– И что? Он же Шеннон на заправке автограф оставил, ты не помнишь?

– Ну да, но…

– Шеннон мне потом в машине эту бумажку показывала. Еще смеялась, что он номер телефона и адрес электронной почты оставил. Сказал, что планирует в Норвегии побыть. Собирался… – Карл изобразил пальцами кавычки, – …кино снимать. Я об этом больше не думал – и она вроде бы тоже. До этой истории про нас с Мари…

– Думаешь, она с ним встретилась, чтобы тебе отомстить?

– Разве это не очевидно?

Я пожал плечами:

– Может, она его любит?

Карл вытаращил глаза:

– Никого Шеннон не любит. Только свой отель. Взбучки ей не хватает.

– И ее она получила.

Это у меня просто вырвалось. Карл ударил кулаком по столу, глаза у него прямо на лоб полезли.

– Эта сука рассказала?

– Тихо! – Я, как за спасательный круг, схватился за бокал пива.

В наступившей тишине я заметил, как все окружающие уставились на нас. Мы с Карлом замолчали, пока не услышали, что люди снова заговорили, и не увидели, как Эрик Нерелл опять уставился в мобильник.

– Я видел синяки, когда приезжал на Рождество домой, – тихо произнес я. – Она из ванной выходила.

Я понимал, что мозг Карла пытается состряпать какое-то объяснение. Да зачем, черт возьми, я вообще это брякнул, когда мне так нужно его доверие?

– Карл, я…

– Все нормально, – грубо буркнул он. – Ты прав. После ее возвращения из Торонто такое несколько раз случалось. – Он сделал глубокий вдох – я увидел, как раздулась грудная клетка. – Из-за всего этого кошмара с отелем я перенервничал, а она все пилила меня из-за того случая с Мари. А тут я еще выпил пару бутылок… в общем, я сорвался. Но когда бросил пить, больше такого не было. Спасибо, Рой.

– За что?

– За то, что ты мне это высказал. Я долго решался поговорить с тобой об этом. Начал бояться, что со мной то же, что и с папой. Когда начинаешь делать то, чего на самом деле не хочешь, а остановиться не получается, так? Но я смог. Я изменился.

– Ты вернулся в стадо, – сказал я.

– Чего?

– Уверен, что изменился?

– Ага, можешь под этим расписаться.

– Или распишись вместо меня.

Он тупо смотрел на меня, как будто не понял какой-то глупой игры слов. И я брякнул много того, чего сам не понимал.

– В любом случае, – сказал он, проводя рукой по лицу, – мне просто надо было сказать кому-то про ребенка. Извини, но этот кто-то ведь всегда ты.

– О чем речь, – сказал я, проворачивая внутри себя нож. – Я же твой брат.

– Да, ты всегда рядом, когда мне кто-то нужен. Черт, как же я рад, что у меня, по крайней мере, ты есть.

Карл накрыл мою руку своей. Его оказалась крупнее, мягче, теплее, а вот моя – ледяная.

– Всегда, – хрипло сказал я.

Он посмотрел на часы.

– С Шеннон я вопрос позже решу, – сказал он, поднимаясь. – А то, что не я отец, останется между нами, ладно?

– Естественно, – ответил я, с трудом сдерживая нервный смех.

– Начало стройки. Мы им покажем, Рой. – Сжав зубы и сощурившись, словно боец перед схваткой, он затряс сжатой в кулак рукой. – Ребята Опгарды одержат победу.

Улыбнувшись, я поднял бокал, демонстрируя, что собираюсь выпить.

Смотрел, как Карл несется к двери. Видел в окно, как он садится в «субару». Шеннон позаботилась о том, чтобы на сегодня заполучить «кадиллак» в свое распоряжение. Но на церемонию начала работ на стройплощадку отеля на «кадиллаке» поедет Карл. Или, вернее говоря, к стройплощадке.

До того как свернуть на шоссе, «субару» остановилась, пропуская трейлер, – загорелся одинокий стоп-сигнал.

Я заказал еще одно пиво. Медленно его пил и думал. Думал о Шеннон. О том, что людьми движет. И думал о самом себе. Как я практически молил о собственном разоблачении. Рассказал Карлу, что мне известно, что он бьет Шеннон. Намекнул, что мне известно, что он мою подпись подделал. Молил о разоблачении, чтобы мне не пришлось этого делать. Не пришлось и дальше заваливать Хукен машинами и трупами.

66

Выпив в «Свободном падении» четыре пол-литровых кружки пива, я оттуда ушел.

