– Трижды! Только это не мешало ему волочиться за хорошенькими актрисами, многие из которых буквально таяли от одного его взгляда.

– А какие у вас с ним были отношения?

– На что вы намекаете?

– Вы эффектная женщина! Ну и…

– Я еще не выжила из ума, чтобы западать на таких ходоков, как Качинский. Пусть этим занимаются другие.

– А в этих стенах сейчас, помимо Горшковой, обитают эти самые другие?

Малиновская отвернулась и стала еще сильнее обмахиваться журнальчиком.

– Я, знаете ли, не люблю сплетен…

– Я не прошу вас сплетничать! Совершено убийство, и, чтобы найти преступника, я должен четко представлять себе всю картину преступления.

– Ну, хорошо, я вам расскажу! Я совершенно точно знаю, что наша Мариаша была влюблена в Качинского до беспамятности.

– Вы имеете в виду актрису Марианну Жилину, которая играет Гризельду? – уточнил Зверев.

– Вообще-то изначально Жилина должна была играть Дарью, но в итоге эта роль досталась Рождественской.

– А как так вышло?

Малиновская посмотрела на Зверева исподлобья:

– У нашей Марианны был страстный роман с Качинским, и многие об этом знают! Все это длилось довольно долго. Марианна получала главные роли, сопровождала Качинского во всех его поездках, но как-то раз все изменилось. Случилось это, когда шел отбор актеров для нашего нового фильма. Как я уже сказала, никто не сомневался, что и на этот раз Качинский отдаст своей любовнице главную роль, но тут появилась эта Рождественская. Как только Качинский ее увидел, он буквально сошел с ума.

– А как вы думаете, такое случилось с ним впервые?

– Нет, конечно! Качинский менял своих фавориток регулярно, поэтому появление очередной роковой красотки в окружении нашего режиссера все посчитали делом обычным. Жилина получила роль Гризельды, а Таечка Рождественская была утверждена на роль Дарьи.

Зверев нахмурился:

– Если я правильно понял, то Гризедьда – племянница Стефана Батория, а это значит, что она королевского рода. Разве не все актрисы мечтают сыграть принцессу?

Малиновская рассмеялась:

– В нашем кинематографе, чтобы выстроить себе кинокарьеру, совсем необязательно играть королев или принцесс. Орловой, например, славу принесли роли почтальонш и домработниц, а Ладыниной вообще пришлось играть свинарку, и – ничего. Дарья – это главная женская роль в новом фильме. Дарья для Рождественской – это дорога в большое кино. Что же касается Гризельды, то в фильме она появляется лишь дважды, да и то в самом конце. По сценарию у нашей так называемой принцессы только две или три реплики, так что делайте выводы.

Малиновская отложила в сторону журнал, подошла к шифоньеру, достала оттуда пачку «Camel» и хрустальную пепельницу. Зверев щелкнул зажигалкой.

– Что же у нас тогда получается? Качинский бросил любовницу, нашел себе новую пассию, Жилина за это его наверняка возненавидела. Чем не повод покарать бывшего возлюбленного и не отправить его на тот свет?

Малиновская выпустила колечко дыма и снова опустилась в кресло.

– Если вас интересует мое мнение, то я не думаю, что Жилина могла убить Всеволода Михайловича! Она продолжала липнуть к нему, то и дело пыталась вызвать на разговор. Качинского это, конечно, раздражало. Он постоянно орал на Марианну, но та терпела обиды и вела себя как послушная собачонка. А вот что касается Рождественской, то Марианна ее возненавидела! Так что, если бы Марианна и решилась на убийство, она наверняка бы прикончила свою счастливую соперницу, а вовсе не бывшего любовника.

– А Рождественская могла убить Качинского?

Малиновская усмехнулась:

– Зачем ей это делать?

– Ну… если, как вы говорите, у них роман, то они могли поссориться и в результате… Качинский – звезда, человек с массой возможностей.

– Качинский обхаживал Таисию, как только мог. Зачем резать курицу, несущую золотые яйца? Пока Качинский был жив, будущее Таечки было светлым, а вот сейчас ее карьера находится под угрозой! Теперь, я полагаю, Всеволода Михайловича заменит кто-то другой. Это будет либо Гордиевич, либо Славинский. Гордиевич – примерный семьянин, а Славинский слишком стар. Поэтому ни тот ни другой не попадет в ту же ловушку, которую ветреному ловеласу Качинскому устроила наша Таечка.

– Хотите сказать, что новый режиссер может лишить Рождественскую заветной роли?

