал и в первую их встречу в конюшне, когда она стояла, раздвинув ноги и опершись на стенку кормушки, а Карим имел ее сзади.

– Держись от меня подальше, ясно? – Лео оттолкнул ее. Девушка упала на землю и вскрикнула от боли. – Чертова психопатка!

Ничего не ответив, она ощупала поцарапанное колено и перевела взгляд на Американца. Провела пальцем по ранке, продемонстрировала ему окровавленный палец и с довольным видом сунула его в рот. – Будь паинькой, и я позволю полизать себя, а Карим будет на нас смотреть, – усмехнулась она. – Только сначала придется его усмирить… связать, например…

Лео молча сплюнул на землю и отвернулся. На западе плотной стеной сгрудились черные тучи. Вдруг, разрезав небо на две части, сверкнула молния.





Американец насыпáл лошадям овес, когда Карим вырос у него за спиной, держа в руках разодранную тушку курицы.

– Еще одна, – сказал он. – Эти гребаные лисы у меня уже в печенках сидят.

Лео посмотрел на болтавшееся в руках египтянина тельце, поднял граблями охапку овса и бросил ее в стойло своего любимчика – малыша-альбиноса по кличке Бальбоа.

– Я сегодня ходил в грот, – сообщил он.

– И что, поймал хоть одну?

Лео покачал головой.

– Даже следов не нашел.

– Точно?

– Точно.

– Вот черт.

– Они явно поменяли нору.

Шорох колосьев привлек внимание малыша Бальбоа. Он был весь белый, только между глаз чернело пятиугольное пятно. Лео нравилось наблюдать, как тот жует, при этом пятно вытягивалось и походило на равнобедренный треугольник.

– Где ты оставил Али?

– Он ждет тебя в грузовике, – ответил Карим. – Проголодался, должно быть, после сегодняшнего шоу. – Он поднес курицу поближе к глазам. – Мы ее даже зажарить не можем, – посетовал он, внимательно ее разглядывая. – Если только бульон сварить. Да, для бульона сгодится.

– Значит, сварим бульон, – согласился Лео.

– Тогда иди за Али, а я пока поставлю кастрюлю на огонь. – Карим двинулся было прочь, но затем вернулся. – Скажи-ка… ты сегодня около пещеры девку не видел?

Лео замялся. Надо было вмиг принять решение, и он выбрал молчание.

– Нет, не видел.

– Отлично. Тогда до скорого.

– Карим?

– Что еще?

– Давно тебе хотел сказать, что она не в моем вкусе.

Бальбоа принялся жевать, пятно между его глазами задвигалось, а во взгляде проступила признательность.

Карим рассмеялся.

– Тем лучше, – сказал он, сжав курицу так, что кишки вывалились на пол. – Значит, у нас с тобой не будет проблем.



* * *

Первые несколько лет ему удавалось вести учет происходящего на свалке. С самого начала он решил, что стоит неукоснительно придерживаться точных цифр. Он был уверен, что однажды к его версии событий прислушаются, если он сможет без запинки назвать количество закопанных им трупов. А также место и дату захоронения.

Вскоре стало ясно, что мысленный учет тел (во избежание неприятностей он решил полагаться только на память и не оставлять никаких письменных свидетельств) – весьма полезное занятие: оно давало ему силы жить дальше и спасало от скуки и отчаяния. Жить, чтобы помнить, помнить, чтобы жить.

Еще одна причина побуждала его составлять этот список. Осознание, что у человека, которого он хоронил, были лицо, руки, ноги – пусть и далеко не в самом лучшем виде – и благодаря Лео они не исчезнут бесследно, давало чувство принадлежности к миру живых.

Желая упорядочить хаотичную картографию своих воспоминаний, он стал присваивать жертвам имена индейцев, чьи приключения так увлекали его в детстве. В результате среди примерно сорока закопанных Лео трупов оказались легендарные представители коренного американского населения: Сидящий Бык, Красное Облако, Неистовый Конь, Джеронимо, Вождь Джозеф, Белый Медведь, Кочис, Дождь-в-Лицо. Когда имена индейцев закончились, он перешел на любимых певцов, затем – на легендарных игроков НБА и американских президентов.

Однажды, в середине третьего года, им привезли тело женщины. Несколько месяцев он подыскивал ей подходящее имя и, наконец, назвал Донной в честь Донны Людвиг, одноклассницы Ричи Валенса, которой тот в 1958 году посвятил песню, впоследствии вошедшую в альбом La bamba. Знания, полученные в прежней жизни, оказались очень кстати.

Какое-то время спустя Карим нарушил протокол, запрещавший говорить о трупах, и выговорил Американцу, что площадь свалки чрезмерно разрослась, ему следовало придерживаться более четких границ.

– Тогда получится братская могила, – запротестовал Лео.

Египтянин посмотрел на него так, словно тот выругался.

– Тебе-то какая разница? Ты их закапываешь, и всё.

Из дальнейших слов Карима Лео понял, что чем ближе друг к другу захоронены тела, тем быстрее в случае необходимости клан сможет выкопать останки и лишить возможное следствие недвусмысленных улик. Новое распоряжение Карима несколько месяцев подпитывало его надежду: получается, кто-то мог выйти на его след. Однако время шло, ничего не происходило, и вскоре его взгляд потерпевшего кораблекрушение перестал устремляться к горизонту.

Это стало прелюдией к краху.

В конце шестого года и правда что-то изменилось. Американец вдруг впал в затяжную депрессию, заставившую его усомниться в полезности учета. Вполне вероятно, что ни один следователь никогда не узнает, что творится на ферме. И все равно, бывало, по ночам он рылся в куче ненужной информации, накопившейся в голове за это время. В минуты глухого отчаяния он называл себя фантазером, жертвой кораблекрушения, безумцем, копающим ямы для призраков.



* * *

Ему разрешили переписку с женой. Лео сочинял письмо, показывал Кариму, тот или оставлял его без изменений, или просил убрать подробности, которые могли вывести на ферму, после чего передавал конверт одному из головорезов Кирпича, и он уже организовывал доставку за океан.

