— Сара, — затараторила она, — у меня для вас хорошие новости! Звонила миссис Хоккинс. Она просто без ума от вашего дома, хочет как можно скорее обо всем договориться и готова ждать даже целый год до вашего переезда. Она просит только об одном, чтобы она иногда могла приходить со своим художником-декоратором в удобное для вас время. Сара, вы помните о том, как я говорила вам, что при нынешнем положении на рынке недвижимости вам, возможно, придется уступить дом по более низкой цене, чем семьсот пятьдесят тысяч? Дорогая моя, она даже не торговалась и готова платить наличными.

— Как же, как же, знаю вашего батюшку, действительный статский советник, всеми уважаемый человек — и… такой пассаж! Вот что значит без родительского присмотра пускать детей за границу…

— Значит, это — судьба, — тихо сказала Сара. — Я рада, что дом достанется тем людям, которым он так нравится. Можете им сказать, что к августу они переедут. К тому времени квартира должна быть готова. И я не возражаю, если они будут приходить с художником-декоратором. Лори лежит в больнице, а я, если и дома, то работаю в библиотеке.

— Неправда, папа и мама были с нами, они завтра или через два дня тоже будут здесь… — Зину душили слезы, и она разревелась уже по-настоящему.



— А вот и отлично, вот и славно… Вы подождете родителей здесь, под нашим присмотром. Веретенкин, проводи!

Бетси позвонила Карле Хоккинс.

Жандарм подхватил Зинин чемодан. Кивнул Володе на дверь.

— Поздравляю. Все устроилось. Сара абсолютно не против ваших приходов с художником-декоратором. Она сказала, что если она и дома, то работает в библиотеке. — Тут ее тон стал доверительным. — Вы знаете, она собирается защищать свою сестру на суде. Бедняжка, как ей тяжело.

Маленькая каморка, две железные койки, грязные одеяла. В дверях щелкнул замок. Зинаида завыла в голос.

— Ну чего ревешь? Ведь все идет по твоему плану!

Бик слушал разговоры по параллельному телефону. В заключение, поздравив их еще раз и выразив уверенность в том, что они будут счастливы в этом чудном доме, Лайенс распрощалась.

— Ду-у-рак!

Бик с улыбкой положил трубку.

— Ну, а теперь рассказывайте! — Лепешинский удобнее пристроился в кресле, закинул ногу за ногу.

— Я уверен, что мы будем очень счастливы вместе, — сказал он и подошел к столу. — Где же моя особая телефонная книжка, Карла?

Соколов пожал плечами. О чем ему, собственно, рассказывать? Ведь у него за плечами, кроме четверти века жизни, нет никаких особых заслуг. Даже элементарного опыта, который необходим всякому, кто желает стать революционером, у него нет. Ну, пропагандировал среди костромских ткачей — не бог весть что! Агитировал и в колонии малолетних преступников, где три года прожил воспитателем. Ну, пожалуй, и все.

Она поспешила к нему.

Образованием он тоже блеснуть не может. Конечно, кое-что прочел. Но читал сумбурно, все, что доставал: Милль и Прудон, Маркс и Плеханов, Бокль, Спенсер. И, чего греха таить, часто не понимал прочитанного. Учился хорошо и даже учительскую семинарию окончил одним из первых, но в роли домашнего учителя и воспитателя провалился с треском — не умел держать вилку и разговаривать по-французски.

— Вот здесь, Бик, в этом ящике.

Пантелеймон Николаевич Лепешинский тем временем внимательно разглядывал Соколова. В свои двадцать пять лет мужичина видный. Не очень высок, плотно сбит, наверное и силенка имеется. Умное лицо, а в глазах черти пляшут. Такие лица хорошо запоминают филеры. Правда, в Пскове полицейские нравы очень патриархальные. Если ты по первому разу изгнан из Петербурга под надзор полиции, то почти наверняка попадешь в Псков.

С этими словами она протянула ему книжку.

Здесь таких изгнанников хоть пруд пруди, не город, а какая-то «поднадзорная свалка». Охранки в Пскове нет. Местные же жандармы на все махнули рукой — разве уследишь, когда поднадзорных сотни. К тому же Псков не Москва и не Питер. Здесь нет пролетариата, готового к забастовкам и стачкам. В Пскове промышленности-то — один свечной не то заводик, не то мастерская. Какие уж тут стачки! Отданным на попечение полиции только и остается, что говорильней развлекаться. Но тут уж филеры не помогут, их в дома не пускают.

— Бик, а где ты хочешь, чтобы я нашла художника-декоратора?

— Ну, что же вы молчите?

— Ах, Карла, — со вздохом произнес он. Порывшись в книжке, он нашел нужный ему номер в Кентукки и набрал его.

— Да как-то неожиданно все… «Говорите»!.. А о чем, собственно?

Лепешинский отметил, что его собеседник не так прост, как может показаться с первого взгляда. Действительно, о чем ему говорить с едва знакомым человеком? Конечно, за Соколовым наверняка числятся «противоправительственные деяния». И надо думать, деяния сии достаточно громкие, иначе Соколов из Костромы не сбежал бы. Но тем меньше у него оснований рассказывать о своем прошлом первому встречному.

Глава 67

Сара вспомнила, что у Лори в клинике была лишь та одежда, в которой она поехала. Обрадовавшись тому, что еще не выехала в Нью-Йорк, Сара пошла в комнату Лори, и Софи помогла ей сложить сумку.

А с другой стороны, хочется этого человека приобщить к «искровской вере». Но как, как? Ведь Лепешинский тоже не имеет права сообщить Соколову, что Владимир Ильич Ульянов сам наметил Псков одним из пунктов, куда будет стекаться вся нелегальная литература, откуда по России будет расходиться пролетарская газета «Искра». Лепешинский агент этой газеты, но об этом знают немногие.

В клинике содержимое сумки внимательно просмотрели, и сестра молча вынула из нее кожаный ремень и теннисные тапочки со шнурками.