– Такое вполне возможно! Материалов с ее участием отснято не так уж и много. Таечка, конечно, красотка, но она не особо опытная. Более того, если новым режиссером будет Гордиевич, то он наверняка уберет Рождественскую и отдаст главную женскую роль Жилиной.

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно. Гордиевич уже работал с Жилиной, и у них хорошие отношения. Что же касается Славинского, то они с Качинским, мягко говоря, недолюбливали друг друга. Поэтому, когда Славинский узнает, как наша Таисия получила главную роль, он может выбросить ее из фильма просто, чтобы насолить Качинскому.

– Трудно насолить тому, кого уже нет в живых!

– Зато легко тем, кто был ему близок!

Зверев задумался и задал следующий вопрос:

– А что вы можете сказать об Анечке Дроздовой? Она могла желать Качинскому смерти? Она не входит в список тех, кто был от Качинского без ума?

– Анечка действительно была без ума от Качинского, но она восхищалась лишь его талантом, только и всего! Что же касается влюбленности… то я вам скажу, что наша маленькая Анечка влюблена совсем в другого мужчину… помоложе.

Зверев подался вперед и загадочно подмигнул собеседнице:

– Вы, конечно, говорите про Уточкина!

Аглая Денисовна рассмеялась, при этом все ее подбородки пришли в движение:

– Ничего подобного! Анечка влюблена в нашего постановщика трюков Федю Быкова, а с Уточкиным они просто приятели.

– А мне показалось…

– Ну и напрасно, – довольно резко перебила его Малиновская. – Митя обхаживает Анечку, как может, а она втайне сохнет по Феденьке!

– Если я правильно понял, Басов к Анечке равнодушен.

– Вы правильно поняли.

Зверев щелкнул пальцами и откинулся назад:

– И напоследок. Маргарита Юрьевна Фирсова – ваш ведущий костюмер! Все понятно. А что вы про Фирсову можете сказать? Она, наверное, тоже попала в лапы к вашему любвеобильному режиссеру.

Малиновская поморщилась:

– Вы не поверите! Если это и так, то я об этом ничего не знаю. Фирсова – она ведь такая… Не люблю ее! Она для меня темная лошадка. Так что уж извините.

Аглая Денисовна загасила сигарету и, развернув фантик, сунула в рот очередного «Мишку».

Зверев поднялся:

– Ну что ж, спасибо за интересные сведения, наверняка то, что вы мне рассказали, поможет нам в расследовании. И еще. Вы ведь тоже были на общем собрании в фойе, когда Качинский собрал всех накануне своего отравления.

– Разумеется.

– А после собрания куда вы пошли?

– Сюда, в свою комнату.

– И в фойе больше не возвращались?

– Возвращалась, – женщина постучала пальцами по лежавшей у нее на коленях пачке. – Я в тот день забыла на стульчике свой «Camel».

* * *

Борис Иванович Дорохов встретил Зверева в халате и с большим хрустальным бокалом, до половины наполненным янтарной жидкостью. Майор, который неплохо разбирался в этом вопросе, по запаху определил, что народный артист пьет не особо народный, а прямо-таки элитный алкоголь, а именно – должным образом выдержанный коньяк, скорее всего, армянский.

– Ого! Вот к нам и милиция пожаловала, – заплетающимся голосом пробасил артист.

– Я вроде еще вам не представился. Как вы догадались, что я из милиции?

Дорохов ухмыльнулся, ткнул в потолок указательным пальцем и погрозил кому-то невидимому:

– Думаете, что только в милиции проницательные люди работают. Ан нет… Мы тоже умеем пользоваться дедуктивными методами… Да-а…

Зверев покачал головой, и они прошли в комнату. В маленькой общажной комнатенке царил беспорядок. В углу стояли две коньячные бутылки, на журнальном столике лежал надкусанный плавленый сырок, повсюду валялись фантики от конфет и огрызки яблок. Тут же лежала пачка сигарет «Гвардейские», стояла доверху наполненная пепельница. Среди окурков, помимо «Гвардейских», были и окурки «Camel». Постель разобрана, повсюду лежали разбросанные вещи.

Дорохов плюхнулся в кресло и указал Звереву на стул.

– И все же как вы догадались, что я из милиции? – присаживаясь, переспросил сыщик.

Дорохов тихо засмеялся и снова погрозил пальцем, на этот раз уже Звереву:

– У вас пиджак оттопырен, наверняка там припрятан пистолет.

– Не говорите ерунды, у меня нет при себе оружия.