Когда письмо попадало в место назначения, жена писала ответ и отправляла его на адрес Пинуччи, оттуда запечатанный конверт забирал прихвостень Кирпича и доставлял на ферму, где Карим проверял, соответствует ли содержание эмоциональному состоянию пленника. Американец сосредоточенно читал послание, стараясь запечатлеть в памяти не только слова, но и особенности почерка, цвет выбранной Мией бумаги, после чего Карим рвал письмо на мелкие клочки, и Лео сам не свой возвращался к себе в вагончик, готовый начать все сначала.

Такой процесс коммуникации занимал много времени, и зачастую ответы Мии на его лихорадочные расспросы о ней, Винни и кузене Энтони приходили в шахматном порядке. Вскоре первоначальное упоение новой возможностью притупилось, и он обнаружил, что этот эпистолярный диалог с женой только обостряет его депрессию.

Настоящей пыткой были бессонные ночи, когда он пытался слово в слово восстановить последнее письмо от жены или же размышлял, почему она выбрала именно эту бумагу, а не другую, в каком магазине она ее купила, говорила ли там с кем-нибудь и не был ли этим кем-нибудь привлекательный продавец, бросавший на его жену пламенные взгляды и потом самым пошлым образом старавшийся с ней сблизиться.

Каждый эпизод его прошлой жизни вызывал в памяти запах Мии, ее голос, звуки Норт-Энда, легкий шорох дождя по крыше автомобиля ранним утром, запах травы, только что скошенной садовниками в Бушнелл-парке, хмурые лица его коллег – а потом вдруг воспоминания смешивались с фантазиями. Он чувствовал запах Мии на коже другого мужчины, который – пока она сидела в гостиной (в их гостиной!) и писала письмо, чтобы утешить бедного муженька, застрявшего на другом краю света, – выходил на прогулку с Винсентом и учил его названиям цветов и деревьев, животных и звезд, именам президентов и коренных индейцев.

Он чувствовал, что теряет рассудок. Самые незначительные мысли впивались шипами в сердце и увеличивались в размерах, пока не вырастали в целые алебарды, которые разрывали его душу на части. Но чем глубже он погружался в это безумие, тем больше жаждал получить новое письмо, грозящее свести его с ума.

Он зажег лампочку рядом с койкой. Гора немытой посуды в кухне подчеркивала общее запустение, царившее в вагончике. Ночью периметр его существования сужался до этих жалких девяти квадратных метров. Но теснота одновременно и успокаивала. Его угнетали бескрайние пространства, начинавшиеся за дверью.

Лео поднялся и выглянул в окно. Над свалкой стоял легкий, напитанный влагой туман. Он попробовал представить, как разлагаются трупы. Он больше не гадал, когда привезут следующего кандидата на захоронение, но в душе надеялся, что скоро: это позволило бы ему ночью отвлечься на работу, а утро потратить на сон.

К последнему письму Миа приложила их с Винсентом фотографию, где они стоят, обнявшись и улыбаясь, а позади них виднеется берег реки Коннектикут. Вечером Карим показал ему этот снимок, и Лео с неизменно щемящим чувством всматривался в нее до тех пор, пока с удивлением не обнаружил, что больше не узнаёт изображенных на ней людей. Спавший у него на животе младенец за семь лет превратился в полноватого смуглого мальчишку, а его жена – в роскошную женщину, на которой время оставило чарующий отпечаток зрелости.

Фотография пробудила в Американце желание рискнуть, поэтому, когда Карим собрался порвать ее у него на глазах, он нашел в себе смелость попросить не делать этого.

– Ты знаешь правила, – сказал египтянин. – Я не могу.

– Какой в этом смысл? – не отступал Лео. Ему была важна не столько сама фотография, сколько взгляд жены и сына, который он хотел спрятать от всего мира, вознамеривавшегося его отнять. – Что изменится, если я заберу фото?

– Не знаю, в чем смысл этого правила, но мне так велели.

– А если ты сохранишь ее для меня? И потом будешь показывать из своих рук.

Карим отвернулся. Холодное дыхание сомнения незаметно проникало в его сознание раба. Больше всего на свете Американца печалило то, что его жизнь напоминала раскачивающуюся на ветру ветку, которая зависела от прихотей других людей, причем в ином, менее испорченном, мире они бы даже не имели права голоса по такому важному вопросу.

– Почему ты не напишешь жене, чтобы она в каждое письмо вкладывала по фотографии? – предложил ему египтянин, разрывая карточку на неровные полоски до тех пор, пока лица Мии и Винсента не превратились в кучку бесформенных фрагментов мозаики. – Тогда я бы показывал их тебе, как сегодня…

По пути к вагончику Лео понял, что не переживет еще один такой удар. Он знал, что не устоит перед соблазном и каждую ночь будет восстанавливать в памяти эту фотографию, а также все те, которые получит в будущем.

Лишь полный отказ от воспоминаний мог помочь ему сохранить рассудок. Так как слова и образы – а значит, и люди – являлись по первому его зову, лучше было о них больше не вспоминать. То же относилось к его трупам. Никто не станет их искать и не спросит у него, где именно они зарыты. Да и какой следователь поверит его словам?

К тому же за все эти годы он уже стал сообщником. Каждый месяц Кирпич переводил на счет Мии деньги, и она оплачивала ими аренду квартиры. Пинучча через весь город возила для него запечатанные конверты, передавала их в заботливые руки местного мафиозо, и ни в одном не было и намека на принуждение. За семь лет никто его и пальцем не тронул, ни разу не связал. Карим всегда был добр к нему. Мог ли он сказать со всей уверенностью, что оказался там не по своей воле и что это был не его выбор? Может, он всегда хотел состоять в клане?

Часы показывали пять утра. Солнце поднималось из-за неподвижных ветряков, возвышавшихся на холме напротив фермы. Лео засы́пал кофе в кофеварку и включил плитку. Где-то залаяла собака, вскоре к ней присоединились псы со всей округи.