И все же в конце концов разговорились. Уж и вечер затемнил окна, ужин остыл, а им не хочется прерывать разговор. Лепешинский убедился, что его собеседник напорист, умен, наблюдателен. Очень ехиден и за словом в карман не лезет. Но сколько еще всякой шелухи у него в голове! Вот что значит провинциальный самоучка!

— Просто меры предосторожности, — пояснила она.

Пантелеймон Николаевич старался «вправить мозги» этому приглянувшемуся ему человеку. И кое в чем преуспел.

— Вы все думаете, что Лори склонна к самоубийству, — говорила Сара несколько минут спустя Джастину. Она отвернулась, чтобы не видеть его понимающего взгляда, зная, что может вынести все, что угодно, кроме сочувствия. «Нельзя терять самообладания», — говорила она себе, сглатывая подкативший к горлу комок.

Поздно ночью договорились, что Соколов возьмет на себя «технику». То есть будет добывать бланки паспортов для нелегалов, получать, перепаковывать, а иногда и развозить в разные города литературу. Да мало ли еще какие обязанности лягут на плечи заведующего транспортно-техническим бюро. Должность-то какая громкая!

— Сара, я говорил вам вчера, что у Лори большое нервное истощение и сильная депрессия. Но я обещаю вам одно — и это нас очень обнадеживает — она не хочет, чтобы вам было плохо. Она сделает все, что угодно, чтобы избежать этого.

Соколов был доволен. Вот это настоящее дело! Не то что пропаганда среди малолетних преступников.

— Она понимает, что самое худшее для меня — если она что-нибудь сделает с собой.

У Василия Николаевича дел по горло. В Псков зачастили подпольщики. И всем требуются новые виды на жительство. Те, кто собирается осесть в России, нуждаются в «железках», то есть в подлинных документах. Липы, фальшивки для них не годятся, копии паспортов умерших тоже. Соколову приходится изощряться. Главное — приобрести чистые бланки. Он покупает их у не очень-то щепетильных чиновников мещанской управы.

— Да, она понимает. И мне кажется, что она начинает мне доверять. Она знает, что благодаря мне судья отпустил ее сюда, а не отправил в тюрьму. Вам удалось понять, что было на фотографии, которую она разорвала?

Василий Николаевич не имел привычки спрашивать прибывающих товарищей об их подлинных именах, с него было достаточно и пароля. В паспорт вписывал имя человека, действительно существовавшего, но никак не затронутого подозрениями полиции.

— Софи даже ухитрилась склеить ее. — Сара достала восстановленный снимок из своей сумки и показала ему. — Я не понимаю, почему фотография привела Лори в такое состояние, — сказала она. — Снимок ничем не отличается от множества других фотографий в этом альбоме и во всем доме.

И вскоре у Соколова появилось немало крестников — Носков, Шеколдин и другие. Паспорта у них были «железные».

Джастин Донелли внимательно посмотрел на нее.

Зато с транспортом литературы хлопот не оберешься.

— На этих измазанных клеем мелких кусочках трудно что-либо разобрать. Я попрошу сестру, чтобы она привела Лори.

Это был какой-то кошмар. Отец изрыгал проклятия, угрожал запереть дома, даже выпороть на конюшне! Маман ломала руки и без конца твердила: «Мы опозорены, мы опозорены!..»

Лори была одета в то, что привезла ей Сара. В джинсах и голубом свитере, подчеркивавшем васильковую синеву ее глаз, с распущенными волосами и без косметики она выглядела не старше шестнадцати. Увидев Сару, она подбежала к ней, и сестры обнялись. Погладив Лори по волосам, Сара подумала: «Именно так она и должна выглядеть на суде. Юной. Беззащитной».

В конце концов жандармам и таможенникам все надоело. Они не рады были, что затеяли этот «педагогический эксперимент» с домостроевскими выводами.

Эта мысль помогла ей взять себя в руки. Сара поняла, что, думая о том, как ей защищать Лори, она не давала воли своим эмоциям.

Лори села в кресло. Она явно не собиралась подходить к кушетке, что тут же недвусмысленно дала понять.

Провинившихся чад отпустили, но пригрозили: чуть что и тогда ни мама ни папа…

— А ты наверняка рассчитывал ее уложить. — Это был опять тот резкий голос.

Щедрые чаевые сделали чиновников любезными. Баулов, конечно, никто не досматривал.

— Похоже, это говорит Кейт, да? — вежливо спросил Джастин.

Итак, что бы там ни было, а можно считать, их хитрость удалась. Хотя Володя понимал, что и без этого спектакля родительские баулы не стали бы ворошить.

Шестнадцатилетняя девочка словно куда-то делась. Лицо Лори ожесточилось. «Нет, оно стало упрямым, — подумала Сара. — Она выглядит старше».

…Через несколько часов Вильно, и Владимира уже гложут иные тревоги. Сегодня же, ну в крайнем случае завтра утром он должен избавиться от этой проклятой поклажи. Сжечь, утопить, выбросить, наконец, куда-либо на свалку, но только так, чтобы родители и не пронюхали. Об адресе, пароле он и не вспоминал. Двое суток взаперти, знакомство с жандармами… нет уж, увольте, он, может быть, и романтик, но в ином, ином жанре!

— Да, это Кейт. И я хочу поблагодарить тебя, что ты спас вчера эту плаксу от тюрьмы. Это бы окончательно добило ее. Я пыталась помешать ей написать то сумасшедшее письмо жене Элана, но разве она послушает. И вот что получилось.

Романтика! Она почему-то выглядит для Владимира бестелесной, но необыкновенно красивой. В ней что-то ускользающее, немного грустное и… черт ее знает, что еще! Во всяком случае, от его романтики не пахнет смазными жандармскими сапожищами и клопами… Ему и сейчас кажется, что они ползают по телу.

— Это Лори написала письмо? — спросил Джастин.