Дорохов махнул рукой:

– А вас не проведешь! Ладно, признаюсь, что насчет пистолета я слукавил. Просто вас мне описали.

– Кто?

– Синьор комиссар? Там до вас прикурор Домазева на проводе.

– Головин, перед тем как умотал в столицу.

– Соедини.

– И что же он вам про меня сказал?

– И ты тоже послушай, – сказал Монтальбано Фацио, включая громкую связь.

– Монтальбано?

– Сказал, что делом об убийстве Качинского занимается очень уж стильный мужчина, некий майор Зверев, который выглядит как адвокат их кинофильма «Дело Прадайна»[2]. Глядя на ваш костюм и лаковые туфли, было нетрудно догадаться, что Зверев – это вы.

– Прокурор?

Павел рассмеялся и поднял со стола скомканный фантик от конфеты.

– Хотел вас уведомить, что я побывал у Морреале и сообщил им страшное известие.

– За лестное сравнение – спасибо. А Головин вам только про мою внешность рассказал? Или жаловался, что я его в допросной долго мурыжил?

В голосе скорбь и потрясение.

Дорохов лукаво прищурился:

– Вы поступили благородно.

– Это было ужасно, вы знаете.

– И снова в точку! Ругался на чем свет стоит! Говорил, что вы его что-то писать оставили, а потом про него забыли. Было такое?

– Представляю.

Но Томмазео жаждал поведать о перенесенных страданиях.

Зверев пожал плечами:

– Бедная мать, синьора Франческа, лишилась чувств. Об отце уж не говорю – он бродил по дому, бормотал что-то бессвязное, и ноги его тоже не держали.

Томмазео явно ждал реакции Монтальбано, и тот пошел ему навстречу:

– Это такой метод допроса.

– Эх, бедолаги!

– Ко мне его тоже примените?

– Все эти долгие годы они не переставали надеяться, что их дочь жива… Знаете, как говорится: надежда…

– …умирает последней, – подхватил Монтальбано, делая еще одну уступку и мысленно чертыхаясь по поводу произнесенной банальности.

– Это смотря как вы будете отвечать.

– Именно так, дорогой Монтальбано.

– То есть они оказались не в состоянии произвести опознание.

Дорохов вытянулся, вскинул руку на манер пионерского приветствия и зычно рявкнул:

– Нет-нет, напротив! Установлено, что покойная и впрямь Морреале Катерина!

– Обязуюсь говорить только правду, ничего не утаю!

Монтальбано и Фацио переглянулись в недоумении. С чего это Томмазео вдруг защебетал, словно весенняя пташка? Тема вроде бы не самая веселая!

– Я сам отвез Адриану на опознание на своей машине, – продолжал Томмазео.

– Простите, кто такая Адриана?

Зверев взял со столика фантик:

– Как это кто? Вы ж мне сами сказали, что у покойной есть сестра-близняшка.

Монтальбано с Фацио снова переглянулись, не веря своим ушам. Что он несет? Решил, что ли, поквитаться за шутку, которую сыграл с ним комиссар?

– Любите сладкое?

– Вы были правы! – продолжал Томмазео с таким восторгом, будто выиграл в лотерею. – Девушка просто потрясающая!

Вот с чего он защебетал!

Дорохов поморщился:

– Учится в Палермо на медицинском, представляете? К тому же поразительная сила духа! Хотя после опознания у нее слегка сдали нервы, так что пришлось ее утешать.

– Боже упаси. Разве что под коньячок…

Можно не сомневаться, что прокурор Томмазео готов был утешить бедняжку всеми возможными способами!

– Армянский, если не ошибаюсь?

Они попрощались, и Монтальбано повесил трубку.

– Желаете?

– Быть такого не может! – покачал головой Фацио. – Вы знали, что у нее есть сестра?!

– Не стоит. Итак, раз уж вы блеснули своей возможностью отгадывать загадки, позвольте, я попробую ответить вам тем же.

– Да нет, честное слово. Но хорошо, что теперь мы это знаем. Возможно, покойная с ней откровенничала. Позвони, пожалуйста, Морреале и спроси, могу ли я заехать к ним завтра утром часов в десять.

Дорохов оживился, в его глазах мелькнул азарт.

– Так завтра же Успение.

– А ну-ка…

– А куда они денутся? У них теперь траур.

Фацио вышел и через пять минут вернулся.

– Скажите, ваша борода, она – настоящая?