Он должен забыть имена мертвецов и их лица.

Он должен забыть Мию и Винни. Никакой другой жизни за пределами фермы для него не существовало. Его жизнь – или то, что от нее осталось, – была здесь, на кладбище, хранителем которого он являлся.

Около восьми утра он присоединился к Кариму, тот у конюшни насыпал корм Али.

– Сегодня везу его на конкурс, – сообщил египтянин. – Босс решил его продать, поэтому надо показать товар лицом. Меня не будет несколько часов.

Американец подошел поближе и погладил черную гриву с кармазинным отливом.

– Не знаю, – пробормотал он. – По-моему, это неправильное решение.

– Лучше не привязываться к животным. Они или умирают, или их продают.

Али зарылся мордой в кучу овса и не обращал внимания на чужие разговоры. Поэтому Лео и нравились лошади. Даже свинья чувствовала, что ее ведут на бойню, и только лошадь могла плевать на все в своем безупречном стиле.

– Хорошо, – кивнул Американец. – Я тут обо всем позабочусь.

Пока египтянин тащил жеребца за поводья, Лео набрался смелости, чтобы сообщить о своем решении. – Карим!

Тот остановился.

– Что такое?

– Я не хочу читать эти письма и больше никогда ни одного не напишу.

Карим непонимающе посмотрел на него.

– Ты уверен?

– Уверен, – ответил Американец. – Больше никогда.



* * *

Он еще раз с силой толкнул бедрами девушку, которая, постанывая как раненая сука, стояла на четвереньках задом кверху, с раздвинутыми ногами и задранной юбкой. К ее волосам присохли грязь и соломинки. При каждом движении, в такт испытываемому наслаждению, ее покрытые цыпками руки сжимали пучки сухой травы, на которой она устроилась. Лео продолжал двигаться, стиснув ее обвислую грудь, показавшуюся из-под кофты.

Когда дело было сделано, он натянул штаны, застегнул их и закурил. По обыкновению его сразу начинало глодать чувство вины: как он мог опуститься до такой девки? Снаружи кони ржали в своих стойлах. В полумраке девушка лежала голым животом на колосьях овса. Солнечный луч, проникнув через щель, падал на деревянные доски и освещал ее тощие бедра. – Вставай, – приказал Лео. – Убирайся, обойдешь дом сзади.

Девушка не ответила. Стоя на четвереньках, она на ощупь нашарила между двумя цилиндрическими связками сена свои трусы. Надев их, оправила юбку и поднялась.

– Дай мне сигарету, – сказала она с привычной усмешкой на лице.

– Я же сказал: убирайся.

– Сначала дай сигарету.

Лео вытащил пачку из нагрудного кармана и бросил девушке.

– Обойдешь дом сзади, – повторил он.

– Но это же огромный крюк.

– Мне плевать, делай, как говорю.

Девушка выдавила из себя презрительную ухмылку и вернула пачку.

– Он меня не увидит с такого расстояния, – сказала она. – У тебя паранойя, ты в курсе?

Лео подошел к щели в стене и посмотрел на улицу. Вдалеке он увидел свой вагончик, потом силуэт дома, где сейчас отдыхал Карим; прикинул на глаз расстояние. Глинистая почва под деревянным сеновалом была испещрена извилистыми трещинами, в которых колония несметных сверчков исполняла саундтрек послеобеденного часа. От сорняков волнами поднимался нестерпимый жар. Если ему отсюда все видно, то египтянину и подавно.

Секс с дочерью местного земледельца был для Лео одним из способов постепенно отдалиться от мира. Его больше не отталкивали ни исходящий от нее тяжелый запах, ни покрывавшая ее тело грязь, но одна мысль о том, чтобы трахать ее, глядя в глаза, была до того нестерпимой, что вызывала тошноту. Однажды девчонка попыталась поцеловать его (или это было больше похоже на укус?) – в ответ Лео ударил ее наотмашь, так что у нее из носа пошла кровь. С момента, как он начал с ней сношаться, он будто бы заразился от нее нечистоплотностью: перестал следить за собой, волосы и борода росли как им вздумается, личная гигиена свелась до минимума, он все реже носил чистую одежду и вскоре потерял всякое сходство с тем мужчиной, каким когда-то был, окончательно превратившись в узника.

Чем активнее он сношался с девушкой, тем прочнее становилась его связь с фермой и ее обитателями, наблюдавшими за их совокуплением животными, даже с соломой, на которой они спаривались. Эти тайные встречи приближали кульминацию его душевного разложения: он решил слиться с землей, стать одним из трупов в ее утробе.

Американец посмотрел на девушку. Она курила как новичок, скрючившись над сигаретой и кривя губы, как старая брюзга. В темноте она выглядела гораздо старше своих двадцати пяти лет.

– Просто сделай это, и всё! – Лео лягнул ее. Вместо того чтобы отшатнуться, она с ухмылкой подставила свое тело под удар сапога.

Лео ненавидел ее всем своим существом. В глубине души он понимал, что от такой девушки можно ждать только неприятностей, но именно их он и искал. И это вонючее создание с гнилыми зубами было первым за последние годы реальным предлогом для смерти.



* * *

Выйдя на улицу, он свистнул. Грендайзер – немецкая овчарка с тупым взглядом – выбежал из конюшни и потрусил за ним.

Они прошли мимо огорода, где кусты помидоров гнили на солнцепеке, и направились к реке. Грендайзер угадал направление и бросился со всех ног в сторону долины. Постепенно ослепительный солнечный свет рассеялся, уступив полумраку подлеска. Показались сказочного вида прогалины, поросшие мхом. Из лощины пахнуло сыростью и холодом.

На берегу реки высился торфяной холмик – Лео частенько на него взбирался, чтобы полюбоваться холмами на другой стороне долины. Американец устроился на верхушке и устремил взгляд на видневшийся в отдалении призрачный городок Апиче. Со временем он разобрался, как работает здешний странный природный феномен.

