Взгляд у Курта сделался жестким, – похоже, над перемирием нависла угроза. Я выбрал стратегию отступления.

– Твой отец поехал к нам на ферму, где беседовал с Карлом. Когда он уехал, Карл позвонил мне, потому что электричество вырубилось, а почему – Карл не понимал. Проводка там древняя, и заземление кое-где барахлит. Карл не сказать чтоб особенно рукастый, поэтому я поехал домой чинить электричество. Заняло это несколько часов, так что в мастерскую я вернулся поздно.

– Да, в протоколе записано, что ты вернулся в одиннадцать вечера.

– Может, и так. Это давно было.

– И один свидетель утверждает, будто видел машину отца в деревне в девять вечера. Но тогда уже стемнело, поэтому свидетель не уверен.

– Ясно.

– Вопрос в том, что мой отец делал между половиной седьмого, когда он, по словам Карла, уехал от вас, и девятью.

– Да уж, задачка, – посочувствовал я.

Он уставился на меня:

– Есть соображения?

Я изобразил удивление:

– У меня? Нет.

Снаружи остановилась машина. Видать, врач. Курт посмотрел на часы. Готов поспорить, что он попросил врача приехать не сразу.

– А как с машиной тогда все прошло? – непринужденно спросил Курт.

– С машиной?

– С «тойотой-королла».

– Хорошо прошло.

– Вон оно как. Я уточнил, у кого из местных была старая «тойота». Модель восемьдесят девятого года была у Виллумсена, и он отдал ее в ремонт, чтобы потом перепродать. Думаю, ему хватило бы, чтоб она на ходу была.

– Похоже, так оно все и было, – сказал я.

– Вот только вы ее не починили.

– Чего-о? – вырвалось у меня.

– Я вчера говорил с Виллумсеном. Он помнит, что Бернард обещал ему починить машину, чтоб та, по крайней мере, ездила. Он это хорошо запомнил, потому что на следующий день покупатель к нему за сто километров на тест-драйв приехал. Но вы машину не починили, хоть и обещали.

– Разве? – Я прищурился, будто вглядываясь в сумрак прошлого. – Видно, я проковырялся с заземлением и не успел.

– Но чинил ту машину ты долго.

– Правда?

– Я позавчера разговаривал с Гретой Смитт. Знаешь, просто поразительно, какие мелочи люди запоминают, если эти мелочи связаны с определенным событием. Например, с исчезновением ленсмана. Она помнит, что проснулась в пять утра, посмотрела в окно и увидела в окнах мастерской свет, а возле входа – твою машину.

– Если пообещал клиенту что-нибудь, обещание надо держать, – сказал я, – и даже если не получилось, девиз неплохой.

Курт Ольсен так скривился, словно я рассказал ему особенно похабный анекдот.

– Ну да ладно, – весело сказал я, – кстати, в Хукен-то скалолазов будете спускать?

– Посмотрим.

– Нерелл не рекомендует?

– Посмотрим, – повторил Ольсен.

Хлопнула дверь. Это явился врач Стэнли Спинд, уроженец Библейского пояса, учившийся тут в ординатуре, а потом получивший работу. Ему было лет тридцать. Доброжелательный и открытый, одевался и причесывался он с продуманной небрежностью – вроде как надел на себя первое, что под руку попалось, а оно совершенно случайно чудесным образом все в одном стиле, и нет, не расчесывался, волосы сами так легли. Тело у него было странноватое – накачанное и в то же время рыхлое, точно мышцы он себе докупил. Говорили, что он гей и что в Конгсберге у него женатый любовник с детьми.

– Готов кровь сдать? – спросил он, раскатисто, как голландец, выговаривая «р».

– Судя по всему, готов, – ответил Курт Ольсен, не спуская с меня глаз.



Сдав кровь, я вышел на улицу вместе со Стэнли.

Едва доктор появился на пороге, Курт Ольсен и думать забыл о своем деле, поэтому считаю, что его так называемое расследование – затея его же собственная. Когда мы направлялись к выходу, Курт лишь коротко кивнул мне.

– Я был на собрании, – сказал Стэнли, когда мы, выйдя на улицу, вдохнули вечерний воздух, чистый и прохладный, и остановились возле безликого, отстроенного в 1980-х здания администрации, в котором располагался и полицейский участок, – местные брата твоего послушали и прямо зарядились. Так что, у нас тут теперь спа-отель появится?

– Сначала надо, чтобы муниципалитет утвердил.

– Ну, если утвердят, то я с вами.

Я кивнул.

– Тебя подбросить? – предложил Стэнли.

– Нет, спасибо, я Карлу позвоню.

– Точно? Ему придется крюк делать. – То ли он и правда смотрел мне в глаза чуть дольше, чем принято, то ли я уже совсем параноиком стал.

Я покачал головой.

– Ну, значит, в другой раз. – Он открыл дверцу машины.

Как многие горожане, он, переехав сюда, похоже, перестал запирать машину. Они вбили себе в голову романтические бредни о том, что в деревнях никто ничего не запирает. Это не так. Мы запираем дома, лодочные сараи, лодки и уж тем более машины. Глядя, как его машина удаляется, я вытащил телефон и двинулся навстречу Карлу. Но когда спустя двадцать минут рядом со мной притормозил «кадиллак», за рулем сидела Шеннон. Она объяснила, что, приехав домой, они с Карлом открыли шампанское и, так как пил в основном Карл, а Шеннон лишь пригубила, она убедила его, что за руль сядет она.

– Вы что, решили отпраздновать, что меня за решетку упекли? – пошутил я.

– Он предупреждал, что ты так скажешь, и велел мне ответить, что он празднует твое скорое освобождение. Ему повод для праздника найти несложно.

– Это точно, – согласился я, – тут я ему тоже завидую.