– Представляете, трубку взяла как раз Адриана. Она сказала, что лучше вам, наверное, не заезжать к ним домой, родители в ужасном состоянии. Даже говорить не могут. Поэтому она вызвалась сама приехать в отделение в то время, что вы назвали.

Актер откинулся назад и огладил свою окладистую бороду:



– Самая что ни на есть. Специально отращивал для роли. Я ведь играю псковского воеводу. В жизни я просто ношу усы.

В ожидании Дипаскуале он позвонил в агентство «Аврора».

Зверев понимающе кивнул:

– Синьор Каллара? Это Монтальбано.

– Значит, борода не бутафорская?

– Есть новости, комиссар?

– Совершенно верно.

– У меня нет. А у вас?

– То есть вы сейчас в своем, так сказать, натуральном обличье и с некоторых пор не посещали гримерку?

– У меня – да.

– Полагаю, вы известили синьору Гудрун Спечале, что обнаружен лишний этаж.

Все еще не ощущая подвоха, Дорохов кивнул. Зверев взял из пепельницы один из окурков, потом предъявил хозяину фантик:

– Угадали! Я ей сразу позвонил, едва очухался немного от шока после того, как открыл этот сундук. Пропади оно пропадом, мое любопытство!

– «Мишка на севере»! «Camel»! Бьюсь от заклад, что вы любите крупных женщин?

– Ну что поделать, синьор Каллара. Так уж получилось.

– Что? – Дорохов подался вперед, но тут же откинулся назад и рассмеялся: – А вы действительно ловкий малый! Вас не проведешь! Да, меня недавно посещала наша очаровательная Аглая Денисовна, наш гример.

– И ведь всегда я таким любопытным был! Представляете, как-то раз, еще в молодости…

Только юношеских воспоминаний синьора Каллары сейчас не хватало.

– До того как прийти к вам, я посетил ее пенаты, и она предложила мне то же самое, включая армянский коньяк.

– Вы говорили, что позвонили синьоре Гудрун…

Дорохов рассмеялся еще громче:

– Ах да. Но про эту убитую бедняжку я ей ни слова не сказал.

– Да уж… Я действительно не люблю худых женщин, и что с того? Я надеюсь, что ваша проницательность не сыграет со мной дурную шутку? Я вообще-то женат! Будет не очень уместно, если о посещении этой комнаты узнают мои коллеги.

– И правильно сделали. Что решила синьора?

– Я уже говорил, многое зависит от вашей искренности! – Зверев хитро оскалился.

– Поручила мне подготовить документы, чтоб подать на амнистию, и прислать ей на подпись.

– Так спрашивайте же!

– Самое здравое решение.

– Причем в том факсе, что она прислала, написано, что потом она мне вышлет доверенность на продажу. И знаете, что мне пришло в голову? Что, пожалуй, я сам этот домик прикуплю. Как вам идея?

Дорохов встал и, подойдя к шкафу, вынул оттуда еще одну, уже откупоренную бутылку коньяка. Еще немного, и разговаривать с ним будет затруднительно.

– Вы у нас недвижимостью занимаетесь, вам и решать. Всего доброго.

– Скажите, кто из ваших коллег, обитающих сейчас в этом здании, мог желать Качинскому смерти? Ваша недавняя гостья уверяла меня, что Качинского все любили… в особенности женщины!

– Постойте. Еще одну вещь хотел сказать. Я-то, по-честному, сперва ей отсоветовал дом продавать…

Дорохов поморщился и махнул рукой:

Конечно, по-честному: если синьора продаст дом – прощайте, комиссионные от сдачи в аренду.

– Что? Качинского? Эту высокомерную сволочь? Да кто угодно мог его убить! Наш гений кинематографа был самым настоящим тираном! Женщинам, конечно, он нравился, зато мужчины, да и некоторые женщины, его просто ненавидели! Он же издевался над нами, как только мог…

– …и она отвечала, что слышать об этом не желает.

– Горшкова могла желать Качинскому смерти?

– А вы спросили почему?

– А почему нет?

– Ага. Она сказала, что все напишет. И как раз сегодня утром пришел факс с объяснением, почему она хочет непременно продать. Думаю, вам это будет интересно.

– Есть мнение, что эта женщина была влюблена в своего начальника.

– И что? Сами знаете, что от любви до ненависти – один шаг!

– Мне?

– Если любой мог убить, то вы тоже не исключение?

– Ага. Пишет, что ее сын Ральф погиб.

Дорохов рассмеялся и стукнул себе по колену кулаком:

– Как?!

– Ну да, два месяца назад нашли останки.