Ну, вот и дома… Отец сразу же заперся в кабинете. Маман слегла. Мигрень. Охи, вздохи. Зинка бродит по комнатам как ни в чем не бывало — вот ведь бесчувственная! А вообще — молодец! Володя же чувствует себя нашкодившим первоклассником, которого поставили в угол и пригрозили розгами.

— Нет, его написала Леона. Эта рева выразила бы лишь свои соболезнования, что было бы ничуть не лучше. Я просто не выношу ее, как и двух других! Одна из них все мечтает об Элане Гранте, а другая, совсем малышка, постоянно плачет. Если она скоро не заткнется, я ее придушу.

Дворник втащил чемоданы, баулы, корзины. Сейчас придет горничная, начнет разбирать… Ну и пусть разбирает. Она дура. Наверное, и читает-то по складам. Лишь бы отец не вылез из кабинета… А маман слегла по крайней мере до ужина.

— Володька, ты что, забыл?

Сара, не отрываясь, смотрела на Лори. Эта другая личность, называвшая себя Кейт, жила в Лори, владела ею и пыталась ею управлять. Если она со своей наглостью и высокомерием проявит себя на суде, присяжные ни за что не оправдают Лори.

— Отстань!

— Видишь ли, я еще не включил видеокамеру, — сказал Джастин. — Ты появилась сегодня утром слишком быстро. Ничего, если я ее сейчас включу?

— Маша на кухне, у нас повариха больна. Давай развязывай, а я постерегу.

Она раздраженно пожала плечами.

Опять Зинка права. Пока горничная хлопочет над кастрюлями, ей не до чемоданов. А когда сядут за стол, кто знает, что взбредет в голову прислуге?

— Валяй. Все равно ведь включишь.

Владимир нервничает, дергает ремни, руки слушаются плохо… Слава богу, он все запихал в один баул!

— Кейт, вчера Лори была страшно расстроена, да?

Ну, кажется, обошлось. В мезонине есть укромное место, до завтра туда никто не заглянет…

— Сам же знаешь. Ты ведь был там.

Обедали молча, едва притрагиваясь к еде. Так же молча разошлись по своим комнатам. После обеда горничная взялась за багаж…

— Я пришел уже после того, как это случилось. Я просто хочу узнать, не можешь ли ты мне назвать причину.

Володя с облегчением захлопнул балконную дверь. Он еще сегодня должен найти место, куда завтра чуть свет сплавит эту нелегальщину и забудет о ней.

— Это запрещенная тема.

В саду по-осеннему тихо-тихо. Только иногда сорвется с ветки умерший лист и долго кружит в воздухе, словно ему не хочется падать на холодную землю. Когда-то, в детстве, сад казался большим, таинственным, со множеством укромных уголков.

Однако Донелли, кажется, не смутился.

— Хорошо. Значит, мы не будем об этом говорить. Но не могла бы ты мне показать, что делала Лори, когда у нее началась истерика?

А вот теперь он их не находит. Может быть, встать ночью и выкопать в саду яму? Нет, не годится. Садовник живет у них столько лет, сколько Володя себя помнит… Как бы тщательно он ни засыпал яму, этот молчаливый литовец сразу обнаружит и, конечно, доложит барину. И на помойку нельзя. Вот бы сжечь! Но как? Печи в комнатах еще не топят. На кухне?.. Ну, это глупости.

— Не выйдет, приятель. — Она повернула голову. — Да хватит сопеть.

— Это Дебби плачет? — спросил Джастин.

Зло хлопнув калиткой, Володя выходит на улицу.

— А кто же еще?

А что ему делать на улице? Не потащит же он этот тюк к реке, чтобы утопить? Или за город — разложить костер…

— Я не знаю. Сколько вас?

— Володя!

— Немного. Кое-кто ушел, когда Лори вернулась домой. Не имеет значения. Было слишком тесно. Я попросила всех замолчать.

Владимир оборачивается в испуге. Господи, он не узнал Зинкиного голоса.

— Кейт, может быть, если бы я поговорил с Дебби, я бы узнал, что ее беспокоит?

— Что ты будешь делать с тюком?

— Валяй. Я ничего не могу с ней поделать.

— Отвяжись!

— Дебби, не бойся, пожалуйста. Я обещаю, ничто не причинит тебе вреда. Поговори со мной, хорошо? — Джастин Донелли говорил спокойным добрым голосом.

— Думаешь, я не видела, как ты облазил весь сад, потом грохнул калиткой? Твои брошюры и газеты нужно снести тем, кому их адресовали. Давай я пойду!

Перемена произошла мгновенно. Волосы свесились, черты лица разгладились, поджатые губы задрожали. Она сцепила руки, подобрала ноги, и слезы ручьями потекли по ее щекам.

— С ума сошла!..

— Привет, Дебби, — обратился к ней Джастин. — Ты сегодня все время плачешь, да?

— Ну куда, куда ты их денешь? А потом, это нечестно. Вот уж не думала, что ты такой трус!

Она часто закивала головой.

— Тоже героиня! А как два дня ревела, помнишь?

— С тобой вчера что-то случилось?

— Володька, сколько тебе лет? Не понимаю. Ты всегда витал где-то в облаках. Ах, закат! Ах, симфония красок! Ах, ах! Ваятель! А вот у нас в гимназии нашли листовки, и девчонки никого не выдали…

Она утвердительно кивнула.

— Уж не ты ли их принесла?

— Ты же знаешь, что я люблю тебя, Дебби. Стараюсь оберегать тебя. Как ты думаешь, ты можешь мне довериться?

— Дурак!

Она неуверенно кивнула.

Володя посмотрел на сестру с удивлением, словно впервые ее видел. Она моложе его на два года. Когда на ней гимназическая форма, — так ни то ни се. Но в платье, в белых туфельках на каблучках Зинка выглядит барышней на выданье. Как она выросла за год, который они провели врозь! О чем она думает, к чему стремится? Володя теперь этого не знает. А раньше они всегда мечтали вдвоем. Но за границей встречались только за столом и то не часто. Не поговорили. Обоим было некогда.