Я понял, что это «тоже» можно истолковать превратно, и решил пояснить. Мол, «тоже» я сказал для усиления и что основной смысл в том, что я завидую его способности, как говорится, раскладывать все по полочкам. То есть «тоже» не означает, что я еще в чем-то ему завидую. Но я вообще все усложняю – это за мной водится.

– Задумался, – сказала Шеннон.

– Да не особо, – откликнулся я.

Она улыбнулась. В ее маленьких руках руль казался огромным.

– А ты хорошо видишь? – Я кивнул на дорогу, которую фонари выхватывали из темноты.

– Это называется «птоз», – сказала она, – по-гречески это значит «падение». В моем случае он врожденный. Можно его тренировать, и тогда меньше шансов, что у тебя разовьется амблиопия – так называемый ленивый глаз. Но я не ленивая. Я вижу все.

– Хорошо, – похвалил я.

На первом повороте серпантина она сбавила скорость.

– Я, например, вижу, как тебя мучает ощущение, будто я забрала у тебя Карла. – Она прибавила газа, и по днищу застучал гравий.

Секунду я раздумывал, не притвориться ли, что ее последних слов я не слышал. Но что-то мне подсказывало, что притворись я – и она повторит их.

Я повернулся к ней.

– Спасибо, – сказала она, опередив меня.

– Спасибо?

– Спасибо за все, что ты отдаешь. Спасибо за то, что ты умный и добрый. Я знаю, сколько вы с Карлом друг для друга значите. Мало того что я, женщина во всех отношениях чужая, вышла замуж за твоего брата, так я еще и в твои владения вторглась. Я в буквальном смысле твою кровать заняла. Ты мог бы меня ненавидеть.

– Хм, – вздохнул я. День и так уже получился длинный. – Вообще-то, особо добрым меня никто не считает. Проблема в том, что в тебе мало что можно ненавидеть.

– Я говорила с теми, кто у тебя работает.

– Да ладно? – удивился я.

– Это маленькое местечко, – сказала Шеннон, – и я с людьми общаюсь больше, чем ты. И ты ошибаешься. Тебя считают добрым.

Я фыркнул:

– Это ты не говорила с теми, кому я зубы повыбивал.

– Возможно. Но даже и тогда ты просто брата защищал.

– Ты, главное, меня не переоценивай, – предостерег я, – а то потом разочаруешься.

– Кажется, я уже примерно представляю себе, чего от тебя ждать, – сказала Шеннон, – когда один глаз у тебя полуспит, это дает тебе определенные преимущества. Люди выкладывают больше, чем привыкли, потому что считают, что ты половины не замечаешь.

– Правда? То есть Карла ты тоже раскусила?

Она улыбнулась:

– Ты о том, что любовь слепа?

– По-норвежски говорят, что любовь ослепляет.

– А-а, – тихо протянула она, – это намного точнее, чем английское love is blind[6], – его и употребляют, кстати, неправильно.

– Разве?

– Когда говорят: «Love is blind», подразумевают, что в тех, кого мы любим, мы видим лишь положительные качества. Но на самом деле имеется в виду, что стреляет Купидон с завязанными глазами. То есть его стрелы совершенно случайно выбирают того, в кого нам суждено влюбиться.

– Случайно? Серьезно?

– Ты сейчас о нас с Карлом?

– Например.

– Хм. Может, и не случайно. По крайней мере, иногда мы влюбляемся, сами того не желая. Просто я не уверена, что в делах любви и смерти мы настолько же практичные, как вы тут, в горах.

Когда мы подъехали к дому, свет фар выхватил из темноты белое лицо, похожее на лицо призрака, с черными глазницами – оно смотрело на нас из окна гостиной.

Шеннон затормозила, перевела ручку переключения передач в положение «паркинг», выключила фары и заглушила двигатель.

Здесь, в горах, когда единственный источник звука умолкает, тишина оглушает тебя. Я не двинулся с места. Шеннон тоже.

– Как много ты о нас знаешь? – спросил я. – О нашей семье?

– Думаю, почти все. Когда я выходила за него замуж, то поставила условие, что он мне все расскажет. И о плохом тоже. Особенно о плохом. А если он о чем-то и умолчал, я это и сама со временем поняла и заметила. – Шеннон показала на свой полузакрытый глаз.

– И ты… – я сглотнул, – по-твоему, ты сможешь жить с тем, что узнала?

– Рой, в детстве я жила на улице, где братья спят с сестрами, отцы насилуют дочерей. Сыновья повторяют грехи отцов и становятся отцеубийцами. Но жизнь идет дальше.

Я кивнул – медленно и серьезно – и вытащил коробочку со снюсом.

– Да, похоже на то. Тут есть над чем призадуматься.

– Да, – согласилась Шеннон, – это верно. Но у всех свои тараканы. И было это давно, а люди меняются – в этом я уверена.

Мне всегда казалось самым ужасным, если узнают посторонние, – и вот это случилось, но сейчас я отчего-то совсем не волновался. Отчего? Ответ напрашивался сам собой. Шеннон Аллейн Опгард посторонней не была.

– Семья, – проговорил я и сунул под губу пакетик снюса, – она много для тебя значит, да?

– Всё, – без промедления ответила она.

– Значит, любовь к семье тоже ослепляет?

– В смысле?

– Тогда, на кухне, ты рассказывала про Барбадос, и мне почудилось, будто ты полагаешь, что люди скорее склонны защищать семью и чувства, а не принципы. И не политические взгляды, и не представления о том, что правильно и что неправильно. Верно я понял?

– Да. Семья – единственный принцип. А правильно или неправильно – уже зависит от семьи. Все остальное вторично.

– Разве?

Она посмотрела в окно на наш маленький дом.

– Профессор этики у нас в Бриджтауне рассказывал о богине правосудия Юстиции. В руках у нее весы и меч – они символизируют справедливость и наказание. А глаза у нее, как и у Купидона, завязаны. Толкуют это часто так: перед законом все равны, для справедливости не существует ни семьи, ни любимых, только закон.