Было половина второго – протрезветь успею, но я знал, что эти четыре пол-литровые кружки – признак слабости. Противодействие. Одного неверного шага достаточно, чтобы весь план полетел к чертям, так зачем сейчас пить? Это ведь показатель того, что какой-то части меня, наверное, не хочется, чтобы у меня все получилось. Во мне живет рептилия. Нет, мозг рептилии к этому отношения не имеет: смотрите-ка, в голове туман, вот уже понятия друг с другом связываю. И тем не менее тот самый я отлично знал, чего хотел, – взять то, что принадлежало ему по закону, то, что осталось. И убрать с пути то, что его преграждало, тех, кто угрожал тем, кого я обязан защищать. Потому что я уже не старший брат. Я ее муж. И отец ребенка. Теперь они моя семья.

Однако кое-какая проблема еще не решилась.

Я оставил «вольво» в мастерской, поэтому шел пешком из центра на юго-восток по дорожке для велосипедистов и пешеходов рядом с шоссе. Подойдя к мастерской, я стоял и смотрел на стену дома через дорогу с плакатом «Парикмахерская и солярий у Греты».

Снова посмотрел на часы.

Время у меня еще было, но поднимать эту тему пока не буду, за это браться пока не время. Может, оно вообще никогда не настанет.

Одному Богу известно, почему я вдруг оказался на другой стороне дома и заглянул в гараж, где стоял красный «Ауди А1».

– Привет! – крикнула с парикмахерского стула Грета. Голова ее расположилась внутри предмета ее гордости – салонном фене 1950-х годов. – Я звонка не услышала!

– Я не звонил, – сказал я, отметив, что мы одни.

Тот факт, что она сама делала себе химическую завивку, говорил о том, что в ближайшее время к ней никто не записан, но все же дверь я за собой запер.

– Смогу постричь тебя через десять минут, – сказала она. – Сначала надо бы свою голову в порядок привести. Если ты парикмахер, важно, знаешь ли, выглядеть прилично.

Кажется, она занервничала. Может, потому, что я появился без предупреждения. Может, она все поняла. Что я не стричься пришел. Или, может, потому, что в глубине души она уже давно меня ждала.

– Хорошая машина, – сказал я.

– Что? Мне отсюда плоховато слышно.

– Машина хорошая! В канун Нового года я ее возле дома Стэнли видел – не знал, что она твоя.

– Ага. Для парикмахерского дела год выдался удачный. Да и не только для него.

– Когда я шел к площади, незадолго до полуночи, такая же машина примерно такого же цвета проехала мимо меня. Красных «ауди» в деревне не так много, наверное, это ты была, правильно? Но потом Стэнли рассказал мне, что ты собиралась домой к родителям – праздновать с ними наступление Нового года, – а это ведь совсем в другую сторону. Кроме того, машина свернула в сторону Нергарда и дороги к отелю. Кроме Нергарда, там почти ничего и нет. Опгард. И отель. Вот я и стал думать…

Наклонившись, я кинул взгляд на ножницы, лежавшие на столе перед зеркалом. Для меня они почти все одинаковые, но я понял, что это, должно быть, ее знаменитые «Ниигата-1000», – они лежали в раскрытом футляре.

– В канун Нового года ты сказала мне, что Шеннон ненавидит Карла, но из-за своего отеля от него зависит. Ты решила, что если отель сгорит и проект бросят, то у Шеннон причин держаться за Карла уже не будет и тогда ты его получишь?

Грета Смитт спокойно на меня смотрела – ее волнение как рукой сняло. Руки, не шевелясь, лежали на подлокотниках огромного, тяжеленного парикмахерского кресла, гордо торчала голова в короне из пластика и нитей накала – да она, черт возьми, прямо королева на троне.

– Разумеется, я об этом думала, – сказала она, понизив голос. – И ты тоже, Рой. Поэтому я подозревала в поджоге тебя. Как всем известно, ты незадолго до полуночи исчез.

– Это был не я, – сказал я.

– Тогда остается только один человек, – сказала Грета.

У меня пересохло во рту. Черт возьми, да не играет роли, кто поджег этот дурацкий отель. Раздалось слабое жужжание – не знаю, из сушильного шлема или моей собственной головы.

Говорить она перестала, когда увидела, что я достаю из футляра ножницы. И она что-то увидела в моем взгляде, раз подняла перед собой руки:

– Рой, ты же не думаешь…

А я не знаю. Не знаю, что я, черт возьми, думаю. Знаю только, что все взлетело на воздух: все случившееся, все, чего не должно было случиться, все, что произойдет и чему происходить не надо, – а выхода при этом нет. Во мне что-то всколыхнулось, как дерьмо в засорившемся толчке, поднималось долго, а теперь достигло края и хлынуло наружу. Ножницы острые – осталось только воткнуть их в ее поганую пасть, порезать белые щеки, вырезать гадкие слова.

Однако я остановился.

Остановившись, взглянул на ножницы. Японская сталь. В голове мелькнули папины слова о харакири. Потому что разве не меня вот-вот постигнет неудача, разве не меня, а Грету надо вырезать с тела общества, как раковую опухоль?

Нет, обоих. Наказать надо обоих. Сжечь.

