— Ты бы поосторожнее с этой штукой, — мягко говорит она, кивая на банку с колой. — Вредно для сердца.

— Иди к черту.

— Точнее, в северную Францию. Уезжаю вечером в субботу. Буду сидеть на ферме и пить вино, пока вы тут надрываетесь в снежном буране.

Йоханнисен отпивает еще глоток, утирает рот тыльной стороной руки.

— Ну-ну, пришлось тебе все-таки сдаться. Не дали тебе тратить время и ресурсы на то, что можно было раскрыть меньше чем за неделю. Обидно, поди.

Он пододвигает стул, садится. Прислоняется к спинке, скрещивает вытянутые ноги, снова подносит банку с колой ко рту.

— А ты шныряла по округе, допытывалась, что происходило здесь пятьдесят лет назад, вместо того чтобы присмотреться к тому, что у тебя перед носом. — Он отпивает глоток и, открыв рот, рыгает.

Карен старается не скривиться, кладет голову набок и улыбается:

— Стало быть, вы со Смеедом уже поболтали. Что он еще рассказал?

— Ты имеешь в виду про то время, которое ты истратила, разглядывая старый фотоальбом, бегая по пабам и болтая со стариками-хиппи? Нет, про это я и сам мог прочесть. Юнас попросил меня просмотреть твои записи, н-да, чтение не больно-то поучительное.

— Тем не менее ты все прочитал. Как трогательно.

— Так ведь пришлось, ведь я буду на связи с прокуратурой, раз ты решила смыться, поджав хвост.

— Ах, но я рада, что ты прочел и распечатки допросов Линуса Кванне. Уверена, что для тебя они достаточно убедительны. В точности как для Веген, Хёугена и Смееда. Хорошо, что вы заодно.

— Какого черта ты имеешь в виду?

— Ровно то, что сказала. Вы получили все, что считаете нужным. Извольте!

— Выходит, ты по-прежнему не считаешь Кванне виновным. Так?

Эвальд Йоханнисен фыркает и смахивает с подбородка струйку пены. Карен, не отвечая, пристально смотрит на него, ждет продолжения.

— Я, черт подери, не упустил ни единой мелочи, которую ты раскопала, разговаривая со старыми дезертирами, или добыла, сидя в пабе со старыми трепачами. Хиппи, датчанка-акушерка и брошенные дети — полная бессмыслица. И допросы Кванне я прочел. Нет ни малейшего сомнения, какие выводы тут напрашиваются. Если ты этого не видишь, для меня вообще загадка, зачем тебя понесло в полицейские.

Карен подходит к мойке, ополаскивает кружку, ставит вверх дном на сушилку. Оборачивается.

— Знаешь, Эвальд, я и сама задаю себе этот вопрос.

Последнее, что она слышит, перешагивая через вытянутые ноги и выходя из буфетной, новая отрыжка углекислоты, вырывающейся из глотки Эвальда Йоханнисена.

75

Карен вытаскивает из замка ключи автомобиля, и в ту же секунду жужжит мобильник. Но волнения, которое всего день-другой назад охватило бы ее при виде имени Энн Кросби на дисплее, нет и в помине, и она медлит: а стоит ли вообще отвечать?

Разговор с Брендоном и Джанет уже снял вопросы, какие у нее были. Пятьдесят лет назад в Лангевике случилась трагедия. И что Энн Кросби — тот самый младенец, который вместе с Тумасом и Ингелой вернулся в Швецию, теперь не вызывает никаких сомнений. С помощью Корнелиса Лоотса — втайне и взяв с него обещание оставить Юнаса Смееда в неведении — она получила подтверждение, что Хэппи действительно переименовали в Энн и выросла она в Мальмё с Тумасом Экманом, которого, видимо, считала своим биологическим отцом. В конце восьмидесятых Энн уехала в Штаты учиться на маркетолога и там вышла за некоего Грегори Кросби, с которым шесть лет назад развелась. Детей они не имели, и Энн Кросби зарегистрирована как одинокая женщина по некоему адресу в Лос-Анджелесе.

Что сестры, Энн и Сюзанна, узнали друг о друге всего за несколько месяцев до смерти Сюзанны — трагическое совпадение. Но это объясняет телефонные звонки Сюзанне Смеед и от Дисы Бринкманн, и от самой Энн Кросби. А главное, вероятность, что Энн убила Сюзанну, значительно меньше вероятности, что это сделал Линус Кванне. Почти пятидесятилетней женщине, по данным Корнелиса, очень состоятельной, нет никакого смысла убивать новообретенную сестру в захолустье доггерландского Хеймё. С этим даже Карен в конце концов согласилась.

Мобильник жужжит в третий раз, и Карен понимает, что надо ответить. После оставленного срочного сообщения было бы бессовестно не поговорить с Энн Кросби, когда та наконец позвонила. Она нехотя нажимает кнопку с зеленой трубкой.

— Карен Эйкен Хорнби у телефона, — говорит она.

— Меня зовут Энн Кросби. Вы меня искали?

Голос учтивый, но заполошный, чуть ли не запыхавшийся, будто ей хочется поскорее закончить разговор. Вот и хорошо, думает Карен.