Именно в этой точке северный ветер менял направление, сталкивался с выступающим на западе гребнем, отражался рикошетом и устремлялся в другую, совершенно непредсказуемую сторону, после чего рассеивался и стихал. Лео чудилось, что благодаря движению веток, листьев и травы можно разглядеть воздушный поток, который бьется меж двух образующих долину склонов, будто муха в банке. Он видел, как тот дует в одном направлении, а потом, спустя несколько минут или дней, вдруг сворачивает, чтобы выместить свою ярость где-то еще, и оставляет долину во власти угрюмого оцепенения. Он меж тем продолжал наблюдать за рекой со своего торфяного холмика. Когда муха вырывалась из банки, начинались дожди или устанавливалась хорошая погода.

Американец взглянул на Грендайзера. Пес рычал на стальную решетку, которая закрывала вход в туннель, проделанный в скале. За решеткой томились взаперти несколько умирающих лисиц, молча терпевших этот унизительный лай и разлетавшиеся во все стороны слюни – так заявляла о себе проснувшаяся в овчарке жажда крови.

Лео сполз по склону, ухватил Грендайзера за ошейник, привязал к дереву и шлепнул по боку, чтобы тот унялся. Из кучи металлолома, сваленной за скалистым выступом, он вытащил лопату и уложил ее на тележку, потом бросил взгляд на лисиц. Американец заранее перегородил лаз доской, чтобы они не ушли вглубь и оставались в поле зрения. В углу этой клетки лежал недавно умерший лисенок, у него был рыжий мех, только на голове и хвосте виднелись темные пятна. Казалось, будто он спит.

Лео принялся копать. Он недавно закапывал здесь других лисиц, и земля была еще рыхлой, поэтому не приходилось долго искать место, куда воткнуть лопату, надавить и нащупать верное направление. Через десять минут была готова образцовая яма.

Он вытащил из кармана ключ и направился к клетке. Лисица покрупнее подошла обнюхать его руки, но отшатнулась, когда он тихо выругался. Еще одна ткнулась высохшей мордой в решетку, из последних сил стремясь на волю, остальные в углу бились в предсмертной агонии. Лео отпер ключом засов, отодвинул решетку, уложил трупик лисенка на тележку и закрыл клетку.

Толкая перед собой тележку, он подошел к яме, сбросил в нее тельце и стал закидывать его землей. На миг он засомневался. Удивительно, что даже перед лицом мучительной смерти лисы не нападали друг на друга. В аналогичных условиях люди или собаки не стали бы думать дважды. Почему? В них говорит совесть? Или они лишены инстинкта поедать себе подобных?

Американец их ненавидел. Ненавидел, даже когда они были при последнем издыхании.

Он решил, что не имеет смысла тратить силы на одного глупого лисенка, и бросил лопату на груду металлолома. Озадаченный Грендайзер умолк и, словно почувствовав, что будет дальше, ощетинился и начал рваться с поводка. Лео подошел к дереву, отвязал пса и отвел его к дальнему краю ямы. Овчарка почуяла запах крови и принялась возбужденно рыть лапами землю. Встав на краю ямы, Американец отпустил поводок, и его верный друг, опьяненный жаждой крови, набросился на трупик лисенка.





Возвращаясь в вагончик, он услышал вдалеке рев мотора – машина огибала холм, нарушая царящую в округе тишину.

Джип с затемненными стеклами проехал мимо неухоженных тутовых деревьев и поравнялся с ним.

– Привет, америкос, – сказал носатый, высунувшись из окна. – Ходил к реке, чтобы свести счеты с этими сволочами, а? – Он бросил довольный взгляд на овчарку. – Молодец, трудишься в поте лица…

Лео кивнул и заглянул в салон: глухонемой курил за рулем.

– Непривычно вас видеть в такой час. Случилось что? – Ничего особенного, не волнуйся. У нас для тебя посылка… – Он кивнул на заднее сиденье. – Только она еще не готова.

Лео вздрогнул.

– В каком смысле? – растерялся он.

Носатый рассмеялся, нажал кнопку на приборной панели, и заднее окошко опустилось.

– По-моему, представлять вас не нужно. Или я ошибаюсь?

Американец смотрел на пассажира и не узнавал его. Может, виноваты были потухший взгляд и испуганный вид этого человека. За все время плена ему ни разу не приходилось смотреть в глаза жертвы до того, как она становилась очередным телом для захоронения. А потом его как громом поразило.

– Помнишь сына Человека-паука? – спросил носатый, обернувшись.

И пассажир еле слышно прошептал:

– Привет, Лео.

Меня зовут Эдуардо


Они будут следить за снами и наказывать за них.

Жан Кокто



Я родился в одной из желтых малоэтажек в глубине улицы. Не лучшее место для ребенка, прямо скажем. Были там и перебивавшиеся случайными заработками нищие, и путаны, оставшиеся без работы после отъезда американских военнослужащих, и бедняки всех мастей, которые целыми днями только и делали, что прохлаждались, распахнув двери и слушая радио. Время от времени кому-то везло, и он открывал колбасную лавку или бар или же переезжал, но куда бы он ни подался, все воспринимали его как выходца из желтых малоэтажек.

Так и со мной. Я уже давно там не живу, но люди до сих пор называют меня «Эдуардо из желтых малоэтажек», если узнают на улице.

Пока у отца не обнаружили глаукому на правом глазу, он работал машинистом на железной дороге в Валле-Каудина. Просыпался каждый день в четыре утра, бежал на станцию, заводил электромотрису и дожидался рабочих, направлявшихся в Беневенто. На поезде в пять пятьдесят в среднем ехало восемь пассажиров. То же было и с вечерним поездом в восемнадцать ноль одну. Каждый день он ездил туда-обратно по маршруту Беневенто – Неаполь. Если кто-то из утренней восьмерки не являлся, он притворялся, будто чинит поломку, и ждал до тех пор, пока кто-нибудь не начинал качать права. Как можно бросить товарища на платформе в пять пятьдесят утра, повторял дон Джеппино, это же не по-христиански. И что он получил за все эти годы? Ничего, даже спасибо не сказали.