Схватив старый черный провод, выходящий из салонного фена, я раскрыл ножницы и сдавил. Черная сталь прошла изоляцию, а при соприкосновении стали с медью меня ударило током – я чуть все не отпустил. Но я подготовился и смог ровно удерживать ножницы, не перерезав провод.

– Ты что творишь? – визжала Грета. – Это же «Ниигата-тысяча». И ты испортишь салонный фен одна тысяча девятьсот пяти…

Я схватил ее руку своей – она заткнула пасть, когда цепь замкнулась и пошел ток. Она пыталась вырваться, но я хватку не ослабил. Я видел, как трясется ее тело и закатились глаза, а шлем потрескивал и рассыпал искры, а одновременно из ее глотки рвался неумолкающий визг, сначала тонкий и молящий, затем дикий и повелительный. В груди стучало – я был в курсе о пределе возможностей, как долго сердце выдержит двести миллиампер, но, черт возьми, я не отпускал. Потому что мы с Гретой Смитт заслуживали того, чтобы здесь оказаться, объединиться в болевом круге. И вот я увидел, как из шлема вырываются голубые языки пламени. И хотя мое внимание полностью поглощало удерживание цепи, я почувствовал запах горелых волос. Закрыв глаза, я надавил обеими руками и забормотал не имеющие отношения к языку слова – я видел, что так поступал проповедник, когда исцелял и спасал в Ортуне. Грета оглушительно завизжала – так громко, что я едва расслышал вой пожарной сигнализации.

Тут я отпустил ее и открыл глаза.

Увидел, как Грета срывает шлем, увидел смесь расплавленных бигуди и сгоревших волос, до того как она убежала к раковине, включила ручной душ и начала тушить.

Я пошел к двери. Снаружи на лестнице я услышал шаги: кто-то брел вниз, – казалось, нейропатия решила сделать перерыв. Обернувшись, я снова посмотрел на Грету. Она спаслась. От того, что осталось от ее завивки, шел серый дым – ну то есть это уже не завивка, в тот момент она напоминала охваченный пламенем гриль, на который опрокинули ведро воды.

Выйдя в коридор, я дождался, пока отец Греты спустится ниже и сумеет как следует рассмотреть мою рожу, увидел, как он что-то произнес – наверное, мое имя, – но меня оглушил вой пожарной сигнализации. Потом я ушел.



Прошел час. Без пятнадцати три.

Я сидел в мастерской и пялился на сумку.

Курт Ольсен не пришел, не арестовал меня и не испортит все дело.

Отступать некуда. Пора начинать.

Схватив сумку, я сел в «вольво» и поехал в Опгард.

67

Я выбрался из «кадиллака». В холодном амбаре надо мной, скрестив на груди руки, нависала встревоженная, дрожащая Шеннон, одетая в один из своих тонких черных свитеров. Я ничего не говорил, просто встал и счистил с комбинезона щепки.

– Ну? – нетерпеливо спросила она.

– Готово, – ответил я и нажал на рычаг, чтобы опустить машину на пол.

Затем Шеннон помогла мне вытолкать машину и поставить перед зимним садом, передом к Козьему повороту.

Я посмотрел на часы. Четыре пятнадцать. Чуть больше, чем я думал. Я вернулся в амбар за инструментами и стал складывать их в стоявшую на верстаке сумку, когда Шеннон, встав за моей спиной, меня обняла.

– Все еще можно остановить, – сказала она, прижимаясь щекой к моей спине.

– Ты этого хочешь?

– Нет. – Она погладила мою грудь.

Когда я приехал, мы друг друга даже не коснулись, едва смотрели друг на друга. Я сразу же взялся за «кадиллак», чтобы точно успеть поменять хорошие запчасти на неисправные к тому моменту, когда Карл вернется со встречи, но не прикасались мы друг к другу не поэтому. Было что-то еще. Мы вдруг стали чужими. Как убийц приводят в ужас другие, а нас – мы сами. Но это пройдет. СДЕЛАЙ ТО, ЧТО ДОЛЖЕН. ВСЕ ЗАВИСИТ ОТ ТЕБЯ. СДЕЛАЙ ЭТО СЕЙЧАС. Вот и все.

– Тогда действуем по плану, – сказал я.

Она кивнула.

– Хрустан вернулся, – сказала она. – Вчера видела.

– Уже? – спросил я, поворачиваясь к ней и обнимая, взяв ее красивое лицо своими грубыми руками. – Ну и хорошо.

– Нет, – сказала она, мотая головой и грустно улыбаясь. – Не надо было ему возвращаться. Он лежал в снегу у амбара. Замерз насмерть. – Из-под опущенного века выползла слеза.

Я прижал ее к себе.

– Скажи мне еще раз, зачем мы это делаем, – прошептала она.

– Мы это делаем потому, что у нас два варианта, – сказал я. – Либо я его убью. Либо он убьет меня.

