– Ясно. Отбой.
Четверо гвардейцев вернулись в гостиную:
– Шеф, его здесь нет.
– Что-нибудь обнаружили?
– На полу в спальне я нашел вот это. Лежало рядом с дверью, – один из полицейских протянул Сейтону теннисную ракетку и украшения.
Сейтон взял ракетку и склонился над украшениями – так низко, что Кетнес показалось, будто Сейтон решил их обнюхать. Потом он выпрямился, посмотрел на нее и ухватился за ручку ракетки.
– Слишком большая ракетка, Кетнес, а ручки у тебя маленькие. И откуда такая странная привычка – разбрасывать по полу сережки?
Кетнес выпрямилась. И глубоко вздохнула:
– Знаете, инспектор, привычка и правда скверная. Все равно что разбрасывать бисер перед свиньями. Впрочем, я надеюсь со временем от нее избавиться. Если вы закончили искать, а кошки на крыше не обнаружено, то мне бы хотелось вернуться в постель. Спокойной ночи, господа.
Глаза Сейтона потемнели, и он открыл было рот, но в этот момент Ленокс положил руку ему на плечо.
– Кетнес, прости за вторжение. Но ты сама работаешь в полиции и должна понимать, что в этом деле мы обязаны обшарить каждый уголок.
Ленокс с гвардейцами направился к выходу, но Сейтон уходить не торопился.
– Хотя порой мы находим в этих уголках кучу всякой дряни, – сказал он. – Значит, обручального колечка он тебе так и не подарил, да?
– Сейтон, чего ты добиваешься?
Он улыбнулся своей отвратительной улыбкой:
– Действительно, чего же я добиваюсь? – и, развернувшись, зашагал к двери.
Закрыв за ними дверь, Кетнес привалилась к ней спиной. Где же Дуфф? Где он проведет сегдняшнюю ночь? И чего она желает ему? Ада, в котором он и так уже оказался, или спасения, которого он не заслужил?
Ленокс смотрел на капли дождя, заливающие лобовое стекло. После того как в городе вновь появилось электричество, красный сигнал светофора непрерывно мигал. Господи, когда же закончится эта смена и эта бесконечная ночь!.. Как же ему хотелось побыстрее оказаться дома, усесться в кресло со стаканом виски и уколоться. Нет, зависимым он не был. Во всяком случае, проблем у него не возникало. Да, он употреблял, но не злоупотреблял. Это он обладал властью над наркотиком, а не наоборот. Он был одним из тех счастливцев, которым удавалось принимать наркоту и одновременно успешно выполнять свою работу, оставаясь прекрасным супругом и отцом. Можно сказать, что он до сих пор не сорвался только благодаря наркотику. Ленокс сомневался, что выдержал бы, не будь у него этой отдушины. Постоянно держать язык за зубами, чтобы не допустить ошибки. Идти на компромисс, улыбаться, когда тебя тычут мордой в дерьмо, сидеть тихо и не раскачивать лодку, чувствовать, кто хозяин положения, знать, куда дует ветер. Ну ничего, когда-нибудь придет и его очередь решать и приказывать. Да пусть даже и не придет – у него найдутся дела поважнее. Семья. Ведь именно ради них он заварил всю эту кашу. Чтобы они с Шейлой могли поселиться в большом доме в безопасном районе, отправить детей в хорошую школу, раз в год проводить заслуженный отпуск на Средиземном море, позволить себе неплохую медицинскую страховку, покрывающую услуги стоматолога… Господи, семья – как же он любит их! Время от времени, сидя в гостиной, он откладывал в сторону газету и просто смотрел на них и думал, что судьба наградила его подарком, которого он и не ждал. Любовью других людей. И это он – тот, кого в школе называли Альберто-альбиносом и колотили каждую перемену, пока врач не выписал ему справку, в которой говорилось, что мальчик не выносит яркого света и ему рекомендуется проводить побольше времени в классе, рядом с учителем. Но, несмотря на вечную бледность и хрупкое телосложение, природа наградила Ленокса отлично подвешенным языком. Именно благодаря ему Леноксу удалось завоевать Шейлу: говорил он громко и много, за них обоих. А когда он впервые попробовал кокаин, его ораторские таланты раскрылись в полной мере. Вдохнув кокаин, Ленокс словно превратился в улучшенную версию себя самого – он ощутил прилив сил и избавился от страха. Во всяком случае, на какое-то время. Впоследствии он уже не мог обходиться без кокаина – боялся вновь стать прежним. Однако Ленокс понимал, что кокаин – это путь в никуда, поэтому поменял наркотик. Всего один укол в день. Не больше. Кому-то нужно пять. Тем, чья жизнь уже закончилась. Ему до них еще далеко. Отец ошибался – у него есть сила воли. И у него все под контролем.
– Все под контролем?
Ленокс взрогнул:
– Что, прости?