Она обернулась и посмотрела на меня. В темном салоне ее лицо казалось белым пятном.

– Но, – продолжала она, – с завязанными глазами не видно ни весов, ни того, кого поражает твой меч. Профессор рассказывал, что в греческой мифологии глаза завязаны у тех, кто видит внутренним взглядом и ищет ответ у себя в сердце. Но сердце позволяет слепцу видеть лишь тех, кого он любит, все остальные значения не имеют.

Я медленно кивнул.

– Значит, мы – ты, я и Карл – семья?

– Мы семья, хоть и без кровного родства.

– Хорошо, – сказал я, – так как ты член семьи, будешь вместе со мной и Карлом участвовать в военном совете, а не подслушивать в трубу.

– В трубу?

– Это просто выражение такое.

На крыльце появился Карл, он спустился по ступенькам и направился к нам.

– Почему совет – военный? – спросила Шеннон.

– Потому что сейчас война, – ответил я.

Я посмотрел ей в глаза. Они сверкали, словно у готовой к битве Афины. Господи, какая же она была красивая.

И тогда я рассказал ей про ночь «Фритца».

15

Я говорил по телефону, надеясь, что вода заглушает мой голос и дядя Бернард меня не услышит.

– Рой, что значит – он мертв?

– Он падал довольно долго. И снизу ничего не слышно. Но я точно не знаю, он исчез.

– Где исчез?

– В Хукене, ясное дело. Он пропал – я наклонился, но его не вижу.

– Карл, оставайся на месте. Ни с кем не разговаривай и ничего не трогай. Понял?

– Да. А ты скоро…

– Пятнадцать минут, хорошо?

Положив трубку, я вышел с мойки и посмотрел в сторону Козьего поворота. Саму высеченную в горе дорогу отсюда не видно, но когда там проезжает машина, то верхнюю ее часть разглядеть можно. И если в ясный день одеться поярче и встать возле обрыва, то тебя тоже будет видно. Впрочем, сейчас солнце было довольно низко.

– Мне надо домой – починить кое-что, – громко сказал я.

Дядя Бернард завернул металлическое кольцо на шланге и выключил воду:

– Что?

– Заземление, – соврал я.

– Ты глянь чего. И это прямо срочно?

– Карлу вечером нужен свет, – ответил я, – ему уроки делать. Я потом вернусь.

– Ладно. Я через полчаса ухожу, но у тебя ключи есть.

Я сел в «вольво» и поехал домой. Старался не гнать. Хотя, когда единственный на всю деревню полицейский лежит на дне пропасти, шансы, что тебя арестуют, крайне малы.

Когда я приехал, Карл стоял у Козьего поворота. Я припарковался возле дома, заглушил двигатель и поставил машину на ручник.

– Слышно что-нибудь? – спросил я и кивнул в направлении Хукена.

Карл покачал головой. Он молчал, а взгляд у него был совсем бешеный, прежде я таким его не видел. Волосы растрепались и торчали во все стороны, словно он специально их взъерошил. Зрачки были огромными, как у тех, кто пережил потрясение. Ну, Карл его и пережил, бедняга.

– Что произошло?

Карл сел прямо посреди дороги, где обычно ложились козы. Он съежился, опустил голову и закрыл лицо руками, хотя тень от его фигуры получилась длинная и странноватая.

– Он приехал сюда, – запинаясь, проговорил он, – сказал, что вы с ним ездили на рыбалку, и начал вопросы задавать, целую кучу, и я… – На этом он умолк.

– Сигмунд Ольсен приехал сюда, – я опустился рядом, – и, наверное, сказал, что я ему все выложил. А потом спросил, правда ли, что, когда ты был несовершеннолетним, я тебя изнасиловал.

– Да! – выкрикнул Карл.

– Тсс, – шикнул я.

– Он сказал, лучше будет, если мы оба сознаемся и этим все закончится. В противном случае он воспользуется доказательствами и возбудит официальное дело. Я говорил, что ты меня никогда не трогал, то есть не так, не… – Карл смотрел на землю и махал руками, точно меня рядом не было. – Но он сказал, что это бывает, – вроде как в таких случаях жертве часто нравится насильник, жертва частично берет на себя ответственность за случившееся, особенно если это повторялось неоднократно.

Я подумал, что тут проклятущий ленсман Ольсен оказался прав.

Карл всхлипнул:

– И он сказал, что Анна из медпункта рассказала маме с папой о том, чем мы занимались, и через два дня мама с папой разбились. И еще что папа знал, что однажды все обо всем узнают, а он был верующим и с таким стыдом жить не мог.

«Ага, – подумал я, – и забрал с собой на тот свет маму, а не двух содомитов из детской».

– Я ему пытался объяснить, что все не так, что это случайно получилось. Совершенно случайно. Но он не слушал и только сам говорил. Сказал, что папин анализ крови показал очень низкое содержание алкоголя и что на трезвую голову в пропасть не свалишься. И у меня вроде как в мозгах помутилось – ясно было, что он и впрямь настроен серьезно…

– Ага, – я стряхнул с брюк острый камешек, – Ольсену приспичило непременно распутать это свое гребаное дело.

– А мы как же, Рой? Нас же посадят?

Я ухмыльнулся. Посадят? Ну что ж, возможно, об этом я особо не думал. Я знал, что если правда выплывет наружу, то сидеть за решеткой – это еще полбеды, а вот стыд оттого, что все узнают, меня убьет. Потому что если слухи эти расползутся по деревне, то терпеть придется не только тот стыд, который много лет душил меня в темноте комнаты. Тогда все примутся копаться в нашей грязи, обсуждать предательство, высмеивать нас. Нас, семью из Опгарда, станут унижать. Может, это, как говорится, и расстройство личности, но логику харакири папа отлично понимал. И я тоже. Если тебя мучает стыд, смерть для тебя – единственный выход. С другой стороны, пока совсем не припрет, не умрешь.

