– А с тобой кто?

– Здесь только я.

– Я слышал какие-то голоса.

– Нет. – Элизабет бросила взгляд в начало коридора. – Больше никого.

С трудом переставляя ноги, Эдриен прошаркал ближе.

– Где твоя рубашка? А ботинки?

Он неопределенно отмахнулся.

– Тут жарко.

Похоже на то. Кожа его блестела от пота, бусинки влаги набухли под глазами. Казалось, что какие-то части Эдриена безвозвратно утрачены. Интеллект. Бо́льшая часть его внимания, способности отслеживать обстановку. Он наклонил голову, и капельки пота покатились по его лицу.

– Зачем ты здесь, Лиз?

– Ты в порядке, Эдриен? Посмотри на меня! – Элизабет дала ему время, и он им воспользовался. Она заметила небольшое подергивание мускулов у него на плечах, легкое содрогание, приведшее к кашлю. – Что-то случилось после того, как тебя поместили сюда? Я знаю, что задерживали тебя жестко, но с тобой и тут плохо обращались? Прессовали? Угрожали тебе? Ты вроде…

Элизабет не договорила, поскольку не хотела заканчивать мысль, что он вроде как уменьшился.

– Темнота. Стены. – Эдриен с трудом выдавил улыбку. – Я не очень-то уютно себя чувствую в стесненных пространствах.

– Клаустрофобия?

– Типа того.

Он попытался улыбнуться, но это превратилась в новый приступ кашля, в еще двадцать секунд содроганий. Ее взгляд переместился ему на грудь, скользнул по животу.

– Господи, Эдриен!..

Он заметил, что она смотрит на шрамы, и отвернулся. Впрочем, спина выглядела ничуть не лучше груди. Сколько же их там было, этих бледных, почти белых линий? Двадцать пять? Сорок?

– Эдриен…

– Да ладно, ерунда.

– Что они с тобой сделали?

Он подхватил рубашку и кое-как натянул ее.

– Говорю же, ерунда.

Элизабет более внимательно пригляделась к его лицу и впервые обратила внимание, что выпирающие из-под кожи кости выстроены не так, как она помнила. В пустоте под левым глазом угнездилась тень. Нос тоже какой-то не совсем такой. Она бросила взгляд в начало коридора. У нее считаные секунды. Не больше.

– Они уже допрашивали тебя насчет церкви?

Эдриен уперся в дверь растопыренными ладонями, не поднимая головы.

– Я думал, тебя отстранили.

– Откуда ты об этом узнал?

– Фрэнсис сказал.

– А что еще он тебе сказал?

– Чтобы держался от тебя подальше. Держал рот на замке и не втягивал тебя в свои проблемы. – Эдриен поднял взгляд, и вдруг все эти годы словно ветром сдуло. – Как бы там ни было, я ее не убивал.

Он говорил про церковь, про новую жертву.

– А Джулию Стрэндж?

Впервые за все время Элизабет в принципе подвергла сомнению его невиновность, и момент затянулся – его челюсти напряглись, старые раны открылись.

– Я ведь уже отсидел, разве не так?

Его взгляд в тот момент был ясным и злым. Все тот же Эдриен. Ничего из этой кажущейся слабости.

– Тебе надо было выступить на суде, – сказала она. – Надо было ответить на этот вопрос.

– На этот вопрос…

– Да.

– А мне нужно отвечать на него сейчас?

Слова прозвучали ровно, но взгляд был столь пронзительным, что в затылке у Элизабет застучало. Он знал, чего она хочет. Конечно же, знал. Каждый день на его процессе она ждала ответа на этот вопрос. Будет какое-то объяснение, думала она. Все обретет смысл.

Но он так и не поднялся на свидетельскую трибуну.

Вопрос остался без ответа.

– Все же свелось к одному, так? – Эдриен внимательно посмотрел на нее. – К моей расцарапанной шее. К моей коже у нее под ногтями…

– Невиновный человек обязательно это объяснил бы.