– Я про список, – сказал с заднего сиденья Сейтон, – что там у нас осталось?
Ленокс зевнул:
– Главное управление. Последний пункт.
– Управление у нас немаленькое.
– Да. Но завхоз говорит, что у Дуффа всего три ключа. Один от Отдела по борьбе с наркотиками, второй – от Убийств.
– А третий?
– Гараж, где работают криминалисты. Но если у него есть возможность спрятаться в теплом сухом кабинете, то зачем ему лезть в сырой подвал, где он наверняка заработает себе воспаление легких?
Полицейская рация зашипела, и гнусавый голос сообщил, что все номера в «Обелиске», в том числе и расположенный в пентхаусе люкс, проверены, однако объект не обнаружен.
Когда они подъехали к Управлению, завхоз уже стоял и ждал их с огромной связкой ключей в руках. Леноксу, Сейтону и восьми полицейским понадобилось меньше двадцати минут, чтобы осмотреть Отдел по борьбе с наркотиками. С Отделом по расследованию убийств они управились еще быстрее. И это при том, что они даже умудрились заглянуть в вентиляционный короб и под потолочную обшивку.
– Все на этом, – зевнул Ленокс, – расходимся по домам, ребята. Поспим пару часов, а завтра продолжим.
– Гараж, – сказал Сейтон.
– Я же сказал…
– Гараж.
Ленокс пожал плечами:
– Ты прав, да это и недолго. Ребята, вы давайте по домам, а мы с Сейтоном и Олафсоном осмотрим гараж.
Приказав завхозу следовать за ними, они втроем вошли в лифт и спустились в подвал. Завхоз отпер дверь и зажег свет.
Пока лампы медленно нагревались, становясь ярче, до Ленокса донесся какой-то звук.
– Вы слышали? – прошептал он.
– Нет, – ответил завхоз, – но если ты и слышал что-то, то это крысы.
Но в это Леноксу не верилось. Это был не шорох, а скорее скрип. Так скрипят ботинки.
– Вот напасть, – вздохнул завхоз, – и никак не избавишься от них.
Наконец лампы загорелись как следует. В подвале было пусто, лишь посредине стоял рабочий стол на колесиках, а рядом – накрытый брезентом «вольво» Банко. В противоположной стене виднелось пять дверей.
– Если хочешь избавиться от крыс, – сказал Сейтон, снимая пистолет с предохранителя, – спроси меня как. Олафсон, начинаем слева.
Ленокс наблюдал, как лысый полицейский с поразительным проворством двинулся к двери. По пятам за ним шагал Олафсон. Словно в хорошо отрепетированном танце они по очереди открывали двери и осматривали помещения: Сейтон распахивал дверь, Олафсон, подняв пистолет, заходил внутрь и тут же опускался на колено, а Сейтон проходил мимо, в помещение. Ленокс начал терять терпение. Дозы ему явно не хватало. Ну наконец-то, последняя дверь. Сейтон дернул за ручку.
– Заперто! – крикнул он.
– Да, проявочная всегда запирается, – подтвердил завхоз, – потому что фотографии считаются доказательством. Но ключей от проявочной у Дуффа не было. По крайней мере, я их ему не давал.
– Значит, на этом все, – сказал Ленокс.
Сейтон с Олафсоном опустили пистолеты и быстро вернулись ко входу. Завхоз распахнул перед ними дверь.
Ну наконец-то.
Сейтон протянул завхозу руку:
– Ключ.
– Что-что?
– От проявочной.
Завхоз взглянул на Ленокса. Тот вздохнул, но кивнул, и завхоз отцепил от связки ключ и отдал его Сейтону.
– Чего это он делает? – спросил завхоз, глядя, как Сейтон с Олафсоном прошли мимо «вольво» и двинулись назад, к проявочной.
– Работает, – огрызнулся Ленокс.
– Нет, я про нос. Он как будто вынюхивает что-то, прямо как животное!
Ленокс кивнул. Значит, не ему одному кажется, что Сейтон временами похож на… Нет, на что именно – он затруднялся сказать. Но не на человека – это точно.
Сейтон чувствовал его. Запах. Тот же, что был на ферме в Файфе и в квартире у Кетнес. Дуфф либо здесь, либо ушел совсем недавно. Сейтон повернул ключ и открыл дверь. Олафсон вошел внутрь и у порога опустился на одно колено. От выключателя возле двери свет зажигался повсюду, кроме проявочной. Ну естественно. Здесь же проявляют фотографии…
Сейтон зашел внутрь. Сильный запах реагентов перебивал запах добычи. Запах Дуффа. Нащупав внутри выключатель, Сейтон надавил на него, но свет не зажегся. Возможно, когда отключали электричество, здесь вылетели пробки. Или кто-то вывинтил лампочку. Сейтон зажег фонарик. Над столом была протянута веревка, а на ней висели снимки. Сейтон посветил на них фонариком. Кинжал с окровавленным лезвием и пятнами крови на рукоятке. Дуфф побывал здесь – в этом Сейтон не сомневался.