— Ты можешь мне сказать, что тебя напугало?

Она покачала головой из стороны в сторону.

— Ну, решайся! Давай адрес и кого нужно спросить…

— Значит, не скажешь. Тогда, может быть, покажешь мне? Ты что-то писала в дневнике?

Владимир боялся поднять на сестру глаза. Стыдно. Стыдно потому, что он только что подумал: вот действительно возможность избавиться от литературы. Зинаида сходит на явку. Оттуда пришлют кого-нибудь, кто заберет нелегальщину.

— Нет. Это Лори писала. — Ее голос был тихий, грустный и совсем детский.

— Да не трусь! Говори! И отправляйся домой, а то родители хватятся. Ведь они договорились приглядывать за тобой. А я вне подозрений.

— Писала Лори, но ты, наверное, могла прочесть, что она писала?

— Аптеку Фишера знаешь?

— Не все. Я только учусь читать.

— Конечно.

— Ну хорошо. Покажи мне, что делала Лори.

— Спросишь у аптекаря сто горчичников. Он ответит: «Зачем вам так много?» Ты должна сказать: «Ну, давайте дюжину». Поняла?

Она взяла воображаемую ручку, сделала движение, словно открыла блокнот, и начала писать в воздухе. Помедлив, она, будто задумавшись, подняла ручку, огляделась, и затем ее рука стала переворачивать воображаемую страницу.

— Аптека Фишера: Сто горчичников. Давайте дюжину… Так? Я побежала.

Ее глаза округлились, рот открылся в немом крике. Подпрыгнув на стуле, она отшвырнула от себя тетрадь и словно начала что-то рвать. Она делал резкие движения руками с искаженным от ужаса лицом.

— Да погоди ты! Расскажешь все, что с нами приключилось. Пусть завтра, так часов в десять, когда отец, как обычно, пойдет гулять, зайдут в сад. Только чтобы садовник не заметил. Я вынесу…

Неожиданно остановившись, она уронила руки и закричала:

— Понятно, понятно. Иди домой!.. Нет, постой. Ну, кто-то там зайдет в сад… А как ты узнаешь, что это от них?

— Дебби, ну-ка иди отсюда! Послушай, доктор, хоть эта малышка мне порядком надоела, но я все-таки забочусь о ней. Лучше сожги эту фотографию, ясно тебе? Только, чтобы она больше ее не видела.

— Пусть сами придумают как.

— Ладно. Иди домой!

Кейт взяла бразды правления в свои руки.

Как все оказалось буднично, просто! Зина нашла Фишера. Договорились, что ровно в десять в сад зайдет старьевщик с мешком. Ему Володя и отдаст тюк. Нужно только придать ему вид старых, рваных газет или лучше какой-либо связки поношенного тряпья.



В конце сеанса за Лори пришел дежурный ассистент.

Володя ждал, что явится этакий изнуренный, сгорбленный мужчина с бородой, нечесаный — старьевщики все такие, — а пришел совсем мальчишка. Курчавый, в косоворотке и начищенных сапогах. Спокойно взял тюк, который Володя тщательно обмотал тряпками, задрапировал старыми брюками. Положил в мешок. Улыбнулся…

— Ты сможешь еще прийти попозже? — умоляющим тоном спросила Лори Сару.

И какой сегодня чудесный день! Словно не осень, а разгар лета. Зинка куда-то упорхнула с подругами. Отец все еще не разговаривает. Но, видно, уже отходит. Остается маман. Она смотрит с укоризной.

— В любое время, когда разрешит доктор Донелли.

Иногда кажется, вот-вот заплачет.

Когда Лори ушла, Джастин протянул фотографию Саре.

Ничего. Он знает мать. Завтра она будет трещать без умолку и ругать отца за то, что тот молчит и дуется.

— Вы здесь видите что-нибудь, что могло бы ее напугать?

А все же и с ним, с Володей Прозоровским, случилось такое! Есть о чем рассказать закадычным друзьям в академии.

Сара внимательно посмотрела на нее.

Невыспавшийся, голодный бродит Василий Николаевич по улицам. Еще очень рано. Закрыты трактиры и чайные. Конечно, можно было бы посидеть на вокзале. Но вокзалы всегда находятся под наблюдением полиции, лучше не искушать судьбу.

— Трудно что-то разобрать из-за мелких кусочков и засохшего клея. Судя по тому, как она сжалась, видно, что ей холодно. В библиотеке есть фотография, на которой она в том же купальнике, но со мной. Тот снимок сделан за несколько дней до ее похищения. И именно этот купальник был на ней, когда она исчезла. Вы думаете, это могло вызвать у нее страх?

На явочной квартире, наверное, еще спят. Соколов уже дважды прошел мимо нужного ему дома. В первый раз просто не поверил, что явка разместилась в таком шикарном особняке. Но номер дома совпадает, и фамилия хозяина, выгравированная на медной доске, — тоже.

— Очень возможно. — Доктор Донелли убрал фотографию в папку. — Сегодня она будет занята. Утром у нее психотерапия, а во второй половине дня она займется дневником. Лори по-прежнему отказывается от традиционных тестов. В перерыве между сеансами у меня будет возможность побеседовать с ней. Надеюсь, настанет такой момент, когда она согласится поговорить со мной без вас. Я думаю, такое случится.

Наконец девять часов. Можно позвонить у парадного.

Сара встала.

Открыла миловидная девушка в опрятном фартуке, с наколкой. «Горничная», — догадался Соколов и почему-то сконфузился. Отправляясь в Вильно, он специально надел сапоги, кепку и старое пальто. Наверное, этот маскарад был излишним. Теперь же он мнется в передней.

— В какое время мне прийти?

— Будьте как дома, товарищ!

— Сразу после ужина, в шесть часов вас устроит?