Однажды он уснул в районе Канчелло, и поезд сошел с рельсов. Ничего страшного не случилось, только осталось несколько вмятин на составе, но техник из железнодорожной компании заметил бутылку водки и заподозрил неладное. Отец яростно защищался. Алкоголь тут ни при чем, настаивал он, просто уснул, и всё.

К счастью, техник тоже родился в одной из желтых малоэтажек. Он пустился в расспросы о старых друзьях – а этот чем занимается? а такой-то где теперь живет? – и дону Джеппино пришлось сказать правду: кто не умер и не загремел в тюрьму, ничем особым не отличился, кто-то открыл колбасную лавку, кто-то – бар, большинство разъехалось. В финальном отчете техника про водку не было ни слова.

Однако после того случая пассажиры взяли моду перемывать ему косточки прямо по дороге, до отца долетали обрывки их разговоров, от которых он впадал в уныние: его называли горемыкой и алкоголиком, кто-то выдумал, что по ночам он устраивает подпольное казино в поезде. В этих словах не было ни капли правды, но сплетников не остановишь и пушками.

– Разве из обитателей желтых малоэтажек может выйти что-то путное? – злословили они.

Его уволили.





Вскоре я подобрал пятнистого кота. Не помню, какого он был цвета, но точно пятнистый. Я не мог принести его домой: отец задал бы мне трепку. Мы жили в одной из тех квартир со сниженной арендной платой, которые курия выделяла неимущим семьям. Если бы священники обнаружили кота, нас могли вышвырнуть на улицу. Поэтому я спрятал его на крыше. Тем вечером я отнес ему немного молока и, улегшись в кровать, мог думать только о его голодных глазках и жалобном мяуканье. Как вспомню об этом, так сразу мурашки по коже.

На следующий день я пошел в школу и все утро ломал голову, как его прокормить, а мои одноклассники только и знали, что болтать всякие глупости.

– Как его зовут? Почему ты до сих пор не придумал коту имя?

– Да при чем тут имя! – злился я. – Еда – вот настоящая проблема!

По дороге домой у меня все внутри сжималось от тревоги. Я открыл дверь, и как вы думаете, кто уплетал бифштекс, купленный мамой на ужин? Да-да, пятнистый кот. У меня потемнело в глазах от бешенства. Я схватил его за шкирку, вышел на террасу и, даже не дав ему выплюнуть мясо, сбросил с пятого этажа. «Мяуууу», – вопил в полете мерзкий предатель. Очень странное ощущение, когда бросаешь с такой высоты живое существо. Вниз я даже не взглянул. Вернулся в кухню, ополоснул то, что осталось от бифштекса, и убрал в промасленную бумагу.

В эту секунду дверь открылась, и вошла моя мать. Она сразу догадалась развернуть бумагу и увидела изуродованный бифштекс. Я не мог придумать ни одного более или менее правдоподобного ответа на вопрос, что случилось, поэтому просто молча смотрел на нее. Она повторила вопрос. И еще раз. И тогда я, не сходя с места, разыграл совершенно безумную пантомиму, монолог без единого слова, который и по сей день считаю шедевром актерского искусства. Я задержал дыхание и не дышал до тех пор, пока не покраснел, как помидор сорта «сан-марцано», затем бросился к ее ногам и разрыдался, как младенец. Любой, кто знал мою мать, сказал бы, что за этим последует хорошая порка, но вместо этого она прижала меня к себе, погладила по голове и сказала, что ей очень жаль. Она заплакала, будучи уверенной, что я от голода набросился на сырое мясо. Тем вечером дон Джеппино вернулся из бара, мы вместе поужинали бифштексом, и я помню, что мама положила себе надкушенную часть.

Я знаю, о чем ты думаешь. Что я повел себя как негодяй. Не буду спорить, но это был перст судьбы. Благодаря тому низкому поступку я понял, что должен сделать в жизни. Глядя на мою мать, жующую кусок мяса, до того побывавший в кошачьих зубах, я решил, что никогда не буду бедным.





Когда мне было двадцать лет, мой брат Марчеллино с болезнью почек попал в больницу Аскалези. Это был очень странный период, потому что там же в то же время уже больше месяца лежал дон Джеппино. Одному предстояло удалить почку, другого ожидала очередная операция на глазах. Я хорошо помню, как отрабатывал по две ночные смены за раз. Одну на втором этаже в палате у брата, другую у отца на третьем. Меня знала вся больница, я был любимчиком медсестер.

Я начинал с Марчеллино, который обладал спокойным нравом и любил поболтать. Около полуночи я на цыпочках выбирался из его палаты и поднимался наверх, стараясь не шуметь. Там дела обстояли хуже: дон Джеппино бредил во сне – попав в больницу, он бросил пить, что и вызвало такую неожиданную реакцию организма, кроме того, он ополчился на соседей по палате, а в больнице ссориться ни с кем невыгодно, ведь тебе в любую минуту может понадобиться чья-то помощь.

Однако в ту ночь отец пообещал не бредить и сдержал слово, так что впервые за очень долгое время я смог уснуть. На рассвете меня разбудила медсестра и велела срочно бежать вниз: Марчеллино стало хуже.

Я спустился, и врач сообщил мне, что нельзя терять ни минуты, оперировать надо без промедления. Прежде чем засесть в комнате ожидания, я зашел к отцу. Он уже почти ничего не видел и ощупал мое лицо, как слепой старик, которым он, собственно, и являлся. Это был первый и последний раз, когда он приласкал меня, если можно так назвать проведенное им обследование.

– Ты что, не побрился? – рассердился он. – Ну и какой из тебя мужчина?

– Папа, у меня нет на это времени, – ответил я, – и где я должен бриться? Я ведь живу в больнице.

– Постыдился бы, твоему брату предстоит серьезная операция, а ты тут ходишь как оборванец.