– Эй! Ну что там?!
Ленокс. Наш маленький хилый альбиносик хочет домой. Потеет и зевает. Слабак.
– Иду! – Сейтон погасил фонарик. – Олафсон, выходим.
Он пропустил Олафсона вперед, захлопнул за ним дверь и остался стоять, прислушиваясь к темноте. Пусть Дуфф подумает, что опасность миновала, и расслабится. Сейтон медленно направил дуло на фотографии и нажал курок. Оружие в его руках дернулось, грохот ударился о барабанные перепонки. Изрешетив стену так, чтобы отметины от пуль образовали крест, Сейтон вновь зажег фонарик, подошел к продырявленным фотографиям и сдвинул их в сторону.
За ними он увидел лишь изрешеченную пулями стену.
И никакого Дуффа.
От выстрелов в ушах по-прежнему звенело. Сейтон заметил, что одна из отметин была особенно глубокой – видимо, две пули случайно угодили в одно и то же место.
Ну разумеется.
Сейтон вышел из проявочной и подошел ко всем остальным.
– Что там случилось? – спросил Ленокс.
– Мне просто не понравились фотографии, – ответил Сейтон, – кое-где мы все же забыли поискать.
– Да… – простонал Ленокс, – в наших собственных постелях.
– Дуфф размышляет так же, как жертвы воздушных налетов во время войны. Он прячется в воронке от бомбы, потому что ему кажется, будто бомбы в одно и то же место не попадают.
– Что за хрень…
– Он прячется на ферме в Файфе. Поехали!
Когда свет в гараже погас, дверь захлопнулась, а человеческие шаги стихли, крыса выбралась из своего убежища и засеменила по влажному каменному полу к машине. Ей хотелось добраться до пропитанного кровью водительского сиденья. Крыса чувствовала ее запах – влажный и сытный, запах крови, пролитой сутки назад. Ей нужно было лишь преодолеть брезент, наброшенный на машину. Крыса прогрызла в нем дыру и оказалась, наконец, внутри. Она перебралась через выступ, отделяющий пассажирское сиденье от водительского, прокралась мимо рычага переключения скоростей и оказалась на резиновом коврике возле водительского сиденья. И уткнулась в большие кожаные ботинки. Когда один ботинок вдруг скрипнул и сдвинулся с места, крыса вздрогнула и замерла, а потом встала на задние лапки и принюхалась. Чудесное, заляпанное кровью водительское сиденье было занято.
Дуфф прислушивался к шороху удаляющихся крысиных лапок. Потом он разжал впившиеся в руль пальцы и понял, что сердце его перестало бешено колотиться и теперь просто билось как обычно. Когда Сейтон со своими спутниками явился в гараж, сердце у Дуффа застучало так громко, что он даже испугался, как бы этот стук его не выдал. Он взглянул на часы. Еще пять часов до рассвета. Он попытался подвинуться, но брюки прилипли к сиденью. Кровь Банко удерживала его здесь. Но он должен убраться отсюда. Прочь.
Вот только куда? И как?
Приехав в город, Дуфф думал, что здесь, в толпе, намного проще затеряться, чем на шоссе, автобанах и проселочных дорогах. Поэтому он оставил машину неподалеку от «Обелиска», а сам зашел в казино, зная, что кроме «Инвернесса» это единственное место, которое не закрывается на ночь. Переночевать в одном из номеров он, естественно, не мог: первое, что Макбет сделает, – это прикажет прочесать все городские отели и ночлежки. Он предпочел сесть возле игрового автомата, медленно кормить его монетками, позволяя автомату себя грабить. Дуфф смотрел на экран, размышляя – нет, пытаясь размышлять, – как ему ускользнуть от преследования. Сердечко. Кинжал. Корона. Трех одинаковых картинок на экране он так и не дождался. Спустя несколько часов он спустился в бар и взял пива в надежде, что это хоть немного приведет в порядок его мысли. Прямо над головой бармена висел телевизор с выключенным звуком. Сперва по телевизору шла прямая трансляция пресс-конференции в Главном управлении, а потом на экране появилось вдруг знакомое лицо с белым шрамом. Его собственная фотография, а внизу надпись: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ». Из «Обелиска» Дуфф выскочил, подняв воротник пальто и низко наклонив голову. От холодного ночного воздуха в голове наконец прояснилось, и он решил, что на ночь лучше всего будет спрятаться в гараже, их старом любовном гнездышке.
На него надвигалась пятница, рабочий день, и ему нужно выбраться отсюда, пока люди не заспешили на работу мимо газетных киосков, со стоек которых на них будет смотреть его лицо.