– Времени у нас в обрез, – сказал я, – что дальше было?

– Я совсем растерялся, – Карл искоса взглянул на меня – так он смотрел, когда вот-вот сознается, – я сказал, что уверен – это был несчастный случай. И у меня есть доказательства.

– Чего-о ты сказал?

– Рой, мне ж надо было хоть что-то придумать! И я сказал, что одно колесо у машины было проколото, поэтому они и съехали в обрыв. Ведь машину-то никто не осматривал, они только тела достали, и все, а потом на альпиниста камень свалился, и после этого лазить туда боялись. И неудивительно – так я сказал, – что колесо спущенное они не заметили, потому что, когда машина перевернута колесами кверху, это незаметно. Но я типа пару недель назад взял бинокль и спустился немного вниз – туда, где можно за большие камни ухватиться. Оттуда, если свеситься вниз, видно машину. И я вроде как заметил, что левое переднее колесо сильно спустило. Значит, прокололи его до того, как машина свалилась, потому что упала она на крышу.

– И Ольсен повелся?

– Нет. Решил сам посмотреть.

Что было дальше, я догадывался.

– Ты принес бинокль и…

– Он забрался на самый край… и, – Карл с шумом выдохнул и закрыл глаза, – я слышал, как камни застучали, потом крик, и все, он исчез.

«Исчез, – подумал я, – исчез, да не совсем».

– Ты мне не веришь? – спросил Карл.

Я взглянул на обрыв. Мне вспомнился тот день, когда мне было двенадцать лет и мы праздновали в Гранд-отеле пятидесятилетие Бернарда.

– Ты понимаешь, как это выглядит, да? – спросил я. – Ленсман приехал побеседовать с тобой о серьезном преступлении, упал в пропасть и разбился насмерть. Если, конечно, он не остался жив.

Карл медленно кивнул. Разумеется, он все понимал – поэтому и позвонил мне, а не в скорую и не в службу спасения.

Я поднялся и отряхнул брюки.

– Сбегай в сарай за веревкой, – велел я, – длинную принеси.



Прицепив один конец веревки к буксирной балке стоявшей возле дома машины, а другой обвязав вокруг пояса, я направился к Козьему повороту. Сто шагов – и веревка туго натянулась. До обрыва оставалось метров десять.

– Давай! – крикнул я. – Только медленно, смотри не забудь!

Карл высунул в окно «вольво» руку с оттопыренным большим пальцем и дал задний ход.

Как я сам объяснил Карлу, штука была в том, чтобы веревка оставалась натянутой, а теперь выбора у меня не было, я тянул на себя веревку и шагал к обрыву, будто торопясь затащить нас обоих в пропасть. Край дался мне хуже всего. Тело сопротивлялось: в отличие от мозга, оно сомневалось в том, что все пройдет удачно. Из-за этого я замешкался, а веревка ослабла, ведь Карл-то не видел, что я остановился. Я крикнул ему, велел притормозить, но он не услышал. Тогда я повернулся спиной к Хукену, шагнул назад и полетел. Я и пролетел-то всего метр, не больше, но, когда веревка натянулась, из меня весь дух вышибло, я забыл выпрямить ноги и впечатался коленками и лбом в скалу. Я выругался, уперся подошвами в камень и начал пятиться вниз по этому вертикальному каменному полу. Я глядел в небо, голубое и прозрачное, начало смеркаться, и я уже заметил пару звезд. Гул двигателя стих, вокруг повисла полная тишина. Возможно, из-за этой тишины, звезд и ощущения невесомости я казался сам себе космонавтом, зависшим в открытом космосе и привязанным к космическому кораблю. Я вспомнил майора Тома из песни Боуи. И на миг мне захотелось, чтобы это продолжалось подольше, чтобы оно и кончилось так же, чтобы я просто улетел прочь отсюда.

Но потом скала закончилась, я поставил ноги на землю и посмотрел на веревку, очковой змеей сворачивающуюся передо мной. Два витка, три – и веревка замерла. Я посмотрел вверх и увидел маленькое облачко выхлопного газа. Похоже, Карл затормозил у самого края, и веревки хватило едва-едва.

Я повернулся. Стоял я на осыпи из камней, крупных и помельче, которые время отгрызало от окружающих меня со всех сторон скал. Если скала со стороны Козьего поворота была отвесной, то остальные скалы – чуть скошены, так что четырехугольник вечернего неба надо мной был больше стометровой, усыпанной камнями площадки, на которой я стоял. Солнечный свет сюда не проникал, ни лучика, и тут ничем не пахло. Только камнями. Открытым космосом и камнями.

Космический корабль, папин «кадиллак-девиль», лежал как раз так, как я себе его и представлял: спасатели подробно рассказали нам про все, что здесь увидели.

Машина лежала колесами кверху. Задняя часть салона была смята, зато передняя более-менее уцелела, и вид ее позволял надеяться, что водитель и сидевший с ним рядом пассажир могли выжить. Маму с папой обнаружили возле машины – сперва «кадиллак» ударился о землю капотом, и родителей выбросило через лобовое стекло. Они не пристегнулись, и это подкрепляло версию о самоубийстве, хотя я и объяснял, что папа принципиально не признавал ремни. Не потому, что не понимал их назначения, а потому, что этого требовало государство, которое он называл опекунским. Ленсман Ольсен, правда, утверждал, будто неоднократно видел папу пристегнутым, вот только пристегивался папа, лишь когда чуял поблизости полицейских: штрафы он ненавидел еще сильнее, чем опекунское государство.