— Да, искала. В связи со смертью здесь, на Хеймё.

Карен обрывает себя и секунду-другую молчит. Знает ли Энн Кросби, что ее сестра мертва? Она поняла это из разговора с Меттой?

— В общем, речь о Сюзанне Смеед, — осторожно произносит она. — Не знаю, известно ли вам, что она…

— Да, я знаю, Сюзанна мертва. Это ужасно.

Энн Кросби говорит короткими фразами, на прекрасном шведском, несмотря на годы в Штатах, как кажется Карен.

— Дело в том, что мы получили распечатку звонков Сюзанны и обнаружили там ваш номер и номер Дисы Бринкманн. Кстати, ваше имя я узнала от дочери Дисы и смогла таким образом связать вас с этим телефоном. Поскольку вы звонили по карточке, мы бы так и не узнали, что номер ваш.

— Да, за границей я всегда пользуюсь карточкой.

— Пожалуй, это самый надежный способ, иначе будет чертовски дорого.

В трубке слышны звуки стройплощадки, но Энн Кросби молчит.

— Короче говоря, — продолжает Карен, — я в общем-то уже получила ответы на свои вопросы. И расследование убийства в принципе закончено. У нас в СИЗО сидит подозреваемый, который весьма вероятно.

— В принципе? Вы не уверены?

— Ну, завершено полицейское дознание. Теперь дело за прокуратурой.

В трубке слышен треск, а затем мертвая тишина. Секунду Карен думает, что Энн Кросби отключила связь.

— Что ж, наверно, так лучше, — слышится в следующую секунду.

— Я сама уезжаю в отпуск на неделю-другую, но, если хотите, попрошу держать вас в курсе. Скажите мне, как с вами связаться, и я передам ваши координаты прокурору.

— Можно звонить мне по этому номеру.

— Значит, вы еще некоторое время будете в Швеции?

На сей раз треск в трубке настолько громкий, что Карен инстинктивно отводит ее от уха.

— Извините, — говорит Энн Кросби. — Я стою в неудачном месте.

— Я, конечно, попытаюсь связаться и с Дисой, если успею, — говорит Карен, — но это непросто, как вы знаете. Ее дочь сказала, что она едет домой. Вам-то, кстати, с Дисой удалось созвониться? Метта говорила, вы тоже искали ее.

— Что? Нет. В смысле, пока нет.

— Я постараюсь до отъезда послать ей эсэмэску. И вообще, по пути домой, возможно, заеду в Мальмё. Говорят, красивый город, да и крюк невелик, раз теперь есть мост.

Я заболталась, думает она. Ей неинтересно слушать про мои отпускные планы, а болтовня не изменит того факта, что ее сестра мертва. Еще несколько секунд молчания, и Карен собирается закончить разговор.

— Значит, вы проведете отпуск в Дании?

— Нет, во Франции. Вечерним паромом до Эсбьерга в субботу, а дальше на машине.

— Тогда желаю счастливого пути.

— Спасибо. И мне, — добавляет она, — очень жаль, что с вашей сестрой случилось такое.

76

— Ты даже не заметишь, что я с тобой. Обещаю.

— И каким же образом? В машине-то тебе придется сидеть рядом со мной. Или ты рассчитывала ехать в багажнике?

В глазах Сигрид загорается надежда.

— Значит, ты согласна? Я еду с тобой?

Карен вздыхает. Двое суток умасливаний — и в конце концов она начала уступать. Кампания по уговорам началась сразу же, едва только она рассказала Сигрид, что наконец берет отложенный отпуск и поедет на машине в Эльзас, к друзьям. Сигрид твердила, что оплатит половину расходов на бензин, что будет изо всех сил трудиться на сборе винограда, что всегда мечтала побывать именно во Франции, — и все это с ангельски-умоляющим выражением лица.

Не добившись желанного результата, она сменила стратегию.

После всего, что случилось, ей просто необходимо “смотаться” из “этой паршивой страны”, вдобавок в клубе (в “этой вонючей дыре”) периодически появляется Сэм, а ей совершенно не хочется его видеть, поэтому она думает уволиться и после Нового года засесть за учебу (хотя и не из-за ворчания отца, этот “лицемерный мерзавец” может убираться ко всем чертям). Кроме того, Карен, стало быть, даже не заметит, что она с ней.

Юнас наверняка озвереет, если услышит, что его дочь едет со мной в отпуск, думает Карен и соглашается:

— Ну ладно.



Поговорив с Коре и Эйриком, а также с Марике, она понимает: есть проблема. Никто из них не сможет на три недели перебраться в ее дом, чтобы позаботиться о Руфусе. Оставить кота у Марике она не рискнет; примерно год назад, когда тощий бедолага невесть откуда возник возле ее дверей, у нее сложилось четкое впечатление, что он очень долго и тяжко мыкался по свету. И наверняка уйдет от Марике, попробует вернуться домой. А вдруг он станет добычей лисицы или угодит под машину?