Дуфф засунул руку в карман куртки, и его пальцы наткнулись на гладкий бумажный сверток. Он вытащил его из кармана, и ему представилось лицо Эвана, который получил такой долгожданный подарок. Дуфф услышал собственный всхлип. Стоп. Нельзя. Он обещал себе не думать о них сейчас! Скорбь – роскошь, которую он позволит себе, если спасется.
Он зажег свет в салоне машины, сорвал бумагу, вытащил накладную бороду, открыл тюбик с прозрачным клеем и намазал им вокруг рта, подбородок и внутреннюю часть бороды. Глядясь в карманное зеркальце, Дуфф наклеил бороду и натянул на голову вязаную шапочку, прикрывавшую верхнюю часть шрама. Потом он надел очки. Под их несуразно широкой оправой скрылась нижняя часть шрама, обезображивающая щеку и нос. Дуфф заметил, что чуть испачкал щеку над бородой клеем, и принялся шарить по карманам в поисках салфетки или носового платка. Тщетно. Он открыл бардачок, отыскал там записную книжку и потянул за первую страницу. Но остановился. На бумаге отпечатались буквы. На листочке, который располагался поверх этого, кто-то совсем недавно что-то написал. Впрочем, какая разница? Дуфф вырвал листок и, вытерев клей со щеки, сложил листок и убрал его в карман. Записную кижку он убрал обратно в бардачок.
Вот так.
От откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.
Пять часов. Зачем он наклеил бороду уже сейчас? Кожа под ней уже начала чесаться.
Он вновь задумался, стараясь в мыслях не возвращаться в Файф. Ему нужно найти убежище здесь, в городе. Все дороги будут перекрыты. Кроме как в городе и в Файфе, ему все равно больше нигде не спрятаться, а за пределами города у него нет знакомых, которые согласились бы укрыть убийцу полицейских. Его вдруг словно током ударило. А ведь он и правда не знает никого, кто захотел бы ему помочь. Ни здесь, ни еще где-то. Хотя люди вполне охотно общались с ним, так что открытой неприязни он у них не вызывал. Но они его не любили. Впрочем, с чего бы им его любить? Разве он когда-нибудь совершал что-то только ради других, а не ради себя самого? У него имелись партнеры, а не друзья. А сейчас, когда Дуффу действительно понадобилась помощь, друг, кредит доверия, он стал в глазах окружающих тем, чья кредитная история доверия не заслуживала. Дуфф взглянул на себя в зеркало. Как же он жалок!.. Как загнанный лис, до которого того и гляди доберутся охотники. Сейтон, новая ищейка Макбета, уже оскалил зубы и готовится схватить его. Он должен спрятаться. Но где? Где отыскать такую нору, в которой лиса почувствует себя в безопасности?
Пять часов до рассвета. До пятницы. До дня рождения его…
Нет! Никаких слез! Главное сейчас – выжить. Мертвец не сможет никому отомстить.
Он должен продержаться до рассвета, а потом перебраться куда-то еще. Возможно, на одну из закрытых фабрик. Хотя нет, от этой мысли он уже отказался. Макбет прекрасно знал, где Дуфф может спрятаться. Черт, его мысли повторялись, он возвращался на прежнее место, как те, кто заблудился и потерял ориентир.
Он совершенно вымотался, но засыпать себе запретил. Эвану никогда не исполнится десять. Черт! Нет, нужно отвлечься… Дуфф внимательно оглядел приборную панель перед собой. Потом вытащил из кармана листок, разгладил его и вгляделся в оставшиеся следы от букв. Порывшись в бардачке, Дуфф отыскал там карандаш и, держа его наискось, принялся водить грифелем по бумаге, так что на месте вмятин появились белые линии. Белое на сером фоне…
Адрес. Кожевенная улица… Улица с таким названием в городе действительно имеется, вот только Шестого округа тут нет. А в этой стране на округа поделены лишь два города. Этот и Капитоль. Интересно, когда была написана эта записка? Надолго ли такие вмятины от карандаша остаются на бумаге? И что значит «тихая гавань»?
Дуфф погасил в салоне свет и прикрыл глаза. Наверное, нужно все же немного вздремнуть.
Капитоль. Пятница. Где-то он уже видел это сочетание, причем сравнительно недавно.
Задремывая, Дуфф постарался вызвать в памяти ассоциации, связанные с этими словами. И взрогнул.
Открыв глаза, он вновь зажег свет.
Глава 23
– Мы с Мередит решили пожениться, – объявил Дуфф. Он словно проглотил солнце, которое теперь так и светилось в его глазах.
– Вон оно что… Что-то вы… хм… быстро.
– Ага! Макбет, будешь свидетелем у меня на свадьбе?
– Я?
– Ясное дело, ты! Кто ж еще?
– Э-эхм… А когда…
– Шестого июля. У родителей Мередит, в их летнем доме. Все уже на мази, даже приглашения мы сегодня разослали.