– Потому что…

– Потому что он присвоил себе мое. Потому что я присвоил себе его. Потому что мы оба убийцы.

Она кивнула:

– А мы уверены, что это единственный выход?

– Все остальное для нас с Карлом теперь слишком поздно, я это объяснял, Шеннон.

– Да, про… – Она уткнулась в рубашку у меня на груди. – Когда все это закончится…

– Да, – сказал я. – Когда все это закончится.

– Думаю, это мальчик.

Я долго держал ее, не разжимая рук. Затем вновь услышал, как отщелкивают секунды, как начинается жуткий обратный отсчет – обратный отсчет, после которого мир потеряет смысл. Но этого не случится, все только начнется, а не закончится. Новая жизнь. И моя новая жизнь.

Отпустив ее, я положил в сумку комбинезон вместе с тормозными шлангами и газовым тросиком Карла. Шеннон смотрела на меня.

– А если не сработает? – спросила она.

– Так они и не должны сработать, – сказал я, хотя, разумеется, понимал, о чем она, и она, наверное, услышала в моем голосе раздражение и задумалась, откуда оно взялось. Наверняка поняла откуда. Переживания. Волнение. Страх. Сожаление. Она сожалела? Точно. Но когда мы продумывали план в Кристиансанде, она тоже об этом говорила.

Что в нас закрадется сомнение – так оно подкрадывается на свадьбе к жениху с невестой. Сомнение как вода: оно всегда найдет в крыше дыру и станет капать тебе на голову – как в китайской пытке. Грета сказала, что поджечь отель мог только один человек. На «субару» не работал один стоп-сигнал. Так латыш описывал машину, побывавшую на стройплощадке в канун Нового года.

– План сработает, – сказал я. – Тормозной жидкости в системе почти нет, а машина две тонны весит. Масса, помноженная на скорость. Итог всегда один.

– А если он до поворота все поймет?

– Я ни разу не видел, чтобы Карл проверял тормоза до того, как они ему понадобятся, – спокойно и дружелюбно произнес я, хоть и повторил то, что уже говорил много раз. – Машина стоит на плоскости, он дает газу, выезжает на холм и отпускает педаль газа, а так как холм крутой, он не замечает, что из-за ускорения повис газовый тросик и тяжелая машина лишь набирает скорость, а через две секунды он уже на повороте, и скорость гораздо выше обычного – в панике он давит на педаль тормоза. Но она не реагирует. Возможно, он успеет еще раз утопить педаль газа, резко вывернуть руль, но шансов у него нет.

Во рту стало сухо, я дошел до предела – еще можно остановиться. Но я и дальше провернул нож. В себе, в ней.

– Скорость слишком высокая, машина – слишком тяжелая, слишком крутой поворот – даже если бы вместо асфальта был сыпучий щебень, толку не было бы никакого. И вот машина уже в воздухе, а он ничего не весит. Капитан космического корабля, чей мозг работает на сверхсветовых скоростях, – он должен успеть задать вопросы. Как именно. Кто. И зачем. И возможно, он успеет на него ответить, до того как…

– Хватит! – крикнула Шеннон. Она скрестила руки, как будто ее тело пронзила боль. – А если… а если он все-таки поймет, что что-то не так, и на этой машине не поедет?

– Значит, он поймет, что что-то не так. Разумеется, он отправит машину в ремонт, и в мастерской скажут, что из строя вышел трос газа и что прогнили тормозные шланги, – вот и вся тайна. А нам придется придумать еще один план и сделать по-другому. Ничего хуже не случится.

– А если план удастся, но у полиции подозрения возникнут?

– Они проверят обломки и найдут неисправные части. Шеннон, мы это проходили. План хороший, слышишь меня?

Зарыдав, Шеннон бросилась ко мне. Я осторожно высвободился.

– Я поеду, – сказал я.

– Нет! – всхлипнула она. – Останься!

– Я буду из мастерской следить, – сказал я. – Мне оттуда Козий поворот видно. Если что-то пойдет не так, звони, ладно?

– Рой! – Она крикнула так, будто видела меня живым в последний раз, как будто меня уносило от нее в открытое море – вот так вмиг трезвеют на яхте молодожены, слегка опьяненные шампанским.

– Увидимся позже, – сказал я. – Помни, что тебе надо сразу позвонить в экстренные службы. Запомни, как все будет, как поведет себя машина, и в точности опиши это полиции.

Она кивнула, выпрямилась, разгладила платье.

– Что… а что потом будет, как думаешь?

– Потом, – сказал я, – я думаю, дорожное ограждение поставят.

68

Было две минуты седьмого, начинало смеркаться.

Сидя у окна конторы, я смотрел в бинокль на Козий поворот. Я прикинул с довольно высокой точностью, что, когда «кадиллак» поедет, видно его будет три десятых секунды – моргать тут некогда.