«Товарищ» — это слово действует магически. Василий Николаевич проходит в гостиную. Великолепная мебель красного дерева, окна затянуты тяжелыми шторами, на полу ковер, уютно потрескивает огонь в камине.

— Конечно.

Горничная оделась и куда-то ушла. Наверное, предупредить комитетчиков о его приезде.

Уходя, Сара прикидывала время. Был почти полдень. Если повезет, то к часу она будет дома. Чтобы не попасть в час пик, ей нужно будет выехать в Нью-Йорк не позже половины пятого. Таким образом, она могла поработать дома три с половиной часа.

В доме не слышно ни звука. Соколов утонул в мягких подушках дивана. Бессонная ночь повисла на веках. Окружающие предметы стали расплываться, и он уснул. Сколько он продремал, трудно сказать. Проснулся от какого-то шороха. Никого. И снова в глазах тускнеет комната. Но он еще не уснул. Это ведь не сон? Из-за кресла выглядывает человеческое личико, маленькое, с кулачок, и странное-престранное. Соколов чувствует, как у него на затылке шевелятся волосы. Тут не до сна!

Проводив ее до двери приемной, Джастин смотрел ей вслед. Стройная, она шла прямо, с большой сумкой через плечо, высоко держа голову. «Крепись, девочка», — думал он. Провожая ее глазами, пока она шла по коридору, он увидел, как она сунула обе руки в карманы, словно ей неожиданно стало холодно и она хотела согреться.

Соколов встал с дивана. Из-за кресла выскочила крохотная обезьянка и уселась на камине.

Часть IV

Василий Николаевич стоял в растерянности. Куда все же занесла его нелегкая? Обезьяна, эта роскошь — и «товарищ»… Черт знает, кому ты здесь товарищ — хозяевам или их обезьяне?..

Глава 68

Хлопнула парадная дверь. В гостиную вошла высокая женщина. Она, видно, бывала здесь уже не раз. Обезьяна с камина перемахнула на ее плечо. Женщина рассмеялась. Ее смех предназначался обезьяне, но Соколову показалось, что женщина смеется над ним, над его нелепой позой.

Большое жюри, собравшееся 17 февраля, без особых колебаний предъявило Лори обвинение в умышленном преднамеренном убийстве Элана Гранта. Судебное заседание было назначено на 5 октября.

— Здравствуйте, Мирон!

На следующий день Сара встретилась с Брендоном Моуди в «Соларисе», популярном ресторанчике за углом здания окружного суда. Входившие туда судьи и адвокаты останавливались, чтобы поговорить с Сарой. «Не так она должна с ними встречаться, — думал Брендон, — а пообедать с ними, пококетничать».

Василий Николаевич пожал руку. Мирон? Она знает его кличку? А он еще не успел к ней привыкнуть. Наверное, Лепешинский предупредил о его приезде.

Все утро Сара провела в библиотеке суда, изучая случаи защиты невменяемых и умственно неполноценных подсудимых. Брендон видел тревогу в ее глазах, замечая, что, как только очередной знакомый отходил от нее, улыбка сразу сползала с лица Сары. Она выглядела бледной и осунувшейся. Он обрадовался тому, что она заказала себе довольно плотный обед, и не мог удержаться, чтобы не высказаться по этому поводу.

Женщина откинула с головы платок. И снова Соколову пришлось удивиться. Женщина, которой он только что жал руку, стала просто неузнаваемой. Что-то необычное появилось в ее лице.

— Я не получаю от еды никакого удовольствия, но не могу позволить себе свалиться в такой ситуации, — грустно усмехнувшись, сказала Сара. — А вы как, Брендон? Чем вас кормили в студенческом городке?

— Простите, я не знаю, как вас зовут. И не сердитесь, но я должен вас предупредить — не снимайте платок на улице и в присутственных местах…

— Почему?

— Известно чем. — Он с удовольствием откусил от своего чизбургера. — Пока похвастаться нечем, Сара. — Он достал свои записи. — Основным, и, скорее всего, наиболее опасным свидетелем является Сюзан Граймз, живущая в комнате напротив Лори. Это та, которой ты пару раз звонила. Она заметила, как, начиная с октября, Лори стала куда-то по вечерам уходить, между восемью и девятью часами, и возвращаться не раньше одиннадцати. В эти вечера Лори выглядела совсем иначе, довольно сексуально: она была сильно накрашена, с невообразимой прической, в джинсах, заправленных в сапожки на высоких каблуках, — совсем не похожа на себя. Она уверена, что Лори встречалась с каким-то парнем.

Соколов подвел женщину к зеркалу. Та посмотрела и быстро накинула платок.

— А есть ли какое-нибудь свидетельство того, что она встречалась именно с Эланом Грантом?

— Спасибо, я давно не смотрелась в зеркало…

— С краской нужно обращаться осторожно. Брови растут медленно, поэтому на них ничего не заметишь, черные и черные. А вот волосы у вас наполовину черные, сверху, а у основания белые-белые…

— Мы можем посмотреть по датам отдельных писем, которые она ему писала, они этого не подтверждают, — откровенно сказал Моуди. Он вытащил свой блокнот. — Шестнадцатого ноября Лори писала о том, как ей было хорошо в объятиях Элана накануне. Накануне была пятница. Пятнадцатое ноября, когда Элан и Карен Грант были вместе на факультетском вечере. Подобные фантазии относятся и ко второму декабря, и к двенадцатому, и к четырнадцатому, и к шестому января, и к одиннадцатому — я мог бы продолжать так до двадцать восьмого января. Я рассчитывал доказать, что Элан Грант соблазнял ее. Мы знаем, что она бывала возле его дома, но у нас нет доказательств, что он знал об этом. На самом деле все свидетельствуют об обратном.

Женщина рассмеялась:

— Значит, вы хотите сказать, что все это происходило лишь в фантазиях Лори, что у нас нет ни малейшего намека на то, что Грант мог воспользоваться ее стрессовым состоянием?