– Спасибо за предложение, Дуфф. Я должен подумать.
– Подумать?
– Я… я в июле надолго уезжаю. Поэтому вряд ли получится.
– Уезжаешь? Об этом ты мне ничего не говорил!
– Да, наверное, забыл.
– Слушай, мы с тобой вообще давно не виделись. Как дела-то? Мередит все про тебя спрашивает.
– Правда? Да ничего, все в порядке. Просто немного занят.
– И куда ты поедешь?
– В Капитоль.
– В Капитоль?
– Да. Я никогда… ну… никогда там не бывал. Пора мне посмотреть столицу. Говорят, там намного лучше, чем тут.
– Макбет, дорогой мой, слушай, выброси ты свой билет до Капитоля – я оплачу. Я женюсь, а мой лучший друг не придет на свадьбу – этому не бывать! Представь, сколько у Мередит незамужних подружек…
– А из Капитоля я еду за границу. Я надолго уезжаю, Дуфф. Практически на весь июль.
– Но… Это из-за того, что вы с Мередит тогда вроде как шашни крутили?
– Так что, если мы какое-то время не увидимся, удачи тебе со свадьбой и… со всем остальным.
– Макбет!
– Мне пора.
– Макбет!
– Но знаешь, Дуфф, спасибо. Я у тебя в долгу – за драконью кровь. И никогда этого не забуду. Передавай привет Мередит и поблагодари ее от меня за те наши шашни.
– Макбет!
Макбет открыл глаза. Он лежал на кровати. Ему все это приснилось. И тем не менее неужели он тогда сказал имено это? Драконья кровь? Лориэл. Неужели он действительно так сказал?
– Макбет!
Звали из коридора, а теперь в дверь начали бешено колотить. Макбет взглянул на часы. Три часа ночи.
– Это Джек!
Макбет повернул голову. Кровать была пуста. Леди исчезла.
– Вставайте!
Макбет распахнул дверь:
– В чем дело, Джек?
– Она ходит во сне.
– И что? Просто проследи за ней, и все.
– Сегодня все иначе! Она… Пойдемте же!
Макбет зевнул, зажег свет, набросил халат и уже на пороге заметил вдруг, что обувная коробка исчезла.
– Джек, быстрее, веди меня!
Они обнаружили ее на крыше. Джек открыл стальную дверь и попросил Макбета остановиться. Дождь закончился, и теперь сюда доносился только вой ветра и ровный гул машин снизу. Леди стояла на самом краю, так что свет от рекламного щита падал прямо на нее, но спиной к Джеку и Макбету. Ветер трепал подол ее тонкой ночной рубашки.
– Леди! – позвал Макбет и сделал шаг к ней, но Джек остановил его:
– Психиатр не советовал будить ее, когда она ходит во сне.
– Но она же может упасть!
– Она часто сюда поднимается и подолгу стоит вот так, – сказал Джек, – но она все видит, хотя и спит. Психиатр сказал, что лунатики почти никогда не падают. А вот если их разбудить, они могут упасть.
– Почему мне не говорили, что она ходит сюда? Я-то думал, она только по коридору бродит.
– Она настрого запретила рассказывать вам, что делает во сне.
– И что же она делает?
– Иногда и правда просто бродит по коридору. Или спускается в прачечную и моет там руки. Трет их мылом, пока кожа не станет красной. А еще поднимается на крышу.
Макбет смотрел на нее. Его любимая Леди. Такая беззащитная и ранимая в ночной темноте, на пронизывающем ветру. Такая одинокая в потемках своего разума… Она рассказывала ему об этом, но показать не могла. И что-либо сделать он был не в силах. Ему оставалось лишь ждать, когда она сама решит вернуться оттуда, из тьмы. Такая близкая и тем не менее недостижимая.
– Тогда почему ты думаешь, что именно сегодня она может упасть?
Джек изумленно посмотрел на Макбета:
– Но я так вовсе не думаю.
– Тогда в чем же дело, Джек?
– В смысле?
– Почему ты так встревожился, что решил меня разбудить?
В эту секунду тучи на миг разошлись, и между ними блеснула луна. Словно по команде Леди развернулась и двинулась к ним.
– Вот почему…
– Господь всемогущий, спаси нас! – Макбет в ужасе отшатнулся.
В руках Леди держала какой-то комок. Спустив с одного плеча сорочку, она прижимала комок к обнаженной груди. Макбет разглядел голову младенца, а в ней – четыре черных отверстия.
– Она спит? – спросил он.
– Кажется, да, – прошептал Джек.
Они пошли следом за Леди вниз по лестнице, а потом до номера, где она легла в кровать и укрыла себя и ребенка одеялом.
– Давайте заберем это у нее?