Ворон, сидевший на животе ленсмана Ольсена, настороженно посмотрел на меня. Когтями он вцепился в ремень с буйволиной головой. Упал Ольсен так, что его нижняя часть оказалась на самом краю автомобильного дна, а верхней я с того места, где стоял, не видел. Я двинулся в обход машины, и ворон повернул голову. Под ногами хрустело стекло, и, перелезая через пару валунов, мне пришлось ухватиться за них руками. Верхняя часть тела Ольсена свисала на капот со стороны номерного знака. Спина ленсмана переломилась под прямым углом, выглядел он неестественно, будто птичье пугало, бескостная кукла, кое-где набитая соломой и со щетиной от швабры вместо волос. Со швабры капала кровь – с тихим, мягким плеском она стекала в лужицу на камнях. Руки у Ольсена были подняты вверх, точнее, вытянуты к земле. Он как будто показывал, что сдается. Потому что, как говорил отец, «тот, кто умер, проиграл». Ольсен же был мертвее дохлой селедки. А воняло от него еще хуже.

Я сделал еще шаг, и ворон хоть и не шелохнулся, но каркнул в мою сторону. Видно, чуял во мне короткохвостого поморника, подлую морскую птицу, которая таскает пищу у других птиц. Схватив камень, я швырнул его в ворона, тот взлетел и скрылся, напоследок огласив воздух двумя криками: один, злобный, был адресован мне, а другой, горестный, – ему самому.

Скалы уже сочились темнотой, поэтому я побыстрее взялся за работу.

Надо было обдумать, как вытащить тело Ольсена наверх, когда под рукой только веревка, так чтобы тело не застряло в какой-нибудь расщелине и не выскользнуло. На самом деле человеческое тело – прямо как Гудини: обвяжешь его веревкой вокруг груди, так плечи сожмутся и веревка свалится. А если привязать веревку к ремню или обмотать вокруг талии (так труп с виду будет вылитая скрюченная креветка), то центр тяжести рано или поздно сместится и труп выскользнет либо из веревки, либо из собственных штанов. Я решил, что проще всего будет накинуть ему на шею петлю и завязать скользящим узлом. Центр тяжести будет так низко, что никуда уже не сместится, а когда голова и плечи находятся сверху, меньше опасность, что труп за что-то зацепится. Хотя тут, конечно, можно задаться вопросом: откуда я знаю, как вязать узел, который чаще всего умеют вязать те, кто надумал повеситься.

Действовал я размеренно, ни о чем, кроме практических задач, не размышлял. Это я умею. Я знал, что эти картинки ко мне еще вернутся: Ольсен, похожий на нелепую фигуру на носу галиона, но приделанный к черному космическому кораблю. Впрочем, это будет в другое время и в другом месте.

Когда я крикнул Карлу, что посылка готова к отправлению, уже стемнело. Кричать пришлось трижды, потому что он поставил в магнитолу диск Уитни Хьюстон, и теперь горы обволакивала «I Will Always Love You». Наконец он завел машину и переключил скорость, чтобы ехать не слишком быстро. Веревка натянулась, и я подтащил тело к скале, а там выпустил из рук и просто смотрел, как ленсман, словно ангел с вытянутой шеей, поднимается к небу. Совсем скоро он скрылся в темноте, и до меня доносилось лишь шуршание его одежды о скалу. И всего в нескольких метрах от меня что-то стукнулось о землю. Вашу мать, видать, труп задел камень, а значит, это и повториться может. Я спрятался в единственном месте, где можно было спрятаться, – влез через лобовое стекло в «кадиллак». Сидел и смотрел на приборную доску, пытаясь понять, что же показывают инструменты. Думал, что дальше. И как осуществить последний пункт плана. Обдумывал детали, где нельзя ошибиться и как поступить, если что-то помешает плану. И наверное, от этих размеренных мыслей мне и стало поспокойнее. Ясное дело, это все дико, я размышлял над тем, как спрячу труп, и это меня успокаивало. Хотя, возможно, вовсе не мысли меня утешали, а запах. Запах обтянутых кожей сидений, в которые въелся папин пот, запах маминых сигарет и рвоты Карла – это с того раза, когда папа только купил «кадиллак» и мы покатили в город. Мы еще и серпантин не весь проехали, как Карлу подурнело и его стошнило прямо на сиденья. Мама затушила сигарету, опустила стекло и достала из папиной серебристой коробочки пакетик снюса. Но Карла рвало всю дорогу до деревни, так внезапно и сильно, что в салоне воняло, как в газовой камере, хоть мы и опустили стекла. Карл тогда улегся на заднем сиденье, положив голову мне на колени, закрыл глаза и мало-помалу пришел в себя. Потом мама вытерла рвоту, протянула нам пачку печенья и улыбнулась, а папа запел «Love Me Tender» – медленно и с вибрато. Позже я вспоминал ту нашу поездку как самую лучшую.



Остальное получилось быстро.

Карл скинул мне веревку, я обвязался ею, крикнул, что готов, и зашагал по стене той же дорогой, которой спустился, будто в фильме, поставленном на обратную перемотку. Куда мои ноги ступают, я не видел, однако камни не отваливались. Если бы на голову мне время от времени не сыпалась каменная крошка, я решил бы, что скала совсем прочная.

Тело Ольсена лежало на Козьем повороте, в свете фар «вольво». Вообще-то, внешних повреждений у него было не сказать чтобы много. Волосы пропитались кровью, рука выглядела сломанной, и на шее синели отметины от петли. Может, это краска с веревки сползла, а возможно, если смерть наступила недавно, то на теле еще выступают синяки. Но позвоночник у него был сломан, это точно, и травм достаточно, чтобы патологоанатом установил, что его не повесили. И он не утонул.

Я сунул руку Ольсену в карман, вытащил ключи от машины и еще одни – те, которыми он запирал лодочный сарай.

– Притащи папин нож, – сказал я.

– Чего-о?

– Он на крыльце висит, рядом с ружьем. Давай живей.

Карл припустил к дому, а я взял лопату – такую любой житель гор круглый год возит в багажнике, – соскреб гравий, по которому протащилось тело Ольсена, и сбросил в Хукен. Камешки беззвучно полетели в пропасть.

– Вот, держи. – Запыхавшийся Карл протягивал мне нож. Тот самый, с насечками для крови, которым я убил Дога.