– А чем я хуже других? Наш звездный Всеволод Михайлович, наш гений киноиндустрии, наш лауреат всяческих там премий и прочее и прочее был, как я уже сказал, настоящей сволочью! Он менял женщин как перчатки, пользовался ими, а потом бросал. Как на съемочной площадке, так и за ее пределами он мог себе позволить сказать любую гадость, мог наорать, обозвать любого. А если кто-то и осмеливался с ним спорить или даже просто не соглашаться, то Качинский, обладая данной ему властью и пользуясь определенной поддержкой в высших эшелонах власти, мог того выгнать взашей. Те, с кем он так поступал, как правило, после этого уходили из кинематографа навсегда. Буду с вами откровенен: теперь, когда его не стало, я вздохнул спокойно. Я его просто ненавидел, все остальные, думаю, – тоже.

– Останки? Выходит, дело давнее?

Зверев покачал головой. Его собеседник был пьян, и майор гадал, можно ли ему верить.

– Угу. Вроде как получается, что Ральф погиб, когда возвращался в Кельн с синьором Спечале. Там даже вырезка из немецкой газеты с переводом.

– Я понял, что вы не любили Качинского. А что вы думаете о нем как о специалисте? Вы же не станете отрицать, что он был талантлив?

– Когда вы сможете ее передать?

– Талантлив, не талантлив… – Дорохов икнул. – Кстати, совсем недавно, дня три или четыре назад Качинский обозвал Уточкина «безмозглым кретином» и обещал уволить. Когда Анечка заступилась за своего приятеля, Качинский сказал, что уволит и ее, и назвал девчонку «недозрелым цыпленком, недостойным давать советы таким, как он».

– Нынче же вечером, как офис закрою. Заеду к вам и оставлю вашему парню на входе.

– И он мог их обоих уволить?

Как так вышло, что это тело или то, что от него осталось, нашли лишь через целых шесть лет?

– Запросто! Если бы они в тот день не промолчали, как это бывало с теми, кто был посмелее… Но у этой пигалицы и ее очкастого ухажера, который больше пыжится, чем делает, хватило ума промолчать…

– Но обиду они все же затаили? Вы это хотите сказать?

– Анька вряд ли, не такой у нее характер, а вот Митя…

Пока Зверев обдумывал услышанное, Дорохов схватил бутылку и выпил прямо из горлышка. Вслед за этим стал клевать носом.

Павел засуетился:

– Ответьте еще на один вопрос. Накануне отравления Качинского, когда он вас собрал в фойе, что вы делали после того, как режиссер всех отпустил?

11

Дорохов снова икнул, вскинул голову и почесал бороду:

Вошедший в кабинет комиссара Дипаскуале был мрачнее тучи.

– Что я делал, когда он нас отпустил? Ну да… Пришел сюда и учил роль. Наш тиран не любил, когда мы не знали текст.

– Присаживайтесь.

– А после этого в фойе вы не возвращались?

– Это надолго?

Дорохов выпятил нижнюю губу:

– Нет… не возвращался.

– Как получится. Синьор Дипаскуале, прежде чем мы перейдем к дому в Пиццо, я хотел бы, пока вы здесь, воспользоваться случаем и записать контакты сторожа со стройплощадки в Монтелузе.

С улицы послышались крики. Павел подошел к окну, выглянул во двор и увидел Малиновскую, которая стояла в наспех надетом поверх сарафана халате и обнимала своими пухленькими ручками Анечку Дроздову. Девушка кричала и размахивала руками. Потом прикрыла лицо руками и разрыдалась. Малиновская прижала девушку к своей груди.

– Что случилось? – крикнул Зверев, высунувшись в окно.

– Опять эта долбаная история с арабом! Не надоело? Ведь комиссар Лоцупоне ясно…

За его спиной Дорохов глухо предположил:

Монтальбано сделал вид, что не расслышал имя коллеги.

– Подскажите, где я могу найти сторожа. И напомните, пожалуйста, имя и фамилию. А то вы в прошлый раз сказали, а я не записал и забыл. Фацио, будь добр, запиши.

– Бьюсь об заклад, что у нас снова кого-то убили.

– Пишу, комиссар.

Для импровизации неплохо вышло.

Часть вторая

– Комиссар, я сам передам сторожу, что вы с ним хотите поговорить. Его зовут Филиберто Аттаназио.

Марианна

– А как же вы с ним, простите, связываетесь, когда стройка закрыта?

– По мобильному.

– Ну так дайте номер!