Можно, конечно, попросить кого-нибудь из соседей кормить кота, но, учитывая, как он дорожит ее обществом — а теперь и обществом Сигрид, — будет жестоко оставить его на несколько недель одного. Какого черта она вообще впустила этого котяру? Не подумала, что он поставит под вопрос все ее возможности попутешествовать.

Предложение Коре заманчивым тоже не показалось. И все же сейчас она сидит в машине между двумя грузовыми причалами Новой гавани, а до того целых двадцать минут черепашьим шагом ползала вокруг темных построек, вглядываясь в проезды. И как раз когда она уже собирается уехать, в луче фар неожиданно появляется Лео Фриис. Стоит посреди дороги, где она проезжала по меньшей мере дважды. Ощущение, какое она испытывает при виде Лео, складывается в равной мере из облегчения и инстинктивного желания уехать, пока не поздно. Но секундой позже она думает о том, что паром на Эсбьерг отходит меньше чем через сутки. И послезавтра она сможет сидеть с Филиппом, Аньез и остальными за стаканом вина прошлогоднего урожая и любоваться виноградниками.

Оставив мотор работать на холостом ходу, Карен открывает дверцу и выходит из машины.



— Ладно, так в чем загвоздка? — говорит Лео Фриис, выслушав ее предложение. — Вы бы не стали просить меня, не будь загвоздки. Мы ведь незнакомы.

Он недоверчиво смотрит на нее и, не говоря спасибо, берет еще одну сигарету.

— Коре за вас ручается. К тому же вы ничем не рискуете. Просто посторожите мой дом, пока я во Франции. Мне нужен человек, который проследит, чтоб никто ни вломился, присмотрит за хозяйством.

— За хозяйством?..

— За моим котом. Ну, чтобы у него была вода и корм… и кто-то погладил его.

— Так-так. Стало быть, загвоздка в коте. А что с ним?

Карен чувствует, что начинает терять терпение. Предложение Коре оставить Лео Фрииса сторожить дом уже изначально выглядело отчаянной крайностью. Грязный аутсайдер, с явно длинным и весьма проблематичным “послужным списком”.

“В принципе он хороший малый, — сказал Коре. — Заработал массу проблем, когда группа приказала долго жить, наркота, долги и все такое, но мужик он хороший. Ну и я смогу иногда заезжать, пригляжу за ним, если хочешь. С той встречи в «Репетиции» мы с ним на связи. Да ты тоже ведь там была, так что, можно сказать, знакома с ним”.

“После двух стаканов пива? Кстати, как вы поддерживаете связь? У него же наверняка нет мобильника?”

“Мобильника нету, но он ночевал в студии той ночью и после еще несколько раз. Потом я пригласил его на ужин”.

“Домой? И Эйрик согласился?”

“Малость поспорили, но в конце концов согласился. Хотя сказал, что, черт побери, сидел как на иголках, когда Лео плюхнулся на белый диван, купленный весной”.

“Да, могу себе представить, — сказала Карен. — Ладно, а ты знаешь, как мне его найти? Он по-прежнему живет в студии или под грузовым причалом в Новой гавани?”

“Боюсь, последнее. В студии сейчас уйма работы, народ толчется круглые сутки, так что пока он в сторонке. Ребята не обрадуются, если узнают, что я давал ему ключи. Одно только оборудование стоит миллионы”.

“Да, тогда уж лучше пускай тырит то немногое, что есть у меня…”

“Да ладно тебе. Лео не ворюга. К тому же у тебя нет выбора”.



Сейчас Карен смотрит на стоящего перед нею человека со смесью зачарованности и отвращения. Пальто когда-то было вполне приличным, может, оно даже его собственное, а вот сапоги подозрительно новые. Но в свете фар видно, что красный джемпер весь в пятнах, о происхождении которых ей даже думать не хочется, а рукава побурели от въевшейся грязи. Резинка на одном манжете разъехалась, и петли неловко сколоты английской булавкой, чтоб не бежали дальше. Серо-бурого одеяла, которое было у Лео Фрииса на плечах в их первую встречу, сейчас, слава богу, нет, но шапка и толстые шерстяные носки, торчащие из голенищ, наверняка кишат паразитами. Да он весь наверняка кишит паразитами, сердито думает она.

Нет бы сказать спасибо. Ухватиться за возможность целых три недели иметь пищу и кров, а не задавать уйму вопросов. Черта с два! Я еще уговаривать его должна, будто продавец пылесосов. Что он о себе воображает?

Вместе с тем Карен прекрасно понимает, что именно ей требуется помощь Лео Фрииса, а не ему от нее.

— С котом все в порядке, — говорит она. — Просто ему нужно много внимания.

— Вы уверены, что не кошка?

Лео чешет брови, так что шапка сползает на лоб.

— О, бомж-юморист, — фырчит Карен. — У вас блохи? Шапка вроде как сама собой ползает.

— Почем я знаю? Ванна у вас есть?

— Конечно.

— Ладно.

— Что ладно?

— Ладно, поживу я в вашем доме, присмотрю за котом и чтоб никто не вломился, пока вы катаетесь на испанскую Коста-дель-Соль и пьете сангрию.

— На виноградник во Франции. Вообще-то он отчасти мой.

— Что ж, поздравляю.