И сейчас, как тогда, Карл стоял у меня за спиной и смотрел. Ухватившись за волосы Ольсена – когда-то я так же держал за голову Дога, – я вонзил кончик ножа ему в лоб, надрезал кожу, пока лезвие не уперлось в череп, и повел нож вокруг головы, над ушами и выступающей костью на затылке, так что под лезвием ощущался череп. Папа показывал мне, как освежевать лисицу, но тут все было иначе. Я снял с него скальп.

– Карл, отойди-ка в сторону, ты свет загораживаешь.

Я слышал, как Карл повернулся ко мне, ахнул и метнулся за машину.

Я орудовал ножом, старясь снять скальп более-менее целым, и слушал, как Уитни Хьюстон снова запела – о том, что она, мать твою, никогда, вот прямо никогда не перестанет меня любить.



Мы разложили в багажнике моего «вольво» мешки для мусора, стянули с Сигмунда Ольсена сапоги и засунули обезображенный труп в багажник. Я уселся за руль ольсеновского «пежо», взглянул в зеркало и поправил скальп. Даже с белобрысой шваброй на голове на Сигмунда Ольсена я был не похож, но когда я нацепил его очки, то, увидев меня за рулем его машины в темноте, едва ли кто-нибудь усомнился бы, что перед ним ленсман.

Ехал я медленно, но не слишком медленно. Ни сигналить, ни как-то иначе привлекать к себе внимание мне не пришлось. По дороге я заметил пару прохожих – они машинально обернулись и проводили машину взглядом. Я понимал – машину ленсмана они узнали и наверняка почти неосознанно задались вопросом, куда это Ольсен направляется, но так как едет он к озеру, то полусонный деревенский мозг наверняка сделает вывод, что ленсман едет на дачу, – если, конечно, эти прохожие знают, где она находится.

Подъехав к даче, я остановился возле лодочного сарая и заглушил двигатель, но ключи оставил в зажигании. Выключил фары. Других домов поблизости не было, но точно никогда не знаешь. Вдруг какой-нибудь знакомый Ольсена, проезжая мимо, заметит его машину и вздумает поболтать. Я протер руль, рычаг переключения скоростей, ручку двери и посмотрел на часы. Карлу я велел отогнать мой «вольво» к мастерской, припарковаться так, чтобы все видели, открыть моими ключами и включить внутри свет, как будто я на работе. Труп Ольсена пускай лежит себе в багажнике. Потом надо минут двадцать подождать, удостовериться, что рядом на улице никого нет, и забрать меня с дачи Ольсена.

Я отпер лодочный сарай и вытащил лодку. Днище громко застучало по доскам, но вскоре лодка плюхнулась на воду со звуком, похожим на вздох облегчения. Я протер сапоги Ольсена тряпкой, сунул в правый сапог ключи, бросил оба сапога в лодку и оттолкнул ее подальше в озеро, а после, даже чуть гордый сам собой, стоял и смотрел, как великая тайна уносит ее прочь. С сапогами – это я, как говорится, прямо гениально придумал. В том смысле, что, когда они обнаружат пустую лодку и ключи, спрятанные в сапогах, в которых владелец в тот день ушел из дому, все станет очевидно. Где в таком случае он еще мог исчезнуть, кроме как за бортом? И разве сапоги сами по себе не что-то вроде прощального письма, известия о том, что землю топтать ты больше не собираешься? Желаю не хворать, с приветом, ленсман в депрессии. Получилось почти красиво, но уж больно по-идиотски. Свалиться в пропасть прямо перед носом у допрашиваемого. Даже верится с трудом. Да я и не знал, верю ли. А пока я стоял там и размышлял, эта идиотская история продолжалась: лодка медленно вернулась к берегу. Я толкнул ее посильнее, но все повторилось. Через минуту дно ее вновь ударилось о камни. Я растерялся. Судя по объяснениям учителя, благодаря горизонтальным течениям в озере Будалсваннет, направлению ветра и стокам воды лодку должно было бы унести подальше от берега. Может, как раз тут – заводь, где все движется по кругу и возвращается на прежнее место? Наверняка так и есть. Надо увести лодку подальше к югу, туда, откуда из озера вытекает речка Кьеттерэльва, – тогда участок, где Ольсен мог броситься за борт, получится большим, и никто не удивится, когда тело не найдут. Я залез в лодку и завел мотор, а отойдя от берега, заглушил его. Лодка медленно плыла дальше. Я вытер приводной рычаг, а кроме него, ничего вытирать не стал. Если кому-то вздумается проверить тут отпечатки пальцев и моих они не обнаружат, это будет подозрительно: ведь мы не далее как сегодня вместе рыбачили. Я прикинул расстояние до берега. Метров двести. Это я осилю. Сперва я хотел вылезти за борт, но решил, что так лодка может изменить курс, поэтому я встал на корму и прыгнул. Удивительно, но холодная вода слегка успокоила меня, точно охладив на несколько секунд мой раскаленный докрасна мозг. И я поплыл. Я и не предполагал, что плыть в одежде так сложно. Она сковывала движения, и я подумал о вертикальных течениях, про которые рассказывали в школе, – мне казалось, будто я чувствую, как они утягивают меня вниз, я напомнил себе, что сейчас не весна, а осень, и принялся неуклюже разводить руками, отгоняя воду. Никакого ориентира у меня не было – зря я не оставил фары включенными. Я вспомнил, как нас учили, что ноги сильнее рук, и стал дрыгать ногами.

Я затем вдруг меня что-то схватило.

Я нырнул и нахлебался воды, снова выплыл и задергался как бешеный, стараясь избавиться от того, что меня держало. Нет, это не течение, это было… что-то другое. Оно вцепилось мне в руку, и я чувствовал, как его зубы – челюсти-то уж точно – сомкнулись у меня на запястье. Я опять ушел под воду, однако на этот раз хоть рот не разевал. Сжав кончики пальцев, я дернул руку на себя. Свобода! Я снова вынырнул и вдохнул. И впереди, в метре от себя, я увидел на воде что-то светлое. Поплавок. Я запутался в чьих-то проклятых сетях.