Я-то думал, что нервничать стану меньше, когда с моей частью будет покончено, – ведь остальное в руках Шеннон, но вышло наоборот. Теперь я сидел без дела, и у меня появилось слишком много времени подумать обо всем, что могло пойти не так. На ум постоянно приходило что-нибудь еще. Разумеется, что-то более неправдоподобное, что-то менее, но душевному спокойствию это не способствовало.

План такой: когда пора будет ехать на стройку разрезать ленточку, Шеннон пожалуется, что плохо себя чувствует и ей надо полежать, и Карлу придется ехать одному. Что если он поедет на церемонию открытия на «кадиллаке», она приедет на праздник в Ортуне на «субару», если ей станет получше.

Я опять посмотрел на часы. 18:03. Три десятых секунды. Опять поднял бинокль. Скользнул взглядом по окнам Смиттов – с момента сегодняшнего происшествия я не видел, чтобы там занавески двигались, посмотрел на гору за Козьим поворотом. Возможно, все уже произошло. Возможно, все кончено.

Я услышал, как к мастерской свернула машина, посмотрел на нее в бинокль, но картинка оказалась нечеткой. Убрав бинокль, я увидел «лендровер» Курта Ольсена.

Заглушив двигатель, он вышел из машины. Меня он видеть не мог, так как я погасил свет, и тем не менее смотрел он прямо на меня, как будто зная, что я там сижу. Он просто стоял: кривоногий, большие пальцы засунул под ремень – словно ковбой, вызывающий меня на дуэль. Затем он прошел к двери в мастерскую и исчез из поля моего зрения. Сразу раздался звонок.

Вздохнув, я поднялся и пошел в мастерскую открывать.

– Добрый вечер, ленсман. Что на этот раз стряслось?

– Привет, Рой. Войти можно?

– Прямо сейчас…

Оттолкнув меня, он вошел в мастерскую. Огляделся, как будто никогда здесь не был. Подошел к полке, где стояли всякие мелочи. Например, растворитель «Фритц».

– Мне интересно, Рой, что тут у тебя происходит.

Я оцепенел. Он наконец во всем разобрался? Что именно здесь окончил путь труп его отца, в прямом смысле слова растворившись во «Фритце»?

Но я увидел, как он стучит пальцем по виску, и понял: речь о том, что в моей голове происходит.

– Когда ты Грету Смитт поджег.

– Так Грета сказала? – спросил я.

– Не Грета, а ее отец. Он видел, как ты уходил, а Грета, по его словам, еще дымилась.

– А Грета что говорит?

– А сам-то как думаешь? Что с салонным феном что-то стряслось, короткое замыкание или еще что-то. Что ты ей помог. Но я в это даже на секунду не поверю, потому что провод наполовину перерезан. Я задам тебе вопрос – и подумай как следует, прежде чем ответить. Чем, черт возьми, ты ей угрожал, что она врать стала?

Пока Курт Ольсен ждал ответа, он то жевал усы, то надувал щеки, как жуткая лягушка.

– Что, Рой, отказываешься отвечать?

– Да нет.

– Так как это называется?

– Делаю, как ты велел. Думаю как следует.

Я видел, как внутри у Курта Ольсена что-то оборвалось и терпение он потерял. Сделав ко мне два шага, он замахнулся правой рукой, собираясь ударить. Я это знаю, потому что понимаю, как люди выглядят перед ударом: они напоминают акул, вращающих глазами во время укуса. Но он остановился – и остановила его какая-то мысль. Рой Опгард в Ортуне субботним вечером. Никаких сломанных челюстей и носов – только выбитые зубы и носовое кровотечение, а значит, Сигмунда Ольсена беспокоить не придется. Рой Опгард из тех людей, кто не теряет голову, а спокойно и расчетливо унижает тех, кто ее потерял. Вместо того чтобы ударить, Курт Ольсен призывно выбросил из сжатого кулака указательный палец:

– Я знаю, что Грете Смитт что-то известно. Ей что-то известно про тебя, Рой Опгард. Что именно? – Он сделал еще один шаг, и я почувствовал, как мое лицо оросило его слюной. – Что она знает про Виллума Виллумсена?

У меня в кармане зазвонил телефон, но Курт Ольсен его перекрикнул:

– Думаешь, я дурак? И я поверил, что парень, который убил Виллумсена, случайно поскользнулся на льду прямо перед вашим с Карлом домом? Что Виллумсен, не говоря никому ни слова, простил многомиллионный долг? Потому что почувствовал, что это правильно?

Шеннон? Я обязан посмотреть, кто звонит, я обязан.

– Ну же, Рой. Виллум Виллумсен за всю жизнь простил своим должникам хотя бы крону?

Я выудил телефон. Посмотрел на экран. Вот черт.

– Я знаю, что вы с братцем приложили к этому руку. Как и когда пропал мой отец. Потому что ты убийца, Рой Опгард. И всегда им был!