— Ну, нашему брату это не так страшно. Если и заметят, подумают: кокетка-неряха. Случись же такое с вами, не миновать участка. Но еще раз спасибо. Сегодня же подкрашусь. Моя белесая голова слишком выделяется.

— Я хотел бы еще кое с кем побеседовать, с преподавательницей, которая по болезни отсутствовала. Ее зовут Вера Уэст. До меня дошли кое-какие слухи о ее отношениях с Грантом.

Она резко оборвала смех. И тогда Мирон понял — молодая женщина совершенно седая!

Все знакомые звуки, которые раньше были приятной частью ее рабочего дня, — приглушенные голоса, смех, стук расставляемой на столах посуды — весь этот фон внезапно показался ей раздражающим и чужим. Она понимала, что имел в виду Брендон Моуди. Если Лори придумала все свои свидания с Эланом Грантом, если в отсутствие своей жены Элан стал ухаживать за другой женщиной, а Лори узнала об этом, это еще больше укрепило бы уверенность прокурора в том, что она убила его из ревности.

Между тем связная сообщила, что человек, который принесет литературу, предупрежден и сейчас придет.

— Когда вы поговорите с Верой Уэст? — спросила она.

— Перепаковываться будете здесь. Хозяева уехали, горничная своя. А пока отдыхайте.

— Надеюсь, скоро.

Она ушла. Соколов снова уселся на диван. Но сна уже не было. Горничная тоже куда-то вышла. Обезьяна, не обращая больше внимания на гостя, снова уселась на камине и стала приводить себя в порядок.

Допив остатки кофе, Сара попросила счет.

Прошел час. Но вот у подъезда позвонили. Горничная открыла. До Соколова долетели обрывки фраз: «Пароль, наверное», — подумал он.

— Я, пожалуй, поеду. Мне нужно встретиться с теми, кто собирается купить наш дом. Ни за что не угадаете, кто это. Миссис Хоккинс, приезжавшая смотреть дом, оказалась женой преподобного Бобби Хоккинса.

В гостиную как-то боком не вошел, а втиснулся невысокий, очень молодой человек, чуть ли не парнишка, но на удивление полный. Поздоровался, извинился и исчез в соседней комнате. Василий Николаевич не заметил у него ни корзины, ни саквояжа. Нет, похоже, это не транспортер. Наверное, какой-нибудь знакомый горничной.

— А кто это? — спросил Брендон.

Минут через пятнадцать из той комнаты, куда удалился толстый парнишка, вышел худой, бледный юноша. Пиджак на нем висел, как накидка, брюки спадали двумя неуклюжими мешками.

— Это тот новый эмоциональный проповедник, который ведет программу «Церковь в эфире». В этой передаче принимала участие мисс Перкинс. Она сказала тогда, что человек, с которым много лет назад она увидела в ресторане Лори, звали Джим.

Положительно этот дом полон неожиданностей! Соколов узнал юношу. Но куда девалась его толщина? Юноша улыбнулся:

— А, это тот шарлатан. А как случилось, что он вдруг решил купить ваш дом? Интересное совпадение, учитывая то, что здесь еще примешивается и эта Перкинс.

— Свои жиры я оставил в той комнате, забирайте!

— Да не такое уж интересное. Его жена подыскала дом еще до того, как все это произошло. И это Перкинс написала ему, а не он. А не поступила ли какая-нибудь информация из гаррисбергской полиции на Джима?

Мирон узнал, что здешние транспортеры предпочитают небольшие партии газет перевозить на себе. Они обматывают газетами руки, ноги, туловище. Потом перевязывают тонкой бечевкой. Конечно, в такой упаковке довольно неудобно передвигаться, но зато меньше риска, чем с корзинами или саквояжами. А книжки кладут за пазуху.

Брендон Моуди надеялся, что Сара не спросит его об этом. Тщательно выбирая слова, он сказал:

— Ох, уж эти корзинки! Однажды я вез одну от границы в Гродно. Извозчик попался — бестия из бестий, принял меня за контрабандиста и всю дорогу шантажировал. Выцыганил все деньги, кроме одной золотой пятерки. Но и ту пришлось сунуть в лапу таможенника. И вот я с корзиной ночью стою на набережной, и хоть вой… В корзине пуда три, я ее и поднять не могу. Денег, нанять извозчика, ни копейки. Пробовал корзину катить — но так докатишься до первого городового. И, знаете, меня выручило обилие карманов в мужском костюме. Я стал их методично вывертывать. И вдруг из одного вылетела монета и зазвенела на мостовой. Я, наверное, минут двадцать шарил рукой по камням, но нашел. К счастью, это оказался пятиалтынный…

— Сара, мы как раз получили такую информацию. Некто Джим Браун, с километровым послужным списком, орудовал в тех краях, похищая и насилуя малолетних, как раз в то время, когда Лори видели в ресторанчике. Мисс Перкинс показывали тогда его фотографию, но она не опознала его. Его хотели допросить, но, после того, как Лори нашлась, он бесследно исчез.

Соколов уложил экземпляры «Искры» и книги в саквояж. Нужно было поспешить в Новгород.

— И он так и не объявлялся?

Завтра снова в дорогу. Володя и так опоздал на целую неделю. Но это не страшно. А как хочется снова в Петербург, на Васильевский остров! Осенняя столица необыкновенно красива, если, конечно, не идет дождь. И снова лекции, студия. В этом году он решил серьезно заняться гравюрой. Ему нравится ее стилизованные, штрихованные контуры и какая-то лубочность, что ли.

— Он умер в тюрьме в Сиэтле шесть лет назад.

— За что его посадили?

Но это через несколько дней. А сегодня день визитов. Нужно навестить родственников, со всеми попрощаться. К родственникам он успеет, а вот с Лизой они договорились увидеться пораньше утром. Ее родители уехали в свое имение, дома только горничная. Лиза мечтает тоже попасть в Петербург и стать курсисткой. Хорошо бы! Они снова были бы вместе.