Лео откашливается. Карен с отвращением смотрит, как он отворачивается и сплевывает через край причала.

— Есть одно условие, — говорит она. — Вы не будете водить туда всяких там крезанутых корешей и принимать наркотики. Никакой травки. Пейте, если хотите, но больше ничего.

— Так я и знал. Всегда есть загвоздка…

— Я полицейская и не могу рисковать, чтобы вы занимались у меня дома всякой хренотенью. Я серьезно. Сможете?

— Почти два года я обходился пивом да паршивым красным вином. Кстати, дома у вас что-нибудь найдется?

— Вряд ли что по вашему вкусу. Только приличное вино и хорошее виски. И холодильник, полный еды, телевизор и гостевая комната с чистыми простынями, — добавляет она, чтобы смягчить нахальство.

— И где находится это райское место?

— В Лангевике, к северо-востоку отсюда.

— Я знаю, где это. Но как я туда доберусь? Машины у меня нет, вы же понимаете.

Секунду-другую Карен молчит, прикидывает в уме. До парома двадцать три часа. Завтра она едва ли найдет время шастать по городу в поисках Лео Фрииса. А на то, что он доберется до Лангевика сам, если она даст ему денег на такси, рассчитывать нельзя.

— На машине. Прямо сейчас. Если у вас нет других дел, — говорит она.

77

Шум наверху умолк. Журчание кранов раз-другой сменялось бульканьем слива и через час наконец стихло.

— Думаешь, он уснул? — Сигрид рассеянно постукивает ложечкой по чайной чашке, а пальцами другой руки скользит по дисплею мобильника. — А вдруг утонул в ванне? Я слыхала такие истории, — продолжает она, на секунду отрывая взгляд от мобильника. — Может, глянуть, что там?

— Полагаю, Лео в состоянии о себе позаботиться, — сухо роняет Карен и спихивает на пол Руфуса, который запрыгнул на кухонный стул и положил передние лапы на стол. — Если не будешь больше сыр, я его суну в холодильник.

Она встает, надо убрать со стола. Стол усыпан крошками орехового батона, от которого остался жалкий кусочек горбушки. Он затолкал в себя по меньшей мере восемь ломтей, думает она и открывает морозилку, чтобы достать новый батон. Если он продолжит в таком духе, к моему возвращению в доме не останется ничего съестного.

— Похоже, под бородищей он вполне симпатичный. Во всяком случае, на старых снимках в интернете выглядит очень неплохо. Смотри!

Карен оборачивается — Сигрид с энтузиазмом протягивает ей телефон. Не глядя на экран, Карен недоверчиво качает головой и с неодобрением роняет:

— Он лет на двадцать старше тебя.

Сигрид со вздохом встает.

— Да с какой стати мне интересоваться стариком? Я о тебе думала.

— Вот спасибо. Но старик, думаю, лет на десять моложе меня.

— На восемь. Я проверила.

Карен пропускает мяч за боковую.

— Вещи собрала? — спрашивает она.

— Успею. Скоро. Спокойно, что ты так нервничаешь?

Потому что я, вместо того чтобы тихо-спокойно жить в одиночку, почему-то сижу за столом с девицей в пирсингах и с кучей татуировок, а в ванной наверху у меня еще один фрукт, думает Карен. Вслух она говорит:

— Можешь принести чистую простыню и постелить в садовом домике? И включи там обогреватель, если он выключен, я забыла глянуть.

— Значит, мне уматывать? Хочешь остаться наедине с бородачом.

Сигрид широко улыбается, ловко подняв одну бровь, и на миг Карен замечает сходство с отцом.

— Не глупи, — ворчит она. — Сегодня Лео заночует там, а когда мы уедем, если пожелает, переберется сюда. Хочу подержать его на карантине, выяснить, нет ли у него бешенства.

Сверху опять доносится бульканье, но на сей раз горячий кран не включают. Слышны только шаги в ванной, шорох двери и скрип ступенек. Секундой позже в дверях кухни появляется Лео Фриис, с банным полотенцем вокруг бедер. Карен отводит глаза. Сигрид нет.

— Ты брился миксером? — спрашивает она.

— Нашел маникюрные ножницы. Одежды взаймы не найдется? Мою надо постирать.

Точнее, продезинфицировать, думает Карен. Или прожарить.

— Сигрид, покажи ему стиральную машину и поищите в шкафу что-нибудь из одежды. Мне надо позвонить.

Карл Бьёркен отвечает после первого же гудка.

— Привет, Эйкен, что нарыла на этот раз?

— Да ничего. Я перешла на отпускное положение. Завтра вечерним паромом уезжаю и вернусь только через три недели. Ты-то сам когда слиняешь? В смысле, в отпуск по уходу.

— Не раньше первого декабря, так что ты успеешь вернуться.

Если вернусь, думает она. Именно сейчас ее ничуть не тянет возвращаться к Юнасу Смееду и Эвальду Йоханнисену.

— Кстати, вчера я говорила с Энн Кросби.

— Так-так, она все-таки объявилась. И что сказала?

— Немного. Говорила крайне сдержанно.

— А эта Диса Бринкманн, с ней ты тоже говорила?