– Нет, оставим, – ответил Макбет, – ничего страшного не случится. Но я хочу, чтобы ты сегодня ночью посидел возле нее. У меня завтра утром важное интервью, и мне надо выспаться, поэтому дай мне ключ от какого-нибудь другого номера.
– Конечно, – сказал Джек, – только попрошу кого-нибудь подменить меня внизу за стойкой.
Когда Джек вышел, Макбет погладил щеку младенца. Холодная. Окоченевшая. Ребенок, чья жизнь разрушена. Когда-то они с Леди тоже были такими. Но им удалось все исправить. Нет, это Леди удалось. Макбету помогли. Банко. А до этого, в детдоме, Дуфф. Если бы Дуфф не убил Лориэла, Макбет рано или поздно наложил бы на себя руки. Даже когда он сбежал из детдома, в его сердце по-прежнему зияли четыре черных дыры. Которые нужно было чем-то заполнить. Лучшим наполнителем оказались наркотики: их было проще всего достать и действовали они быстро. Но он, Макбет, по крайней мере, остался в живых. Благодаря Дуффу, чтоб он провалился.
И, конечно же, Леди. Которая показала ему, что сердце можно заполнить любовью, а боль вылечить ласками. Он погладил ее по щеке. Теплая. Мягкая.
Существует ли путь назад или же отступление они не продумали? Неужели они рассчитывали только на победу? Да. И они победили. Вот только что делать, если на вкус победа горчит и стоит чересчур дорого, так что поражение по сравнению с ней кажется наилучшим выходом? Что делать в этом случае? Поменять корону на коня, униженно попросить о прощении и вернуться к прежней доле? А что ты делаешь, когда подходишь к краю крыши, делаешь шаг – и исхоженная ногами шлюх брусчатка несется прямо на тебя? Неужели ты тогда начнешь умолять силу притяжения вернуть все назад и простить тебе тот неосторожный шаг? Нет. Ты примешь ситуацию такой, какая она есть. И постараешься извлечь из нее пользу. Попробуешь приземлиться на ноги и обойтись парой сломанных костей. Но ты выживешь. И станешь лучше, ведь теперь ты будешь знать, что не стоит так близко подходить к краю.
На пороге появился Джек.
– Я нашел себе сменщика, – сказал он, протягивая Макбету ключ.
Макбет удивленно посмотрел на него:
– От номера Дункана?
Джек испуганно прижал руку к губам:
– Я просто подумал, что это лучший номер… Но вы, наверное, не захотите…
– Все в порядке, Джек, так я буду рядом, если вдруг понадоблюсь. В привидений я не верю, и к тому же призрака Дункана мне можно не бояться.
– Это верно, с чего бы.
– О том и речь. Доброй ночи.
Они явились тотчас же, стоило ему только закрыть глаза.
Дункан и Малькольм, они лежали под одеялом с двух сторон от него.
– Нам втроем здесь будет тесновато! – завопил Макбет, сталкивая их на пол. Они зашипели и исчезли.
Вскоре дверь открылась и в номер на цыпочках вошли они: Банко, Флинс и Дуфф – каждый из них держал наготове кинжал.
– Чего вам нужно?
– Восстановить справедливость и воскресить сон.
– Ха-ха-ха, – расхохотался Макбет, ворочаясь в кровати, – еще не рожден тот, кто может навредить мне! И одной лишь Берте под силу выгнать меня из кресла комиссара! Я вечен! Макбет вечен! Убирайтесь прочь, метрвецы!
Глава 24
Фред Зиглер зевнул.
– Фред, выпей кофе, – распорядился капитан судна «Гламис». – Зачем нам в такую погоду лоцман, который клюет носом? Скажи, почему ты вечно хочешь спать?
– Постоянная суматоха, недосып, – ответил Фред. Не мог же он сказать, что зевает, потому что постоянно боится. Фред видел те же признаки нервозности у своей собаки, но, к счастью, люди считают, что зевота свидетельствует о совершенно противоположном. Зеваешь? Ну, значит, ты совершенно спокоен. И тебе скучно.
Или ты просто не выспался.
Капитан схватился за селектор, связался с камбузом и приказал принести кофе. Провода селектора тянулись вниз, до камбуза, минуя несколько палуб: «Гламис» был большим судном. И высоким. Еще каким.
Фред Зиглер подавил очередной зевок и посмотрел на фьорд. Он знал каждую шхеру, каждую отмель, каждую яму и каждую запятую в местных морских законах, регулирующих здесь судоходство. Ему было известно, где в этом порту течение наиболее сильное, где бывают волны и где тихо, а еще он знал каждую швартовую тумбу на причале. Нет, вовсе не фьорд был причиной его тревоги. Фьорда он не боялся: по нему Фред запросто мог провести судно вслепую, что и проделывал неоднократно. И не из-за погоды он волновался. Ветер был сильным, и стекло перед ними уже покрылось пеной и солью. Однако он проводил более крупные и мелкие суда даже в ураган, не видя ни единого ориентира. Не пугало его и возвращение на берег в утлом ботике, хотя на воде ботик держался не лучше коровы. Достаточно было легкого бриза, и он начинал черпать воду, а если ветер усиливался, ботик принимался волчком вертеться на волнах, если, конечно, штурман не умел как следует управляться с волнами.