Я кивнул Курту, и на секунду поток речи заглох – он вытаращил глаза, как будто я подтвердил слова об убийце, а затем понял – я подал знак, что трубку возьму. И он продолжил:

– Если бы ты не услышал, что свидетель идет, ты бы сегодня Грету Смитт убил! Ты…

Встав в пол-оборота к Курту Ольсену, я заткнул одно ухо пальцем, приложив телефон к другому:

– Да, Карл.

– Рой? Помоги мне!

Словно померк свет, а я вернулся на шестнадцать лет назад.

То же место.

Та же растерянность в голосе моего брата.

То же самое преступление – только на этот раз жертвой должен был стать он сам. Но он жив. И просит о помощи.

– Что такое? – выдавил я из себя.

За спиной у меня вопил ленсман.

Карл заколебался:

– Там Курт Ольсен?

– Да. Что случилось?

– Скоро церемония перерезания ленточки, а приехать туда надо на «кадиллаке», – сказал он. – Но с ним что-то неладно. Наверняка какая-нибудь чепуха – приезжай посмотреть, получится ли у тебя все поправить?

– Сейчас приеду, – сказал я, положил трубку и повернулся к Курту Ольсену. – Мило мы поболтали, но, если у тебя нет ордера на арест, я пойду.

Когда я уходил, он так и стоял с отвисшей челюстью.



Через минуту я ехал по шоссе на «вольво». На сиденье рядом со мной лежала сумка с инструментами, в зеркало светил «лендровер» Курта Ольсена, а в ушах звенели его слова – на прощание Курт обещал нас с братом посадить. На мгновение я решил, что он за мной на ферму поедет, но, когда я свернул в сторону Нергарда и Опгарда, он поехал прямо.

Но больше всего меня волновал не Ольсен.

Что-то не то с «кадиллаком»? Да что, черт возьми? Мог ли Карл сесть в машину и увидеть, что тормоза и руль не работают, до того как поехал? Нет, для такого у него должны были подозрения возникнуть. Или ему кто-то рассказал. Так вот что случилось? Шеннон не удалось реализовать наш план? Она сломалась и во всем призналась? Или, что еще хуже, перешла на другую сторону и рассказала Карлу правду? Или свою версию правды. Да, именно так. Она рассказала, что план убийства я разработал в одиночку, рассказала, что мне известно, как Карл подделал мою подпись на документах, рассказала, что я ее изнасиловал – после чего она забеременела, – угрожал убить ее, ребенка и Карла, если она что-то вякнет. Ведь я не скромный, пугливый белозобый дрозд – я папа, рогатый жаворонок, хищная птица, носящая на глазах черную маску бандита. А еще Шеннон сказала, что им с Карлом теперь надо делать. Заманить меня на ферму и избавиться от меня так же, как мы с Карлом избавились от папы. Ведь она знала – знала, что убить братья Опгард могли, знала, что получит желаемое – тем или иным способом.

Дышал я тяжело, но мне удалось прогнать нездоровые мысли, не имеющие отношения к делу. Я повернул, и передо мной открылся черный туннель – там, где никакого туннеля быть не должно. Вот она непроглядная тьма, кирпичная стена, преодолеть которую невозможно, но тем не менее дорога вела прямо к ней. Так это и есть депрессия, о которой говорил мне старый ленсман? Значит, такой мрак царил в душе папы, а теперь он и в моей душе поднялся, словно ночь, не опускающаяся, а поднимающаяся из окрестных долин? Может быть. И случилось чудо: по мере того как я проходил один поворот за другим, поднимаясь все выше и выше, мое дыхание успокаивалось.

Ну и пусть. Если все здесь и закончится и я больше ни дня не проживу – пусть. Надеюсь, мое убийство свяжет Карла с Шеннон. Ведь Карл – прагматик, он вполне сможет воспитывать не своего ребенка, если тот из его семьи. Да, наверное, мой уход – единственный шанс на хеппи-энд.

Пройдя Козий поворот, я слегка газанул – из-под задних колес полетел щебень. Подо мной во тьме лежала деревня, а в остатках дневного света я увидел стоявшего перед «кадиллаком» Карла – скрестив руки на груди, он ждал меня.

И тут меня осенила вторая мысль. Даже не вторая, а первая.

Что дело только в машине.

Ерунда, не имеющая никакого отношения к тормозным шлангам и тросу газа, которую легко починить. Что в доме, на освещенной кухне, за занавесками ходит Шеннон, ожидая, что я все улажу, а потом все пойдет как по маслу.

Я вышел из машины, Карл подошел ко мне и обнял. Обвил меня так, что я ощутил все его тело – от макушки до пяток, почувствовал, как он дрожит, как после визита папы в нашу комнату, когда я спускался в его постель, чтобы утешить.

Он прошептал мне на ухо несколько слов, и я все понял. Понял, что ничего уже не пойдет как по маслу.