— Пока нет. Сейчас она, верно, уже дома, так что пошлю ей эсэмэску. Немного странно не закончить. Ну то есть не разъяснить, зачем я их искала, хоть это уже не актуально.

— Ты же вроде в отпуске. Перешла на отпускное положение, сама ведь сказала?

— Да, но я обещала Энн Кросби, что мы будем держать ее в курсе насчет Кванне. Что ни говори, убита ее сестра, хотя официальных данных о родстве нет. Вообще-то я хотела попросить тебя прислать мне эсэмэску, если что произойдет.

Хоть это и невозможно, она отчетливо слышит, что Карл Бьёркен на том конце линии улыбается.

— Значит, не ты сама хочешь об этом знать?

Карен безнадежно вздыхает.

— Ладно. Просто очень странно вдруг все бросить.

— Ты же знаешь, что говорят про любопытных кошек…

— Так пришлешь эсэмэску или нет? В смысле, если он признается.

— О’кей. А теперь постарайся по-настоящему перейти на отпускное положение.

— Обещаю. Наверняка не стану думать о вас, сидя среди гор винограда.

Двадцать минут спустя, закрывая дорожную сумку и задергивая молнию, она вдруг ловит себя на том, что напевает старинную детскую песенку:



Кошка в речку заглянула,
Кошка чуть не утонула.
Услыхав истошный крик,
Кошку выудил старик.


“Раз суешь ты нос повсюду,
Больше я спасать не буду.
Ты спасай себя сама,
Любопытная кума”.[12]



78

Ну-ну, хороша компания, думает Карен, провожая взглядом Сигрид, которая исчезает в направлении бара на нижней палубе.

Еще в очереди на погрузку Сигрид приметила в одной из машин впереди нескольких приятелей. И, убедившись, что Карен не обидится, оставила ее за рулем, а сама побежала к другой машине, постучала по стеклу, и ее тотчас впустили внутрь.

— Увидимся на борту чуть позже, — сказала она. — Кстати, какой у нас номер каюты?

Карен дала ей брелок с цифрами 121, оттиснутыми на белом пластике.

— Я собираюсь лечь как можно раньше. Будь добра, не буди меня, как придешь. Мне надо выспаться, иначе я не смогу завтра целый день вести машину до Страсбурга.

“Ты даже не заметишь, что я с тобой”, — уверяла Сигрид. Пожалуй, так и есть, думает Карен, и внезапно ее охватывает беспокойство. Сигрид намерена во время путешествия не раз вот так исчезать из ее поля зрения? Вдруг с ней что случится? Или она задумает смыться с кем-нибудь из парней, которые ездят по фермам собирать урожай. Обычно они выглядят не в меру симпатичными. Как она тогда объяснит все Юнасу Смееду? Сигрид, конечно, совершеннолетняя, но все-таки, взяв ее с собой, она взвалила на себя огромную ответственность.

В довершение беспокойства ей вдруг представляется дом в Лангевике. Лео Фриис в окружении пустых стаканов и линеек кокаина, Руфус, который тщетно крутится возле своих мисок. О чем она, черт побери, думала?

В ее мысли врывается звук автомобильного сигнала. Машины впереди сдвинулись с места и одна за другой исчезают в открытом трюме парома “Скандия”.

Через полчаса Карен устроилась в кожаном кресле маленького бара на верхней палубе. К своему разочарованию, она обнаруживает, что пепельниц на столиках больше нет. Раньше-то именно этот бар был исключением?

— На борту можно где-нибудь покурить? — спрашивает она у стюарда, который кладет на стол салфеточку и ставит на нее джин с тоником.

— Нет. Последние пять лет это запрещено. На воздухе, понятно, можно, — отвечает он, забирая у нее карточку.

Карен бросает взгляд в окно. Паром отчалил по расписанию, и теперь все огни уже остались позади. Капли дождя на угольно-черном стекле отбивают всякую охоту курить. К тому же она ощутила знакомую качку, свидетельствующую, что Северное море штормит. Стюард проследил ее взгляд и подтвердил ее мысли привычной улыбкой, предназначенной успокаивать встревоженных пассажиров.

— Ничего страшного, — говорит он. — Чуток покачает, конечно, но беспокоиться совершенно не о чем. Иначе мы бы не вышли в рейс.

Карен весело смотрит на него. Их представления насчет “чуток покачает” явно несколько различны.

— Близится шторм, — спокойно говорит она.

— Сказали, настоящий шторм будет над Доггерландом, но мы, мол, успеем добраться до Дании, прежде чем он достигнет побережья. Однако, — говорит он, глядя на стакан перед нею, — если вы склонны к морской болезни, будьте поосторожнее с этим делом.

Карен улыбается, качает головой:

— Слава богу, никогда морской болезнью не страдала. Наверняка паршивая штука, как я понимаю.

Стюард считывает карту, выбивает чек и комкает его в ладони, когда она делает протестующий жест.

— Да, я слыхал, как люди говорили, что им охота помереть, когда совсем уж припечет. Но, как я уже говорил, нынче ночью, по-моему, будет не особо опасно. — И он с улыбкой отходит прочь.