Фред Зиглер зевал, оттого что боялся одного момента: когда капитан отдаст приказ спустить красно-белый флаг, говорящий о том, что на борту находится лоцман. Или, точнее говоря, боялся покидать корабль. Спускаться по веревочному трапу.
За двенадцать лет работы лоцманом он так и не привык подниматься и спускаться по длинному трапу. Нет, он не боялся свалиться в воду, хотя и понимал, что как раз этого бояться, может, и стоило бы, ведь плавать Фред не умел.
Высота – вот что пугало его.
Парализующий ужас от осознания того, что вскоре судно замедлит ход и ему, Фреду, придется перелезть через борт. Судно было достаточно большим, и даже в такую погоду спуститься по трапу вниз было несложно. Но само осознание, что от поверхности его отделяют пятнадцать метров пустоты… Так было всегда, и таким Фред навсегда и останется. Без этого страха у него и дня не проходило – именно об этом думал Фред, просыпаясь по утрам и засыпая по вечерам. Впрочем, ну и что с того? Ему на каждом шагу попадались люди, всю жизнь просидевшие в должностях, совершенно им не подходящих.
– Ты здесь уже столько раз ходил, – сказал Фред, – попроси Береговую службу освободить тебя от лоцмана.
– Освободить от лоцмана? – удивился капитан. – Но я не хочу лишиться твоей компании, Фред. Что случилось? Я тебе не нравлюсь?
«Мне судно твое не нравится, – подумал Фред, – уж больно твоя посудина здоровенная по сравнению со мной».
– Кстати, ты теперь и так меня не скоро увидишь, – сказал капитан.
– Это еще почему?
– Грузов все меньше. В прошлом году «Гравен» обанкротился, а потом и «Эстекс» закрыли. Сейчас увозим остатки.
Фред и правда заметил, что на этот раз осадка у судна меньше, чем обычно, словно и нагружено оно не так, как раньше.
– Жаль, – сказал Фред.
– Ну уж нет, как раз наоборот, – мрачно возразил капитан. – Столько лет перевозить эту ядовитую дрянь, из-за которой люди мрут как мухи… Уж поверь мне, я порой даже уснуть не мог от этой мысли и все думал, а каково было капитанам на судах, которые везли рабов? Тут пока найдешь себе оправдание, всю голову сломаешь. Что такое хорошо и что такое плохо – это мы с детства знаем, но потом мы учимся пользоваться нашим волшебным мозгом, а с его помощью можно придумать великое множество отговорок и оправдать ими самую великую подлость. Нет, Фред, я ни за что в жизни не зайду в эту грязную воду без лоцмана, пусть даже Береговая служба и разрешит. Тут в среду мы ждали своей очереди на заход в порт, как вдруг капитан порта дал нам разрешение войти первыми. Причем совершенно бесплатно.
– Вот повезло-то!
– Ага. И тогда я повнимательнее посмотрел на грузовые накладные. На борту у нас было два «Гатлинга» – ну знаешь, пулеметы. Прямо как при Кеннете. Эй, парень, ты давай поосторожнее! Смотри не обвари нашего лоцмана!
Судно подпрыгнуло на волне, бородатый юнга потерял равновесие, и несколько капель кофе упали на черную лоцманскую униформу. Юнга пробормотал извинения, быстро поставил чашки на столик и поспешил к выходу.
– Прости, Фред. Даже в этом городе, где безработных тьма-тьмущая, людей в экипаж не найдешь – особенно тех, кто качки не боится. Этот вот тип явился к нам сегодня утром. Сказал, что и прежде работал на камбузе, только вот документы потерял.
Фред отхлебнул кофе.
– Ни в море не выходил, ни кофе варить не умеет.
– Да уж, – вздохнул капитан. – Хорошо, что мы только в Капитоль возвращаемся, а дальше никуда не пойдем. Ну вот, Хорнхолмен прошли, значит, самое страшное тоже позади. Вызову твой бот и попрошу нашего боцмана сбросить трап.
– Угу, – Фред сглотнул, – самое страшное позади.
Усевшись на стул в коридоре, Макбет скрестил на груди руки и уставился на дверь.
– Что он там делает?
– В психиатрии я не особо разбираюсь, – ответил Джек. – Принести вам еще кофе?
– Нет, никуда не уходи. Ты сказал, он хороший специалист?
– Да, господин Альсакер считается лучшим в городе.