69

Мы сидели в «кадиллаке». Карл – на водительском сиденье, я – на пассажирском. Взгляды, минуя Козий поворот, упирались в верхушки гор на юге, обрамленные оранжевым и голубым светом.

– По телефону я сказал, что с машиной непорядок, из-за Курта Ольсена, – со слезами в голосе произнес Карл.

– Понимаю, – сказал я, пытаясь размять затекшую ногу. Нет, она не затекла – онемела, онемела, как и весь я. – Расскажи подробно, что случилось. – По голосу казалось, будто говорит другой человек.

– Итак, – начал Карл. – Нам уже надо было выезжать, мы одевались. Шеннон уже готова, выглядит на миллион, а я на кухне рубашку глажу. И вдруг она говорит, что ей плохо. Я говорю, что у нас парацетамол есть. Но она отвечает, что ей нужно полежать и чтобы на стройку я один ехал. Шеннон, если ей станет лучше, на праздник на «субару» приедет. Я в шоке, говорю ей: надо взять себя в руки, это важно. А она отказывается, говорит, что здоровье дороже, и всякое такое. И да, я же злиться начинаю, это же бред, Шеннон никогда не бывает настолько плохо, чтобы пару часиков на ногах не постоять. И в конце концов, для нее это так же важно, как и для меня. Я на секунду потерял терпение, и у меня вырвалось…

– «Вырвалось», – повторил я, чувствуя, что онемение вот-вот доберется до языка.

– Да, у меня вырвалось, что раз ей плохо, то потому, что она ублюдка носит.

– «Ублюдка», – повторил я.

В машине похолодало. Ужасно похолодало.

– Да, она тоже переспросила, прямо как будто не поняла, о чем это я. Я и сказал, что знаю про нее и того американского актера. Денниса Куорри. И она повторила его имя, а мне даже слышать противно, как она его называет. Ден-нис Ку-орри. А потом она засмеялась. Засмеялась! Я стою с утюгом в руке, а потом вдруг у меня щелкнуло.

– «Щелкнуло». – В голосе – никакой интонации.

– Я стукнул, – сказал он.

– «Стукнул». – Да я в дурацкое эхо превращаюсь.

– Утюг попал по голове сбоку, она упала назад, задела печную трубу – та развалилась, и полетела сажа.

Я промолчал.

– Я к ней наклонился, поднес раскаленный утюг прямо к ее физиономии и сказал, что, если она не сознается, я ее тоже поглажу, прямо как рубашку. А она все смеялась. Вот она лежит и ржет: кровь из носа в рот стекает, от нее даже зубы покраснели – она, блин, прямо как ведьма, только уже не добрая, понимаешь? И она призналась. Не только в том, о чем я спрашивал, – она воткнула в меня нож, призналась во всем. Рассказала самое ужасное.

Я попытался сглотнуть, но слюны во рту не осталось.

– И что же самое ужасное?

– Рой, а сам ты как думаешь?

– Не знаю, – сказал я.

– Отель, – произнес он, – подожгла Шеннон.

– Шеннон? Как это?

– Когда мы уходили с вечеринки у Виллумсена и собирались идти на площадь салют смотреть, Шеннон сказала, что устала и хочет домой, что машину возьмет. Я еще на площади был, когда пожарную машину услышал. – Карл закрыл глаза. – И вот Шеннон, прямо у печки, сообщает мне, что поехала на стройку и зажгла огонь – оттуда, как она знала, он будет распространяться медленно, – и оставила обожженную ракетницу, чтобы все решили, что это и есть причина пожара.

Я знаю, какой вопрос тут надо задать. Его надо задать, хоть ответ мне известен. Спросить, чтобы не выдать тот факт, что я все понял, что Шеннон я знаю почти так же хорошо, как и он. Вот я и спросил:

– Зачем?

– Потому что… – Карл сглотнул. – Потому что она Бог, создающий собственную картину. С таким отелем она смириться не может, ей надо, чтобы он был таким, как на ее чертежах. Все или ничего. Она не знала, что он не был застрахован. Думала, никаких проблем с возобновлением строительства не будет и со второй попытки она продавит свои изначальные чертежи.

– Она так сказала?

– Ага. А когда я спросил, не думала ли она об остальных, о тебе и мне, о жителях деревни, которые трудились и вложили деньги, она ответила «нет».

– Нет?

– Она сказала «fuck no»[35]. И засмеялась. Тут я еще раз ее ударил.

– Утюгом?

– Другой стороной. Холодной.

– Сильно?

– Сильно. Я видел, как у нее в глазах свет потух.

Для вдоха мне пришлось собраться с силами.

– А она…

– Я пощупал пульс, но ни фига не почувствовал.

– А потом?

– А потом я ее сюда принес.

– Так она в багажнике?

– Ага.

– Показывай.