Глава первая

– Да он сейчас без мобильного. Вчера ночью… вчера днем как раз уронил и разбил.

– Ну хорошо, тогда передайте ему сами.

Зверев в сопровождении Анечки Дроздовой и присоединившейся к ним Малиновской перешли через мост, обогнули небольшое озерцо и оказались у крепостной стены. Пройдя еще немного вперед, они оказались у развалин Васильевской башни, где их уже ожидал Митя Уточкин. Метрах в ста, на месте происшествия, уже работала следственная группа.

– Передам. Но предупреждаю, что раньше чем через два-три дня он приехать не сможет.

Митя сидел на поваленном дереве. Он снял очки и то и дело тер глаза кулаком. Увидев Зверева, парень вскочил и двинулся навстречу майору.

– А что так?

– Рассказывай! – потребовал Зверев.

– Малярия прихватила.

– Это Быков, вне всякого сомнения, и он мертв!

Похоже, сторож перепугался не на шутку.

Митя довольно нерешительно шагнул к Анечке, попытался обнять ее за плечи, но девушка отстранилась.

– Давайте сделаем так. Скажете ему, чтобы позвонил нам, когда сможет. Вернемся к нашим баранам. Я вас вызвал, потому что сегодня утром, допрашивая двух строителей, работавших в Пиццо, Далли Кардилло и Миччике…

– Это все ты! Ты накаркал! – крикнула Дроздова и вновь зарыдала.

– Комиссар, можете не пересказывать, я полностью в курсе.

– Чего я такого опять сделал?

– Кто вам сказал?

– Ты же сказал, что теперь все мы будем умирать по одному, как герои «Десяти негритят».

– Спиталери. Миччике примчался к нему в офис, глаза бешеные, и как даст ему в нос – чуть не сломал. Решил с чего-то, что Спиталери хотел его подставить. Урод ненормальный, таких только в клетке держать! Может теперь идти побираться: строителем его навряд ли кто возьмет.

Митя только развел руками и повернулся к Звереву. Тот подхватил парня за руку и отвел в сторону:

– Есть же стройки и помимо Спиталери, – заметил Фацио.

– У твоей подружки истерика. Все, что она мне сказала, – это то, что вы нашли труп. Теперь давай по порядку, как и почему вы здесь оказались?

– Да, но мне или Спиталери достаточно слово сказать…

Митя напялил очки и надул щеки, отчего стал похож на взъерошенного воробья.

– …чтобы его никуда не взяли?

– После разговора с вами мы еще немного посидели и пошли в сторону кремля. Мы двигались вдоль стены и увидели тело лежащего мужчины. Сначала я подумал, что он пьяный, но Анечка решила посмотреть. Когда мы подошли ближе, то увидели кровь.

– Именно.

– Вы подходили к нему? Что-нибудь трогали?

– Придется принять на заметку то, что вы сейчас сказали, и сделать соответствующие выводы, – сказал Монтальбано.

– Я не хотел его трогать, но Анечка вдруг завизжала, схватила меня за руку и закричала, что это Федя. Она тут же бросилась к нему, но я ее оттащил.

– В тот момент он был уже мертв? Ты в этом уверен?

– Это как? – спросил Дипаскуале ошалело.

– Он не подавал признаков жизни, все вокруг было в крови. Я стал оттаскивать Анечку, а она рвалась к нему. Я с трудом убедил ее, что этим должны заниматься соответствующие органы.

Его не так впечатлила угроза в голосе, сколько манера, в какой комиссар ее высказал.

– Милицию ты вызвал?

– А вот так: вы в нашем присутствии заявили, что позаботитесь о том, чтобы Миччике остался без работы. Вы угрожали свидетелю.

– Когда Аня немного успокоилась, я отправил ее в общежитие искать вас, а сам дошел до ближайшей телефонной будки и вызвал милицию и врачей.

– Свидетелю? Да говнюк он, а не свидетель!

Зверев кивнул:

– Следите за выражениями!

– Хорошо! Забирай отсюда женщин, возвращайтесь в общежитие и особо там не болтайте.

– И вообще, я ему угрожал не за то, что он тут наговорил, а за то, что Спиталери вмазал!

– Думаете, что его убили?

Хитрая лиса этот прораб.

– Вполне вероятно.

– Не будем отклоняться в сторону. Спиталери нам заявил, что строительство в Пиццо было закончено двенадцатого октября. И вы это подтвердили. А от Миччике мы вдруг узнаем, что работы были завершены только на следующее утро.