Едва я отдышался, как по шоссе проехала машина с включенными фарами, и неподалеку я разглядел очертания принадлежавшего Ольсену лодочного сарая. Дальше заплыв мой прошел, как говорится, без происшествий. Ну разве что, выбравшись на берег, я понял, что сарай этот не Ольсена, а, скорее всего, того, кто раскинул тут сети. Впрочем, дача Ольсена оказалась совсем рядом, я вспомнил это, просто чтобы рассказать, как сильно можно сбиться с курса. С булькающей в ботинках водой я добрел через рощицу до шоссе, а оттуда – до дачи Ольсена.

Когда появился «вольво» с Карлом за рулем, я прятался за деревом.

– С тебя течет! – воскликнул Карл, как будто за весь вечер это было самое удивительное.

– У меня в мастерской есть смена одежды, – выдавил бы я, если б зубы не стучали, как восточногерманский «Вартбург-353», – поехали.

Через пятнадцать минут я обсох и переоделся в два рабочих комбинезона – один поверх другого, – но все равно трясся. Мы загнали «вольво» в мастерскую, вытащили труп из багажника и положили его на пол, разведя в стороны руки и ноги. Я посмотрел на него. Ему словно чего-то недоставало – еще на рыбалке это у него было, а сейчас нет. Может, волос. А может, сапог. Или чего-то еще? В душу я не сказать что верю, но прежде было в нем что-то, делавшее Ольсена Ольсеном.

Я снова вывел «вольво» наружу и припарковал его возле мастерской, у всех на виду. Теперь перед нами опять стояла чисто практическая задача: нам предстояло поработать руками, и для этого нам не требовались ни удача, ни вдохновение, а лишь правильный набор инструментов. А уж инструменты у нас имелись. Не вдаваясь в подробности, скажу, что сперва мы сняли с Ольсена ремень, потом срезали одежду, а напоследок – распилили тело на куски. Точнее, это все я проделал, потому что Карла снова затошнило. Я обшарил карманы ленсмана и сложил в отдельную кучу все металлические предметы – монетки, ремень с пряжкой и зажигалку «Зиппо». При случае выкину в озеро. Потом я сложил и расчлененное тело, и скальп в ковш трактора, которым дядя Бернард чистил зимой снег – как по заказу муниципалитета, так и в частном порядке. Закончив, я принес шесть металлических канистр с чистящим средством «Фритц».

– Это еще что? – спросил Карл.

– Мы этим моем пол на мойке, – ответил я, – оно все разъедает: дизель, асфальт, даже известку. И мы разбавляем его водой – пять литров воды на децилитр этой жидкости. Значит, если вообще не разбавлять, она все, что угодно, растворит.

– Ты точно знаешь?

– Дядя Бернард так сказал. Точнее, сказал он вот что: «Если оно капнет тебе на пальцы и ты руки не помоешь, то прощай пальцы». – Я вроде как пошутил, но Карл даже не улыбнулся. Словно это я во всем виноват. Эту мысль я отгонять от себя не стал, потому что знал, что рано или поздно она приведет меня к тому же выводу: именно я и виноват, причем давно уже. – По крайней мере, – продолжал я, – продают их в металлических канистрах, а не в пластмассовых.

Мы завязали носы и рты тряпками, отвернули от канистр крышки и стали выливать содержимое в ковш, одну канистру за другой, пока серовато-белая жидкость не накрыла куски Сигмунда Ольсена.

И принялись ждать.

Ничего не происходило.

– Может, выключить свет? – промямлил Карл из-под тряпки. – Вдруг кто-нибудь заглянет узнать, как дела.

– Вряд ли, – бросил я, – там же моя машина стоит, а не дядина. А ко мне…

– Ну да, – перебил меня Карл, так что договаривать мне не пришлось. Ко мне никто заглядывать не станет.

Прошло еще несколько минут. Я старался не шевелиться, чтобы комбинезон не давил на мои, как говорится, самые нежные органы. Уж не знаю, чего я ожидал, но в ковше этого не происходило. Получается, «Фритц» вовсе не такой крутой?

– Давай лучше закопаем его, – предложил Карл и закашлялся.

Я покачал головой:

– Тут вокруг полно собак, барсуков и лис – они его сразу же выкопают.

Так оно и было, на кладбище лисы вырыли нору прямо в семейной могиле Бонакеров.

– Слушай, Рой…

– Чего?

– Если бы, когда ты спустился в Хукен, Ольсен был еще жив…

Я знал, о чем он хочет спросить, и предпочел бы, чтобы он промолчал.

– …ты бы что сделал?

– Зависит от обстоятельств. – Меня ужасно тянуло почесать яйца, – оказывается, под свой собственный я поддел комбинезон дяди Бернарда.

– То же, что и с Догом? – пристал Карл.

Я задумался.

– Если бы он выжил, у нас был бы по крайней мере один свидетель того, что это несчастный случай, – сказал я.

Карл кивнул. Переступил с ноги на ногу.

– Разве когда я говорю, что Ольсен сам свалился, это не…

– Тш-ш, – шикнул я на него.

Из ковша доносилось тихое шипение, прямо как от яичницы на сковороде. Мы заглянули в ковш. Сероватая жидкость побелела, тело скрылось, а на поверхности появились пузырьки.

– Опаньки, – сказал я, – а «Фритц»-то молодец.



– А что потом? – спросила Шеннон. – Тело целиком растворилось?

– Ага, – ответил я.

– Но не той ночью, – добавил Карл, – кости остались.

– И что вы сделали?