– Хорошо, папа, – попытался я его успокоить, – завтра побреюсь, обещаю тебе.

– И что с того, – отмахнулся он, – тебя уже все видели.

Так был устроен дон Джеппино, и я не принял его слова близко к сердцу. Брат всегда был отцовским любимчиком. Да и дел в тот день у меня было невпроворот: предстояло поддерживать мать, сестер и бедного Марчеллино, которому собирались удалить левую почку и влить в вены литры зараженной крови – она вскоре и свела его в могилу. Но то – гда никто и представить не мог такое развитие событий, мы все свято верили в больницы и врачей. Мы были бедняками, а у бедняков ученые мужи всегда вызывают больше доверия, чем они того заслуживают. Хирург вел себя как спаситель мира, в его присутствии моя мать запиналась и, изо всех сил сохраняя самообладание, устремляла на него полные надежды взгляды, которых раньше удостаивалась исключительно статуя святого Януария в кафедральном соборе.

Вероятно, она смотрела на него тем же взглядом, когда он сообщил, что Марчеллино умер.

Однажды утром меня разбудил телефонный звонок.

– Эдуа, приезжай, как только сможешь, – всхлипывая, попросила она. – Предупреди отца… Неправильно это – пережить собственного ребенка.

Но вместо того чтобы разбудить его и сказать: «Вставай, надо ехать в больницу, твой первенец мертв», – я заперся в ванной и побрился как никогда тщательно.

Это воспоминание каждый раз вызывает у меня чувство вины из-за потраченного впустую времени на бритье, когда мама сидела одна в больнице рядом с телом загубленного Марчеллино. Я отчетливо помню, как прихорашивался перед зеркалом, а в голове билась одна мысль: врачи, медсестры и анестезиологи должны увидеть перед собой не обросшего оборванца, а аккуратного брата покойника.

Я никогда не смогу забыть, как дон Джеппино молча гладил лицо моего брата, а из его глаз градом катились слезы. Пусть я и понимал, что в тот день главную роль играл Марчеллино, все равно не переставал надеяться, что отец повернется и увидит, как идеально я выбрит. Но он не произносил ни слова и продолжал гладить шершавое, пожелтевшее лицо моего брата. Тогда я подумал: ну вот, видишь, Марчеллино отец не ругает за то, что он умер не побрившись.

Несколько недель спустя у отца окончательно ослеп правый глаз. И в свои неполные пятьдесят лет дон Джеппино отказался смотреть на этот мир: с того дня он заперся в спальне и больше из нее не выходил, предпочитая слушать радио в полумраке.





Что ты хочешь услышать, Американец? Двадцать семь лет за письменным столом – это целая вечность. Я сразу понял, что работа в Банке Неаполя будет скучной, но мне нравится скука, она оставляет время на размышления и принятие решений. А в таких условиях можно заработать кучу денег. Пусть я и отдал банку все свои силы и время, но в итоге остался в выигрыше.

Поначалу я рассчитывал, что мне в рот сами посыплются крохи с богатого стола, и терся у ног других сотрудников, как собачонка с высунутым языком, из пасти которой несло хронической неудовлетворенностью. Но крохи меня не интересовали, я хотел целую буханку, хотел пить из того же источника, что утолял жажду сидящих за столом банковских служащих в вечерних костюмах, чьи пухлые щеки розовели от выпитого низкосортного вина.

Я начал с небольших пакетов акций. Покупал их и продавал. Прибыль выходила смешная, но это все же была прибыль. Тогда экономика была нехитрой материей: существовала только одна верная интерпретация фактов, и от тебя требовалось лишь быстро обрабатывать новую информацию, хоть немного знать статистику, а если ты парень шустрый, достаточно было внимательно просмотреть газету «Иль соле вентикуаттро оре», чтобы понять, на какую лошадь поставить.

Я обладал сверхъестественным чутьем и предсказывал динамику биржевой торговли, но этот мой дар никогда особо не ценился руководством.

Банк. Он, казалось бы, должен был быть оплотом капитализма, но я чувствовал себя так, будто живу в СССР при Сталине.

Руководители, политики, профсоюзные деятели, предприниматели. Каждый день я видел, как они роятся в коридорах банка, и эти сукины дети наверняка знали, что на крохи с их стола я мог купить все, о чем мечтал и о чем мечтали мои жена и сын. Вопрос только в том, какие границы ты устанавливаешь для своей мечты.

А потом ни с того ни с сего Банк Неаполя приказал долго жить. Бум!

Без предупреждения. Хлопнули по плечу, сунули в руки паек и сказали: «Иди, добрый человек, радуйся пенсии, теперь здесь все принадлежит нам».

Но никогда нельзя недооценивать человека, не определившегося с границами своей мечты.





Игрок на бирже из Паскуале Соммы был неважный, однако он мог похвастаться сообразительностью и честностью. К сожалению, от его никчемного сына залетела вертихвостка с частного телеканала, и тому пришлось на ней жениться. Они купили дом, влезли в долги. А потом парня уволили. И Паскуале пришлось взвалить на себя их кредит.

Мы тогда переживали не лучшие времена из-за пузыря доткомов, так что я отвел своего друга к Кирпичу, чтобы взять денег в долг.

Я всегда старался держаться подальше от преступного мира. Но я тоже не с луны свалился. Я вырос на улице и знал, что жестокость – это стратегия для продвижения собственного бизнеса, причем, вероятно, самая действенная. Но в то время я толком не понимал, что это значит. Когда я, еще будучи студентом, писал диплом о таможенных пошлинах, то увидел, что мир бизнеса движется как раз в противоположную сторону. Угрозы и физическая расправа были контрпродуктивными методами. Что мне никак не удавалось понять, так это упрямое желание мафиози, имеющих безграничные возможности для инвестиций, оставаться в рамках примитивной финансовой системы координат и не отступать от нее ни на шаг. Когда на рынке только и говорили, что о глобальном развитии, интернационализации и дематериализации денег, эти старомодные джентльмены удачи расхаживали по городу, засунув пистолет в трусы, и прятали деньги под плиткой. Так они и жили, только если не получали пулю в голову от бывшего соратника или не попадались в лапы полиции.