Далекие звуки какой-то песни Леди Гаги долетают с нижней палубы в тихий бар, когда стеклянная дверь отворяется и входит пожилая пара. Они как раз в дверях, и тут паром кренится. Женщина делает шажок в сторону и тотчас смущается. Крепко сжимая в руке золотистую цепочку сумочки, а другую руку просунув под локоть мужчины, она идет дальше. Карен поворачивает голову, провожает их взглядом, когда они усаживаются за один из столиков.

В большом баре, наверно, полным-полно, но здесь цены отпугнули всех, кроме двух десятков пассажиров. Стюард ставит на стол сухой мартини и двойное виски перед другой хорошо одетой пожилой парой. Три немолодые женщины сидят за бутылкой белого вина. Чуть дальше Карен видит двух мужчин в костюмах, перед каждым из них стоит порция коньяку, а над спинкой зеленого честерфилдовского кресла виднеются плечи и затылок женщины, которая вроде бы что-то ищет в сумочке. Несмотря на свои слабые познания в моде, Карен понимает, что сумочка явно дорогая. В руке у женщины что-то взблескивает, и Карен догадывается, что та искала зеркальце и теперь подносит его к лицу. Наверно, хочет подкрасить губы.

Н-да, в этом баре она никого не подцепит, думает Карен, отпивая глоток джина с тоником. Здесь прибежище для тех, кто предпочел паром самолету, но не выносит столпотворения в большом баре. Для тех, кто боится летать или везет с собой автомобиль. Или для нас, кто попросту уже стареет, думает она. Ступенькой ниже находятся те, для кого паромы из Дункера и Равенбю сами по себе цель, им плевать, куда они плывут в эти выходные — в Эсбьерг или в Харидж. Их привлекают безналоговые цены, игровые автоматы и шанс найти компанию на ночь. Ну а еще молодежь, которую привлекает возможность отделаться в паромных барах от родительского надзора.

Давно это было, но Карен все помнит.

Позвоню-ка я Сигрид на всякий случай, думает она. Просто пошлю короткую эсэмэску, чтобы убедиться, что она не страдает морской болезнью. Или не напилась.

Взгляд на часы — всего 23.26. Если что-нибудь случится, она наверняка даст о себе знать. Если не валяется под наркотой в какой-нибудь каюте и…

— Кончай, — говорит она самой себе.

Одна из пожилых женщин поворачивает голову в ее сторону, и Карен понимает, что говорила вслух. Она заметила, что теперь частенько в одиночестве говорит сама с собой. Дома Руфус прекрасно сойдет за оправдание, но сидеть в одиночестве на североморском пароме и говорить в пространство — только пугать окружающих.

Нет, надо пойти и лечь, думает она. Поспать часок-другой, пока не пришло время опять садиться за баранку. Она допивает джин и встает. Быстро делает шаг в сторону, когда паром кренится, и смущенно улыбается другим посетителям. Никто, похоже, не обращает на нее внимания. Женщина, рывшаяся в сумочке, слегка поворачивает голову в ее сторону, но тотчас же снова отворачивается.

79

Эвальд Йоханнисен вопросительно смотрит на жену. Она включила ночник и снова улеглась на подушки, с безнадежным видом и телефоном, прижатым к уху. Сейчас она пытается что-то сообщить мужу, показывая одной рукой, что ее собеседник болтает без умолку.

Эвальд бросает взгляд на радио с часами — красные цифры светятся как издевательское напоминание об ушедшей молодости и силе: 22.47.

Вечер субботы, еще нет и одиннадцати, а они с Рагной уже спали.

С другой стороны, раздраженно думает он, кой черт звонит в этакую поздноту?

Секундой позже он понимает, что беззвучно говорит Рагна: кузен Хассе.

— Да нет, что ты, мы еще не ложились, рано, — говорит она, покосившись на мужа. — Да, намного лучше. Вот он тут, сидит рядом, можешь сам с ним поговорить. Да, все в норме. Привет Эве. Да, надо бы в самом деле. И тебе того же. Даю Эвальда.

Уныло глянув на жену, Эвальд Йоханнисен берет трубку и принимает полусидячее положение. Разговоры со шведским кузеном обычно занимают много времени и вызывают у него ощущение собственной неполноценности. Наверно, потому, что Ханс всегда норовит подчеркнуть, что продвинулся в шведской полиции выше, чем Эвальд в доггерландской, хотя в Доггерланде конкуренция куда меньше. Или, может, это обычный комплекс младшего брата, каким страдают все доггерландцы по отношению к своему большому восточному соседу.

Однако на сей раз кузен Ханс Коллинд, заместитель начальника Южного региона, окажется весьма немногословен. Уже после нескольких вводных фраз по поводу Эвальдова здоровья и получив обещание не волноваться, он переходит к подлинной цели своего звонка.

— Дело в том, — говорит он, — что у нас в Мальмё произошел странный случай. И я подумал, не поможешь ли нам ты. Не хочу звонить кому попало в такое время.

Да уж, мне, понятно, звонить можно, думает Эвальд, но чувствует, как раздражение уже сменяется любопытством.