Я перевел дух. Выглянувшая из-за скал луна смотрела на нас троих, а мы сидели на капоте остановившегося на Козьем повороте «кадиллака». С юго-востока дул редкий здесь теплый ветер, такой сухой, что я представил, как он дует сюда прямо с Таиланда и из других далеких стран, где я никогда не был и куда никогда не попаду.

– Мы почти дождались рассвета, – сказал я, – отогнали трактор в мойку и перевернули ковш. На решетку выпали кости и мелкие кусочки мяса – тогда мы засунули их обратно в ковш и опять залили «Фритцем». После мы отогнали трактор за мастерскую и подняли ковш – я вскинул руки над головой, – чтобы никто из прохожих не вздумал заглянуть внутрь. А через два дня я опять заехал на тракторе в мойку и смыл остатки.

– А дядя Бернард? – спросила Шеннон. – Он ни о чем не спрашивал?

Я пожал плечами:

– Спросил, почему я отогнал трактор, но я сказал, что мне трое дачников позвонили – вроде как хотели машины в мастерскую пригнать, поэтому я и освободил для них место. Странновато, конечно, вышло, когда никто из этих троих не появился, но бывает и так. Дядя больше опешил, когда увидел, что я «тойоту» для Виллумсена не починил.

– Опешил?

– Удивился, – пояснил Карл, – к тому же и его, и всех остальных больше волновало, что ленсман утонул. Они нашли его лодку, а в ней – сапоги и начали искать труп. Но это я тебе уже рассказывал.

– Без подробностей, – сказала Шеннон.

– Рой, наверное, лучше меня помнит.

– И что, все на этом и закончилось? – не поверила Шеннон. – Вы же последними видели его живым, почему вас не допросили?

– Допросили, – сказал я, – приезжал ленсман из соседней деревни, он с нами и беседовал. Мы ему всю правду рассказали – мол, да, Ольсен интересовался, как у нас дела после гибели родителей, потому что человек он был заботливый. Ну, тогда-то я не говорил «был», потому что вроде как считал его живым, хотя все понимали, что он утопился. Один свидетель, у которого дача неподалеку от Ольсена, сообщил, что слышал, как Ольсен уже затемно приехал на дачу, завел лодку, а потом, кажется, до него донесся какой-то всплеск. Уверен он не был, но нырнул пару раз возле берега – тело искал. Но ни… ничего не нашел.

– И они не опешили, что тело так и не обнаружилось?

Я покачал головой:

– Принято считать, будто утопленники рано или поздно всплывают на поверхность. Их выбрасывает на берег, и затем кто-нибудь на них натыкается. Но это, скорее, исключение, как правило – они исчезают навсегда.

– Так что тогда его сын знает такого, о чем мы не знаем? – Шеннон сидела между нами и повернулась сперва ко мне, а потом – к Карлу.

– Вероятно, ничего, – ответил Карл, – следов мы не оставили. А если и оставили, то дождь, морозы и время их давно уничтожили. По-моему, он весь в отца – ухватился за нераскрытое дело и никак не бросит его. Для его отца таким делом был «кадиллак» там, внизу, а для Курта – его собственный отец, который бесследно исчез и никакого письма не оставил. Вот он и ищет ответа, а ответа нет. Согласен, Рой?

– Возможно. Но прежде я не замечал, чтобы он тут что-то вынюхивал. Почему, интересно, он начал только сейчас?

– Может, потому, что я домой вернулся, – предположил Карл, – а я был последним, кто видел его отца. Прежде мы с ним учились вместе, я был пустым местом, но потом в местной газете напечатали, что в Канаде я чего-то добился. И возомнил, что спасу эту деревню. Иначе говоря, я крупная дичь, а он охотник. Вот только из оружия у него только интуиция, подозрение, что тут что-то не так. Почему его отец пропал сразу после встречи со мной? Поэтому, когда я вернулся домой, прежние подозрения ожили. Прошли годы, он посмотрел на все с высоты прожитого времени и научился не пороть горячку. И он начал догадываться. Если его отец не в озере, то где? В Хукене – так он думает.

– Возможно, – снова согласился я, – но он что-то нарыл. Поэтому он так и рвется в Хукен. И ведь доберется.

– Ты же говорил, что Эрик Нерелл написал заключение, в котором не рекомендует спускаться туда из-за риска камнепадов? – уточнил Карл.

– Да, но когда я спросил Ольсена, тот сказал «посмотрим», причем дерзковато. По-моему, он нашел, как это обойти. Но что, интересно, он там ищет?

– Он думает, что труп спрятан в идеальном месте, – Шеннон закрыла глаза и запрокинула голову, словно решила загорать под луной, – и полагает, что вы спрятали его в багажнике машины – там, внизу.

Я взглянул на нее сбоку. В лунном свете лицо у нее сделалось таким, что глаз не отвести. Может, тогда, на вечеринке, Эрик Нерелл тоже почувствовал нечто подобное? Да нет, он-то видел просто телку, с которой можно по-быстрому перепихнуться, а вот я… а кстати, что же такое видел я? Ту, что не походила ни на одну из птиц, встречающихся у нас в горах. Шеннон Аллейн Опгард принадлежала к роду соловьев – они, подобно самой Шеннон, маленькие, некоторые из них меньше колибри, и они быстро учатся подражать пению других птиц. И еще они легко приспосабливаются: к зиме некоторые даже меняют расцветку и оперение, сливаясь с окружающим пейзажем. Шеннон уже говорила «опешить» и «мы спрятали его в багажнике», и выходило это у нее, будто так все и было на самом деле. Она без малейших колебаний приспособилась к месту, в котором оказалась. Меня она назвала братом, даже не задумавшись. Потому что теперь мы стали ее семьей.

– Точно! – воскликнул Карл. Видать, это словечко он подцепил, пока был в отъезде. – И если Курт так считает, надо помочь ему спуститься вниз – пускай увидит, что ошибается, и уймется. Мы замутили проект, в котором нам нужна поддержка всей деревни, – нельзя же, чтобы нас непонятно в чем подозревали.