Но даже далекие от либеральных идей головорезы могли догадаться, что пришло время перемен.

Однако в тот день, когда мы с Паскуале отправились просить взаймы, я еще не понимал, сколько это время перемен сулит возможностей, как и не представлял, что рядом с боссом уровня Кирпича нет никого, кто направил бы его в нужную сторону.

– Добрый день, господа, – поприветствовал нас невысокий, коренастый мужчина с довольно-таки незапоминающимся лицом, – чем я могу вам помочь?

– Мой друг переживает тяжелый период. – Я указал на сжимавшего в руках шляпу Паскуале, чьи оттопыренные уши цветом напоминали томатный соус.

– Прекрасно, – приободрил нас Кирпич, – мы как раз и занимаемся тем, что помогаем справиться с тяжелыми периодами.

Несколько месяцев спустя сын мыловара пропустил выплату очередного взноса, а раз я выступал его поручителем, меня, как было заведено, сопроводили в подпольное казино в районе Ареначча, чтобы разобраться, в чем дело.

– Добрый день, – сказал Кирпич, улыбнувшись своей невыразительной улыбкой. – Присаживайся.

Я сел на обшарпанный стул около бильярдного стола, а босс продолжил упражняться с кием. Через десять минут я понял, что он успел навести обо мне справки.

Он знал все. Где я родился, кем были мои родители, как я познакомился с женой, какую роль играл в банке. Он знал даже о том, что Нана какое-то время активно помогала в столовой для бездомных и что мой сын учился в университете на отлично.

Перечислив основные факты моей биографии, он поставил кий в киевницу. От него не укрылось мое волнение. Он подошел к холодильнику, достал две бутылки пива, откупорил, одну из них протянул мне и, наконец, опустился в кресло по другую сторону письменного стола.

– Не бойся, – успокоил он, – тебе ничто не угрожает, я хочу помочь.

Ему было плевать на деньги, которые задолжал Паскуале, он относился к этой ситуации как к мелкому недоразумению, которое вот-вот разрешится.

– Расслабься, – сказал он, – я тебя пригласил, потому что хочу стать твоим другом.

– Другом? – переспросил я подозрительно.

– Другом, – подтвердил он.

– И что я должен делать в этом новом для меня качестве?

– То, что обычно один хороший друг делает для другого, – давать советы. Это уникальная возможность, в Банке Неаполя ты мог о ней только мечтать: ты наконец-то проявишь свои таланты и будешь распоряжаться реальными деньгами, ты себе даже не представляешь какими. А взамен тебя ждет царское вознаграждение.

Сперва я растерялся и даже немного обиделся на такое предложение, поэтому возразил, что он многого не знает: банк дал мне о-го-го какие возможности, помог выкарабкаться из нищеты, в которой я вырос, позволил мне стать уважаемым человеком, мужем, отцом семейства. Если говорить о карьере, то много лет назад у меня была возможность возглавить филиал в Гонконге. Прими я это предложение, сказал я, стал бы важной шишкой и большим начальником.

– Так почему же ты его не принял? – перебил он меня.

– Жена не захотела жить так далеко.

– Ну вот, видишь? Ты жертва. И всегда ею был.

– Нет, я не жертва.

– Ты жертва. Ты был способен на большие свершения, но тебе помешали.

– Вероятно, у судьбы были на меня другие планы.

– Если бы все решала эта гребаная судьба, таким, как мы, даже не дали бы родиться. Мы родом с улицы. Все, чего мы добились, досталось нам потом и кровью. Судьба на стороне господ, а не на нашей.

– Но мы с вами не с одной улицы родом.

– А вот и нет.

– И пот, и кровь у нас разные.

– Одни и те же. И теперь ты можешь получить все, о чем мечтал.

– Уже поздно, я слишком стар.

– У тебя полно времени, Эдуа.

– Мое время ушло.

– Ты познакомился со мной, и я говорю, что время есть.

Он улыбнулся. И на пороге шестидесятилетия я понял, что только что встретил своего первого друга.





Да, да, я знаю, о чем ты думаешь. Ты думаешь, что я согласился из-за денег. Ты думаешь, что у такого, как я, с моим-то прошлым, разыгрался аппетит. Конечно, разыгрался. У любого умного человека сердце колотится быстрее при виде пачки хрустящих банкнот с портретом Караваджо^[25].

Нет, Американец, я так поступил по другой причине.

Я так поступил потому, что мне это нравилось. Потому что я никогда в жизни не чувствовал себя таким живым. Есть лишь одна истина, в которую я слепо верю: деньги – величайшее изобретение человечества после Бога, но с ними куда веселее, и их можно потрогать.





Никто и чентезимо бы на меня не поставил, в том числе я сам. Однако я справился. Съехал из желтых малоэтажек и избавился от одежды, пропахшей отсыревшим туфом, из которого построен этот город. Я служил банку верой и правдой до тех пор, пока меня не выбросили на улицу, как пса, а зализав раны, я учуял приближение нового хозяина.

В начале 2002 года Кирпич предположил, что наша разведка еще много лет будет занята одной лишь террористической угрозой, а значит, он пока может заняться превращением своей огромной кучи дурно пахнущих денег в солидный капитал честного магната.

Так я и занял должность налогового консультанта в «Каламаро 3000», крупнейшей на юге Италии компании по оптовому производству полуфабрикатов. В своем крошечном офисе, спрятанном за холодильными витринами с осьминогами и креветками, я боролся со временем. Каждый день я по распоряжению Кирпича разыскивал выгодные возможности для инвестиций, и надо было поторапливаться, пока Усама бен Ладен не вернулся в горы Пакистана или Афганистана.