— За похищение и надругательство над пятилетней девочкой. На суде она рассказала о тех двух месяцах, что жила у него. Я читал ее показания. Смышленая девчушка. Ее выступление на суде было просто душераздирающим. Тогда об этом писали все газеты.

Володя едва дождался одиннадцати часов. Лиза обещала после первых уроков удрать из гимназии.

— И это значит, что если даже он похитил Лори, то нам от этого никак не легче. Если Лори и вспомнит его, и расскажет, что он с ней делал, то прокурор просто принесет те газеты на заседание суда и заявит, что она их прочла и решила воспользоваться этим материалом.

Вот и ее дом. Володя потянулся к ручке звонка, но не позвонил. Дверь открылась, и он нос к носу столкнулся… со старьевщиком! Только курчавый юноша был теперь без мешка и одет не в косоворотку, а в какой-то нелепый костюм. Пиджак чуть ли не до колен, и в него можно завернуть еще двоих таких же юнцов. «Старьевщик» сначала удивленно отпрянул, смутился. Неуклюже подтянул брюки и быстро зашагал прочь. Он тоже узнал Володю. Горничная, стоявшая за спиной юноши, тихо вскрикнула и исчезла.

— Мы даже не знаем, имел ли он вообще отношение к Лори, — поспешно возразил Моуди. — Но даже, если и имел, то, что бы там Лори не вспомнила, в это никто не поверит.

Володя вошел в дом. Навстречу выпорхнула Лиза:

Никто из них не высказал вслух мысли, вертевшиеся у обоих в голове. Судя по тому, как все складывалось, не исключено, что они вынуждены будут просить прокурора пойти на согласованное признание вины Лори. И если это окажется неизбежным, то к концу лета Лори будет в тюрьме.

— Заходи, заходи… Дома никого, а гости нашей горничной сейчас уйдут.

«Гости? — подумал Володя. — Значит, их много?» В гостиной какой-то кряжистый мужчина застегивал саквояж. Он мельком взглянул на Володю и не то поклонился, здороваясь, не то попрощался. Наверное, попрощался, так как через минуту его уже не стало.

Глава 69

— Ну что ты стоишь, словно увидел привидение! Это родственники Сони. Тот, что помоложе, бывал у нее несколько раз, а вот этот какой-то странный, он, видно, впервые в приличных домах и до ужаса напугал Мими…

Бик и Опал ехали с Бетси Лайенс к дому Кеньонов. Оба были одеты специально для этого случая. Бик надел серый в тонкую полоску костюм с белой рубашкой и голубовато-серый галстук. Его пальто и лайковые перчатки были темно-серыми.

Володя ничего не ответил. Лиза, конечно, не догадывается, что в отсутствие ее родителей их дом служит явкой для подпольщиков! «Родственники»! Сказать ей? Может быть, и нужно сказать правду. Но только Володя открыл рот, как вспомнил — ведь в саквояже, наверное, унесли литературу, которую он привез из-за границы…

Опал только что осветила волосы и сделала прическу в салоне Элизабет Арденс. Ее серое шерстяное платье было украшено бархатным воротником и манжетами. Поверх она надела черное платье с узким собольим воротником. Туфли и сумка из черной змеиной кожи были от Гуччи.

Нет, лучше уж он помолчит. Сегодня ему меньше всего хочется расстраивать Лизу.

Бик сидел рядом с Лайенс на переднем сиденье ее машины. Без умолку болтая, показывая им разные достопримечательности городка, Лайенс все время поглядывала на Бика. Она была поражена, когда одна из ее коллег спросила:

Неаккуратно получилось. И как это он не заметил, что в доме барышня, а не одна горничная! Этот кавалер, конечно, из «благородных». Наверное, студент или вольный художник — волосы длинные и одет небрежно. И он не поверил в «родственников». А почему, собственно?

Мирон не стал искать разгадок. В Пскове нужно предупредить, что эта аристократическая явка ненадежная, хотя он почему-то уверен, что на сей раз все обошлось благополучно.

— Бетси, тебе известно, кто это такой?

Когда-то «молодший брат» Великого Новгорода, Псков ныне стал чем-то вроде дальнего пригорода Петербурга и посему окончательно захирел.

Владимир Прозоровский вот уже второй день бродит по городу и никак не может настроиться на тот немного торжественный лад, который уместен, когда встречаешься с живыми памятниками древности.

Она знала, что он связан с телевидением, но понятия не имела, что у него была своя передача. Лайенс пришла к мнению, что преподобный Хоккинс был чрезвычайно привлекательным и обаятельным мужчиной. Он рассказывал о своем желании переехать в окрестности Нью-Йорка.

Но в том-то все и дело, что эти знаменитые монастыри, соборы, палаты не живые. Только при очень большом усилии можно представить вечевые сходы, псковскую вольницу, в общем, тот дремучий, исторический Псков. Хотя нет, он не совсем прав. Вольницу в Пскове попечением столичных жандармов сохранили. За эти два дня Володя насмотрелся на нее. Правда, она чем то напоминает Запорожскую Сечь. Новоявленные сечевики одеты в живописные студенческие мундиры. Но озорства хватает, а уж кричат так, как, наверно, не кричали в древнем Пскове на вечевых сборищах.

И Володя тоже принадлежит к студенческому куреню.

— Когда меня пригласили проповедовать в «Церкви в эфире», я понял, что нам нужно купить дом где-нибудь поблизости. Я не люблю жить в городе. Карле пришлось проделать малоприятную работу, подыскивая этот дом. Но она неизменно возвращалась к этому местечку и к этому дому.

После студенческих беспорядков в Петербурге его выслали в этот город. Да еще и под надзор полиции. Оказывается, тот жандарм на границе не для красного словца припугнул — донесение о попытке провоза литературы студентом Академии художеств пришло в столицу, в департамент полиции, и на В. Прозоровского была заведена папка. Он сам ее видел. Тощая папочка. Теперь в ней прибавилось документов.