Мы вышли. Как только Карл открыл багажник, я перевел взгляд на запад. Там, над верхушками гор, оранжевый свет съел голубой. И я подумал, что, наверное, красоту я чувствую в последний раз. До того как заглянуть в багажник, на долю секунды я решил, что это все шутка и там никого нет.

Но она оказалась там. Белоснежная Спящая красавица. Она спала, как в те две ночи, что мы провели вместе в Кристиансанде. На боку, глаза закрыты. И я не мог отбросить мысль: в той же позе лежит ребенок у нее в утробе.

Травмы головы не оставляли сомнений – она мертва. Я коснулся кончиками пальцев ее разбитого лба.

– Это не один удар задней стороной утюга, – сказал я.

– Я… – Карл сглотнул. – Она дернулась, когда я положил ее рядом с машиной, чтобы багажник открыть, и я… я запаниковал.

На автомате я перевел взгляд на землю и там, в свете, падавшем из багажника, увидел отблеск на одном здоровенном камне – папа заставлял нас таскать такие к стене дома, чтобы дренаж был получше, – было дело как-то осенью, когда дожди шли чаще обычного.

На камне была кровь.

Дыхание Карла напоминало всхлипывания.

– Поможешь мне, Рой?

Я перевел взгляд на Шеннон. Хотел, но не мог отвести глаз. Он ее бил. Нет… Убил. Хладнокровно. А теперь о помощи просит. Я его ненавижу. Ненавижу, ненавижу, и вот я вновь почувствовал биение сердца, а с кровью пришла боль, наконец-то появилась боль, и я с силой прикусил губу, будто пытаясь сломать собственные челюсти.

Переведя дыхание, я заставил свою челюсть двигаться и произнес три слова:

– И как помочь?

– Можно ее в лес отвезти. Положим куда-нибудь, где ее точно найдут, а рядом «кадиллак» поставим. Скажем, что сегодня днем она брала «кадиллак» покататься, но домой еще не вернулась, когда я на церемонию открытия поехал. Если мы прямо сейчас поедем и где-нибудь ее оставим, я все отлично успею, а еще могу сообщить, что она пропала, раз не приехала на праздник, как договаривались. Ну как, нормально?

Я врезал ему в живот.

Он согнулся пополам, ловя ртом воздух. Я с легкостью повалил его на щебень и сел сверху так, чтобы зафиксировать его руки. Он умрет, умрет, как она. Нашарил правой рукой здоровенный камень, но он оказался маслянистым, гладким от крови и выскользнул. Я хотел вытереть кровь о рубашку, но в конце концов ко мне вернулась способность думать ясно – я два раза провел рукой по щебню и вновь взялся за камень. Поднял над его головой. Карл все еще не мог вздохнуть и лежал, крепко зажмурившись. Я хотел, чтобы он все видел, и щелкнул его по носу левой рукой.

Он открыл глаза.

Он плакал.

Он не сводил с меня глаз – может, не видел камня, который я поднял к небу, или, может, не понял, что это значит. Или же дошел до той же точки, что и я: ему стало плевать. Я чувствовал, как камень тянет сила тяжести, он стремился вниз, стремился сокрушить – мне даже никаких усилий прикладывать не надо, а вот когда я перестану их прикладывать, когда перестану удерживать камень от брата на расстоянии вытянутой руки, он выполнит задачу, для которой и предназначен. Карл перестал плакать, а мою правую руку, по ощущениям, стала пощипывать молочная кислота. Я сдался. Будь что будет. И в тот момент я это увидел. Как дурацкое эхо из детства. Его взгляд. Дурацкий взгляд покорного, беспомощного младшего брата. И комок встал у меня в горле. Сейчас я заплачу. Опять. Я опустил камень, придав ему дополнительную скорость, шарахнул так, что почувствовал, как сила толчка пошла по плечу. А я сидел и сопел, как гончая собака.

А когда дыхание ко мне вернулось, я свалился с неподвижного Карла. Наконец-то он молчит. Широко распахнуты глаза – как будто он наконец все увидел и понял. Я сидел возле него и смотрел на Оттертинд. Вот наш молчаливый свидетель.

– Совсем рядом с моей головой, – простонал Карл.

– Не очень, – ответил я.

– Ладно, я обосрался, – вздохнул он. – Тема закрыта?

Я достал из штанов коробку снюса.

– Кстати, о камне и голове, – сказал я, и срать я при этом хотел, слышал ли он, как у меня дрожит голос. – Когда ее в лесу найдут, как ты думаешь, что про травмы головы подумают?

– Полагаю, решат, что ее убили.

– И кого начнут подозревать первым?

– Мужа?

– Если верить журналу «Настоящее преступление», в восьмидесяти процентах случаев виновен он. Особенно если нет алиби на момент убийства.

Карл приподнялся на локтях:

– Ну ладно, старший брат. Что мы будем делать?

Мы. Ну конечно.

– Дай мне пару секунд, – попросил я.

Я осмотрелся. Что я увидел?