– Хорошо. Хорошо. Господи, какой ужас… – Макбет наклонился вперед и закрыл лицо руками. До интервью оставался час. Макбет проснулся до рассвета – его разбудили крики из номера Леди. Прибежав туда, он увидел, что она стоит возле кровати и показывает на мертвого младенца пальцем.
– Смотри! – закричала она. – Смотри, что я наделала!
– Любимая, ты тут ни при чем. – Он попытался обнять ее, но она вырвалась и, всхлипывая, упала на колени.
– Не называй меня любимой! Меня нельзя любить! Кто полюбит детоубийцу?! – Она повернулась к Макбету. В ее взгляде светилось безумие. – Даже детоубийца не должен любить детоубийцу. Убирайся!
– Дорогая моя, иди сюда. Давай приляжем на минутку.
– Вон из моей спальни! И не трогай ребенка!
– Ты с ума сошла. Это тело все равно сегодня сожгут.
– Только тронь ее, Макбет, – и я тебя убью, обещаю! – Она взяла мертвого младенца и вновь принялась его укачивать.
Макбет сглотнул. Ему отчаянно не хватало утренней дозы.
– Ладно. Я просто захвачу кое-какую одежду и не стану тебя больше тревожить. – Он подошел к гардеробу и открыл ящик. Пусто. Макбет ошарашенно разглядывал пустой ящик.
– Сожалею, но ничего не осталось, – проговорила она, – принеси побольше. Без него нам с тобой не обойтись.
Он вышел из комнаты, но за зельем не пошел, а вместо этого послал Джека за психиатром.
Макбет вновь взглянул на часы. Сколько времени понадобится, чтобы восстановить ее помутившийся разум?
Словно отвечая на его вопрос, дверь скрипнула, и Макбет вскочил. На пороге стоял какой-то коротышка с жиденькой бороденкой. Нависавшие над глазами веки были, казалось, в несколько раз больше самих глаз.
– Ну как там? – спросил Макбет. – Господин… э-э…
– Господин Альсакер, – подсказал Джек.
– Я дал ей успокоительного, – ответил психиатр.
– А что с ней случилось?
– Сложно сказать.
– Сложно? Вас называют лучшим психиатром в этом городе.
– Весьма польщен, господин Макбет, но даже лучшим не всегда известно, на какие фокусы способен человеческий разум.
– Вы ее вылечить.
– Как я уже сказал, о разуме нам известно так мало, что с вашей стороны весьма самонадеянно просить…
– Доктор, я не прошу. Я выдвигаю ультиматум.
– Ультиматум, господин Макбет?
– Если вы не вылечите ее, мне придется арестовать вас по закону о шарлатанстве.
Альсакер пристально разглядывал его из-под гигантских полуопущенных век.
– Вижу, вы не выспались и не в себе, комиссар. Я бы рекомендовал вам воздержаться сегодня от работы и остаться дома. Что же касается вашей жены…
– Вы ошибаетесь, – заявил Макбет, вытаскивая кинжал, – а в наше непростое время наказание за скверно выполненную работу бывает невероятно строгим.
– Господин Макбет… – начал было Джек.
– Хирургия, – продолжал Макбет, – вот что делают настоящие доктора. Они отрезают больной орган. Они не думают о боли, которую причиняют пациенту, – иначе они испугались бы. Они отрезают небольшой кусочек – опухоль или гниющую ногу – ради спасения всего тела. Сами по себе ни опухоль, ни нога не опасны, но ими следует пожертвовать. Разве я не прав, доктор?
Психиатр склонил набок голову:
– А вы уверены, господин Макбет, что обследовать нужно вашу жену, а не вас?
– С условиями вы теперь знакомы, доктор.
– Мне пора идти. Так что, если хотите, можете воткнуть этот кинжал мне в спину.
Альсакер повернулся и двинулся к лестнице. Макбет посмотрел на собственную руку, сжимающую кинжал. Господи, что же он творит?
– Альсакер! – догнав врача, Макбет бросился перед ним на колени. – Пожалуйста, вы должны, должны ей помочь! Кроме нее, у меня никого нет. Нужно вернуть ее! Верните мне ее! Я заплачу любые деньги.
Альсакер провел рукой по бороде.
– Зелье Гекаты, да? – спросил он.
– Нет, пауэр, – ответил Макбет.
– Ах, ну да, конечно.
– Вам он знаком?
– Под разными названиями, но состав всегда один и тот же. Людям кажется, что это антидепрессант, потому что сперва этот наркотик поднимает настроение. А со временем они превращаются в психопатов.
– Да-да, именно на него она и подсела…
– Я спросил, на что подсели вы, Макбет. Но сейчас я и сам вижу. И давно вы употребляете?
– Я…
– Судя по всему, достаточно недавно. Сперва разрушаются зубы. Потом рассудок. А из тюрьмы, в которую загоняет вас психоз, довольно сложно выбраться. Знаете, как называют тех, кто подсел на «силу»? Узниками.
– Слушайте…