Пока сидели в Крестах, человек по двадцать в одной камере, весело было. Пели песни и жестоко спорили. Только в тюрьме Володя понял, что он почти ничего не знает о революционном движении в России, его лидерах, его течениях.

«Слава Богу», — подумала Бетси Лайенс.

И было стыдно. Хотелось слушать и слушать, набираться ума-разума. И он слушал. Но многого не понимал. Его пытались втянуть в споры. Он отмалчивался. И на него махнули рукой, и это тоже было очень обидно. Все «понимающие» и «непонимающие» получили поровну — высылку. Только некоторых просто выслали на родину, и не под полицейский, а под родительский надзор. А его и еще нескольких — сюда, в Псков. Три раза в неделю он должен являться в участок, отмечаться. Унизительная процедура! А как были удивлены его однокамерники, когда узнали, что за этим художником-тихоней, маминым сынком, уже числится провоз литературы.

— Единственное, что вызывало у меня опасения, — говорил проповедник своим приятным мягким голосом, — что в итоге Карлу ждет разочарование. Я, откровенно говоря, думал, что этот дом вообще снимут с продажи.

Домой он еще не писал, но Зинаиде записку с товарищем переправил — она поймет. Да и поостеречься ей тоже не грех. А вот Лиза — поймет ли?

«Я тоже этого боялась», — подумала Бетси Лайенс, содрогнувшись от такой перспективы.

— Девочкам будет удобнее в квартире поменьше, — доверительно сказала она. — А вот и эта улица. Едете по Линкольн-авеню, проезжаете эти красивые домики, затем поворот, и вот мы на Твин Оукс-роуд.

Володя гонит мрачные мысли. Квартиру он себе подыскал, деньги пока имеются. Но нужно работать. За этот год он очень преуспел в гравюре. Что ж, и в Пскове можно достать подходящее дерево или линолеум — инструменты у него есть. И все же теперь он уже не тот Володя-романтик. Ведь недаром русские революционеры величают тюрьмы университетами. И для него Кресты были университетом. Наверное, теперь он уже не сможет жить только ради искусства, не сможет стоять в стороне, когда улицы полны демонстрантов с красными флагами. Но ему еще нужно решить, с кем он — с молодыми народовольцами — социалистами-революционерами или с социал-демократами. Ведь он даже не мог ответить на вопрос жандармского следователя, какую литературу провозил год назад через границу.

Свернув на Твин Оукс-роуд, она начала перечислять имена их будущих соседей.

Городские заборы, тумбы расцвели афишами: «В зале городского театра состоится спектакль „Контрабандисты“. Сочинение г-на Суворина».

— Это владелец банка Уильямс. В тюдоровском доме живут Кимболлы. А там живет актриса, Куртни Майер.

Местная интеллигенция, армия поднадзорных переполошились. Как же, газеты уже давно донесли весть о крупных скандалах, которые сопровождали постановку этого спектакля на подмостках различных русских городов. Пьеса явно провокационная, с антисемитским душком.

Сидевшая на заднем сиденье Опал нервно теребила перчатки. Каждый раз, когда они приезжали в Риджвуд, ей казалось, что они ступали на тонкий лед и, словно испытывая его на прочность, неотвратимо приближались к тому моменту, когда он треснет у них под ногами.

Володя поначалу не собирался идти в театр — ему претили такие постановки. Но незадолго до премьеры к нему заскочил знакомый студент, рассказал, что местная интеллигенция собирается освистать спектакль и вообще будет заваруха. Оставил билет и свисток. Теперь, если он не пойдет, все сочтут за труса, отвернутся. А с другой стороны, если и впрямь начнется заваруха? Ведь он «поднадзорный». Ввяжется в скандал — не миновать участка. И уж псковская полиция не упустит случая избавиться хотя бы от еще одного «беспокойного элемента». Отправят по этапу куда-нибудь к черту на рога…



Плохо то, что Володе не с кем посоветоваться. Ведь он далеко не уверен, что скандал в театре — тоже проявление революционности. Разве мало освистывали постановок? Что ж, каждый такой театральный эксцесс прикажете считать антиправительственной демонстрацией?

Трудные размышления были прерваны неожиданным стуком.

Сара ждала их. «Интересная, — отметила про себя Опал, впервые увидев ее вблизи. — Она из тех, кто с возрастом становится привлекательнее. Бик не обратил бы на нее внимания, когда она была маленькой». Как бы Опал хотелось, чтобы у Ли не было золотистых волос длиной до талии. Как бы ей хотелось, чтобы Ли не стояла тогда возле дороги.

— Володя, Володя, вы спите? К вам барышня пожаловали!

«Молодящаяся старушка», — подумала Сара, протягивая руку Опал. Она удивилась, почему вдруг ей пришло в голову именно это выражение, частенько употреблявшееся ее бабушкой. Миссис Хоккинс была хорошо одетой и модно причесанной женщиной сорока с небольшим лет. Маленькие губы и подбородок придавали ей безвольное, почти забитое выражение. А может, так только казалось на фоне покоряющей внешности преподобного Бобби Хоккинса. Он словно заполнил собой всю комнату и казался каким-то всепоглощающим. Он сразу же заговорил о Лори.

Барышня? Володя торопливо натягивает мундир прямо на нижнюю рубашку, кое-как закрывает кровать одеялом. Но не успевает причесаться. Дверь распахивается без стука.

— Не знаю, известно ли вам, что мы во время своей часовой телеслужбы молили Господа о том, чтобы Он помог мисс Томазине Перкинс вспомнить имя похитителя вашей сестры.

— Зинка!

— Я смотрела эту передачу, — ответила Сара.

Да, это была сестра. Она и смеется и предательски трет глаза. Но как хорошо, как легко и радостно сразу стало на душе!