— Слушаю, — говорит он.

— У нас тут убита пожилая женщина, в собственном доме, причем никаких следов взлома или сексуального насилия не обнаружено. Кто-то просто зашел, убил ее и ушел. Судмедэксперт говорит, случилось это позавчера вечером, и пока что мы не нашли ни мотива, ни свидетелей.

— Я-то чем могу помочь, по-твоему?

Эвальд Йоханнисен искренне удивлен. Он привык, что кузен звонит поболтать о себе и похвастать всем — от работы до детишек, но чтобы такое… Хассе, похоже, впрямь просит о помощи.

— Ее дочь, которая, само собой, в шоке и смятении, рассказала, что с ней связывалась доггерландская полиция, хотела установить контакт с ее матерью. Та была в отъезде, совершала в Испании какое-то паломничество, а кто-то из ваших несколько раз, по словам дочери, спрашивал про нее.

— Из наших? А зачем нам…

И в эту самую минуту Эвальд Йоханнисен понимает, кто звонил и кто убит. Но все равно спрашивает:

— Как ее зовут?

— В смысле, убитую? Диса Бринкманн.

80

Лампы дневного света в восточном коридоре на третьем этаже Доггерландского полицейского управления мигают, прежде чем вспыхнуть и залить холодным светом пустые столы. Эвальд Йоханнисен проходит прямиком к своему, включает компьютер и уже затем тяжелыми шагами идет в буфетную, берет с сушилки фарфоровую кружку и нажимает на кнопку с надписью “двойной капучино”. Смотрит на часы и вздыхает.

Диса Бринкманн.

Кузен Хассе мог бы и не называть имя, Эвальд и без того понял. Что ни говори, он дважды перечитал отчет Карен. Конечно, главным образом с целью выискать ошибки и поводы для насмешек, однако достаточно многое засело в голове, хоть он и считал это чистейшим безумием. Но услышанное от Хассе заставило Эвальда Йоханнисена вылезти из-под одеяла и встать.

Сколько же старушенций, интересно, совершали пешее паломничество в Испании?

И что двое из тех, кто фигурировал в одном расследовании, будут убиты, отнюдь не могло — как бы Йоханнисену ни хотелось — быть случайностью. Теперь ему придется связаться с Эйкен. Пропади все пропадом.

Жена не протестовала, когда он, всего часом раньше слишком усталый, чтобы впервые после приступа заняться с ней любовью, вдруг без всяких объяснений встал с постели, оделся и ушел. Вместо того чтобы расспрашивать и уговаривать, она спокойно погасила ночник, повернулась на бок и уснула. Рагна Йоханнисен была замужем за Эвальдом почти сорок лет. Она знает, что это бесполезно.



И вот он сидит, с закрытыми глазами, откинувшись на спинку кресла. В третий раз просмотрел отчет и нашел то, что искал. Нет, это не совпадение, тут он совершенно уверен. Каким образом все взаимосвязано, он понятия не имеет, но связь есть, вне всякого сомнения. Уж столько-то полицейского чутья у него осталось, несмотря на возраст, сосудистые кризы, а теперь еще и импотенцию, он видит, когда факты взаимосвязаны. Женщина, которую искала Карен, убита не случайно. Ему не хочется признавать, но Эйкен, судя по всему, шла по следу. Вопрос только, по какому? Нет, мысленно поправляет он себя, главный вопрос сейчас в том, где эта чертовка, ведь по телефону она не отвечает.

Он набирает номер еще раз, уже третий, — снова автоответчик. Эвальд Йоханнисен ставит трубку на базу с такой силой, что опасается, уж не расколотил ли он телефон. Она в отпуске, но ведь это не повод не брать трубку. Хоть немного чувства ответственности можно требовать даже от бабы, а?

Он быстро проверяет телефон — слава богу, гудок есть. И с глубоким вздохом набирает номер Карла Бьёркена.

Черт, думает он, слушая гудки. Если Эйкен права, он нахлебается, до самой пенсии.

— Привет, Эвальд, — наконец по обыкновению отвечает Карл.

— Как скоро можешь приехать?

— Спасибо, у нас тут просто замечательно, — кислым голосом отвечает Карл. — Ребятишки уложены и…

— Я серьезно. Как скоро ты можешь приехать в управление?

На другом конце короткая пауза.

— Дай мне полчаса.

— О’кей. Еще один вопрос: не знаешь, Эйкен успела уехать? Кажется, она что-то говорила насчет Франции.

— Карен? А зачем тебе.

— Черт, знаешь или не знаешь?

— Она должна была уехать на пароме в Эсбьерг рейсом в полодиннадцатого сегодня вечером, а потом на машине двинуть дальше. Да о чем речь-то, черт побери?

Последнюю фразу Эвальд Йоханнисен уже не слышит. Повесил трубку.

Пустым взглядом смотрит на экран, меж тем как мозг работает на полных оборотах. Ровно четыре минуты он неподвижно сидит и смотрит. Потом быстро наклоняется вперед и пишет в окошке — doggerlines.com. Нажимает еще несколько клавиш, получает нужную информацию и берется за телефон.