Чем старательнее Усама прятался от правосудия, тем вольготнее мы себя чувствовали, тем беспрепятственнее продвигали свои схемы капиталовложения по всему миру, создавали фиктивные компании с привлечением иностранных аферистов, получали гарантированные подряды на строительство дорог и аэропортов в Казахстане, установку видеокамер в Сахаре, поставку комплектующих деталей эмирам Катара, покупали и продавали недвижимость в Южной Америке. Если бы не миллионы людей, ежедневно использующих слово «глобализация» и вкладывающих в него вполне определенный смысл, никто и не сомневался бы, что глобализация – это процесс, в ходе которого устанавливается связь между наркоторговцем из Тираны и компанией, строящей стадионы в Омане, при посредничестве неаполитанского каморриста и заядлого игрока в бильярд, не по дням, а по часам осваивающего географию.

Вскоре на месте сточной канавы со стекающим с наркорынка дерьмом раскинулась благоухающая экономическая империя – я превратил прошлое в будущее. Вдобавок я зарабатывал огромные деньги.





Как-то раз, много лет назад, мой сын вернулся домой гораздо позже условленного часа. Я тогда частенько просыпался среди ночи и потом не мог уснуть. В банке в те времена только-только начали поговаривать о кризисе.

Я услышал, что он пришел, и решил устроить ему нагоняй. Или же мне просто хотелось хоть с кем-то поговорить.

Я прислушался к происходящему в ванной и заподозрил неладное. Я не знал, что с ним происходит. На самом деле я вообще ничего о нем не знал. Может, он страдал из-за девушки или поругался с тобой. Я решил вернуться в спальню и разбудить жену, сказать ей: «Сходи проверь, что там с твоим сыном, он уже час как заперся в ванной». Но я этого не сделал.

Я тысячу раз слышал, как он плакал в младенчестве, видел, как он падал с велосипеда и разбивался в кровь, помню, как он чуть не задохнулся, случайно проглотив игрушечного солдатика. Бывали у него и жар, и рези в желудке, и свинка, и ветрянка. Пару раз приходилось вызывать скорую помощь, а однажды он мучился от странной боли в животе, и Нана всю ночь провела, не понимая, на каком она свете. Однако никогда до той ночи я не испытывал по отношению к нему чувство, которое можно назвать отеческой любовью.

Я был уверен, что у этого пятнадцатилетнего паренька есть некий секрет. На нагоняй я махнул рукой.

На следующее утро я узнал, что кто-то поджег столовую для бездомных.

Вернувшись домой, я подождал, пока жена выйдет в магазин. Зашел в комнату Марчелло, поднял жалюзи и распахнул окно. Он тотчас проснулся и спросил, протирая глаза:

– Что случилось?

– Сегодня суббота, – ответил я. – Побрейся. Поедешь со мной на кладбище к дедушке с бабушкой.

Он раскололся меньше чем через час. Мы как раз успели поменять воду и поставить два букета хризантем в вазы на могилах Джеппино и Амалии.

Он все мне рассказал. Коктейль Молотова, пожар, бегство на «калиффоне». И разрыдался под конец.

– Папа, ты меня простишь? – повторял он. – Ты простишь меня?

Я решил его выгородить. Это был правильный ход.

За следующие несколько месяцев он вышел из вашей компании и с головой окунулся в учебу. В награду за примерное поведение я отправил его на две недели в лондонский колледж. Я надеялся, что там он обзаведется новыми знакомыми. Знакомыми, которые в семь лет не разгуливают по улицам с ножом в кармане, не живут в этих переулках, не цедят сквозь зубы одни и те же фразочки на местном наречии. Не успел я и глазом моргнуть, как он стал тем сыном, о котором я всегда мечтал, а я – тем отцом, которым всегда мечтал быть. С каждым днем я любил его все сильнее.

В университет он поступил образованным, независимым юношей, обожающим виндсерфинг. Он не получил чемпионский титул, но соревновался наряду с лучшими. Летом ездил по Европе в поисках идеального ветра. Более надежного средства, чтобы удержать его подальше от здешней клоаки, и представить было нельзя. Мать оплакивала каждый его отъезд, я же, наоборот, лучился от радости. Я знаю лишь два способа, как не угодить в клоаку: или очистить ее, или уйти. Я не из тех жалких мечтателей, которые верят, что могут сделать мир лучше, поэтому сосредоточился на втором способе.

В двадцать четыре года мой сын окончил университет с наивысшим баллом по специальности «Экономика предприятия». Через месяц я поехал с ним в Милан, где он собирался поступать в аспирантуру на кафедру экономики и рационального природопользования.

Мне нравились образ мыслей Марчелло и его подход к собственному будущему. Он смотрел на все глазами человека, который осознает, что траектория мирового развития навсегда изменилась и единственный шанс выжить в непрерывных циклах, состоящих из экономических кризисов, терактов и загрязнения окружающей среды, – это стать лучшим в своей отрасли, найти высококвалифицированную работу по специальности и пустить корни где придется, не жалуясь на судьбу.

После аспирантуры его пригласили на стажировку в голландскую компанию, производящую экологичные теплоэнергетические системы по заказу казахских нуворишей и других выходцев из бывших республик СССР. После стажировки ему предложили стать консультантом за три тысячи евро в месяц, плюс премии и командировочные на все время прохождения практики в головном офисе в Амстердаме. Там он и познакомился с Ребеккой.





Она родилась в Голландии, ее отец был фламандцем, а мать – уроженкой Конго. На два года старше его, в свои двадцать восемь она уже была главным инженером и возглавляла экспериментальную группу по созданию первой когенерационной термодинамической солнечной электростанции, производящей электрическую и тепловую энергии.

Они общались как коллеги до тех пор, пока десять месяцев спустя не отправились вместе в Брюссель на конгресс ООН, посвященный климатическим изменениям. Вечером накануне возвращения в Нидерланды они переспали. Они встречались еще несколько месяцев, и, наконец, Ребекка переехала к Марчелло. – Папа, мне не терпится вас познакомить, жду не дождусь, когда мы уже приедем к вам на Рождество.

– Твоя мама составила ее гороскоп, – сказал я, надеясь, что он не рассердится.

– Как ты узнал дату ее рождения?