Вообще-то, наверно, можно бы связаться с Эйкен завтра утром, думает он, слушая гудки. Вряд ли они могут прямо здесь и сейчас выяснить, как связаны между собой убийства Дисы Бринкманн и Сюзанны Смеед. А лучше всего, конечно, обойтись без ее помощи. Черт, вот бы она разозлилась.

Но мало-помалу Эвальда Йоханнисена охватывает другое, необъяснимое чувство неловкости. Он нутром чувствует его, когда с растущим раздражением слышит голос автомата, который сообщает, что он включен в очередь и она скоро подойдет. Должен же у пароходства быть еще какой-то номер, помимо обычного клиентского. Только вот он не знает, где искать среди ночи, когда начальства нет на месте. С другой стороны, он и так узнает все, что нужно. Вот дерьмо, наверно, и с этим надо было подождать до утра.

Если бы не гложущее ощущение, что надо спешить.

81

Пятью минутами позже Карен проходит по коридору среди звякающих игровых автоматов и попадает в гущу громкой танцевальной музыки, смеха и людей, которые добавляют еще больше шума, ведь, чтобы услышать друг друга, им приходится кричать. Басы гулко отдаются в груди, меж тем как она проталкивается по переполненному помещению.

Она-то думала, что крюк невелик. Просто загляну и проверю, как она там. Удостоверюсь, что с ней все в порядке. Теперь она видит, что обречена на неудачу. Мало того что здесь жуткая толчея и шум, так пароходство вдобавок решило, что самое подходящее освещение — лампочки вдоль барной стойки да этакий стробоскопический свет с танцпола, от которого учащается пульс. Тут определенно никого не найдешь. Толчок — и она налетает на какого-то парня, который расплескивает пиво.

— Черт, — рявкает он, — смотри, куда прешь!

— Извините, меня саму толкнули, — пытается оправдаться она, но он уже отвернулся и что-то кричит в ухо девице, лицо которой освещено дисплеем мобильника, на котором она набирает номер. Не обращая внимания на парня, девица вдруг взвизгивает и сует мобильник под нос стоящей рядом подружке:

— Ой, во дурак, глянь!

— В самом деле, серьезно. Ему бы…

Остального Карен не слышит. Проталкивается дальше по заведению, формой напоминающему подкову, и громко стонет от облегчения, когда выбирается на другую сторону.

Хорошо одетая женщина с дорогой сумочкой, видимо, устала от тишины в верхнем баре и стоит теперь впереди, возле игрового автомата.

Ишь ты, думает Карен, вообще-то непохоже, чтобы ты нуждалась в деньжатах. С другой стороны, ей известно, что определенная категория пассажиров — разного рода игроманы.

Впрочем, нарядная женщина не очень-то смахивает на игроманку, во всяком случае, она не бросила в автомат ни шиллинга, просто стоит и разглядывает неподвижные ряды вишенок, часов и семерок. Черные брюки и жакет свидетельствуют о деньгах и о вкусе. Правда, не таком, как у Карен, но все равно ясно, что эта женщина очень заботится о своей внешности. А ее волосы еще усиливают это ощущение. Собственная прическа Карен не предполагает частых визитов к парикмахеру, и проседь в каштановых волосах она устраняет сама, в ванной. Но все же или как раз поэтому она отчетливо видит, что ни красивая стрижка под пажа, ни медового цвета волосы вовсе не результат домашних усилий. Со смутным неудовольствием Карен рассматривает спину женщины. Что-то в этой одинокой фигуре, которая неподвижно изучает однорукого бандита, говорит о печали, даже о страхе.



После здешнего кошмара надо срочно перекурить, думает Карен и бросает взгляд на стробоскопический свет на танцполе. Одна затяжка — и спать. Она сует руку в сумочку, ищет сигареты, не находит и опускается на корточки, спиной прислонясь к стене. Открыв сумочку, видит холодный свет мобильника, и сердце тотчас ёкает. Кто-то пытался с ней связаться.

Но звонила не Сигрид. Карен недоверчиво смотрит на телефон и имя на дисплее. Три пропущенных звонка с номера, который она слишком хорошо знает: коммутатор управления. И один звонок от мамы.

82

— Добрый вечер, вы позвонили в “Доггер-Лайнз” и говорите с Пией. Чем могу помочь?

Почему народ нынче такой многословный, думает Эвальд, постукивая пальцами по столешнице.

Вслух он говорит:

— Инспектор Эвальд Йоханнисен из отдела уголовного розыска Доггерландской полиции. Мне срочно нужна информация по рейсу двадцать два тридцать из Дункера в Эсбьерг.

— Так, о какой дате идет речь?

— Сегодня. Сейчас.

Секунду царит тишина.

— Вы имеете в виду рейс, который сейчас направляется в Эсбьерг?

— Совершенно верно. Мне нужна информация об одной пассажирке, Карен Эйкен Хорнби, на борту ли она. Если да, прошу принять для нее срочное сообщение.

— Мне очень жаль, но мы не вправе давать информацию об отдельных…

Эвальд Йоханнисен понимает, что, если не оборвет дискуссию в зародыше, она затянется надолго.