– Тогда все было очень неоднозначно.

– Так объясни сейчас.

– Ты мне поможешь, если объясню?

Вот оно, подумала она. Зэковские штучки, от которых ее предостерегал Бекетт. Манипуляция. Закос под невинную овечку.

– Так почему твоя кожа оказалась под ногтями Джулии Стрэндж?

Он отвернулся, стиснув зубы.

– Говори, иначе я ухожу.

– Это угроза?

– Это условие.

Эдриен вздохнул и покачал головой. Заговорив, он уже знал, как это прозвучит.

– Я спал с ней.

Пауза. Веки медленно опустились и опять поднялись.

– У тебя была интрижка с Джулией Стрэндж?

– У нас с Кэтрин все не ладилось…

– Кэтрин была беременна.

– Я не знал, что она беременна. Только потом выяснилось.

– Господи…

– Я не пытаюсь ничего оправдать, Лиз. Просто хочу, чтобы ты поняла. Брак не сложился. Я не любил Кэтрин, а она не особо любила меня. Ребенок был последней отчаянной попыткой, наверное. Я даже не знал, что Кэтрин беременна, пока она его не потеряла.

Элизабет сделала шажок назад – и тут же подалась обратно. Детальки головоломки были уродливы. Она не хотела, чтобы они подходили друг к другу.

– Почему ты не дал показания относительно ваших отношений? Тебя утопил анализ ДНК. Если имелось какое-то объяснение, ты должен был его дать.

– Не мог из-за Кэтрин.

– Чепуха!

– Не мог обидеть ее. Унизить ее. – Он опять покачал головой. – Только не после того, что я ей уже сделал.

– Тебе надо было дать показания.

– Сейчас-то легко говорить, но ради чего? Подумай об этом.

Эдриен выглядел до последнего дюйма сломленным, лицо в шрамах, глаза – темные пятна.

– Никто не знал правды, кроме Джулии, а она была уже мертва. Кто бы мне поверил, если б я построил защиту на супружеской измене? Ты ведь навидалась судебных процессов не меньше меня – попавшие в отчаянное положение люди врут, изворачиваются и готовы продать душу даже за малейший шанс смягчить приговор. Такие мои показания выглядели бы, как цепочка своекорыстной расчетливой лжи. И что я скорее всего мог с этого поиметь? Явно не сочувствие, не чувство собственного достоинства или повод для обоснованных сомнений! Я открылся бы на перекрестном допросе и под конец выглядел бы даже еще более виновным… Нет, я много над этим думал и не раз пытался заглянуть в будущее. Я бы просто унизил Кэтрин и ничего с этого не поимел бы. Джулия была мертва. Если б я вытащил на свет наши с ней отношения, это мне только повредило бы.

– И никто не видел вас вместе?

– В этом смысле – нет. Никто.

– Никаких писем? Сообщений на автоответчике?

– Мы были очень осторожны. Я не смог бы доказать, что у нас была связь, даже если б хотел.

Элизабет вцепилась в края окошка.

– Всё одно к одному…

– Есть еще кое-что, – добавил он. – И это тебе не понравится.

– Рассказывай.

– Кто-то подбросил улики.

– Да ради бога, Эдриен…

– Мои «пальчики» в ее доме, ДНК – все это вполне объяснимо. Я это понимаю. Я там регулярно бывал. У нас с ней был интим. Но пивная банка возле церкви ну никак сюда не вписывается! Я никогда и близко не подходил к той церкви. И уж тем более не пил там пиво.

– И кто же, по-твоему, мог ее подбросить?

– Тот, кто хотел засадить меня в тюрьму.

– Конечно, прости, Эдриен, но…

– Не говори этого.

– Не говори что? Что ты ведешь себя как любой зэк, каких я до сих пор встречала? «Я не делал этого! Кто-то меня подставил!»

Элизабет отступила на шаг, едва скрывая разочарование. Эдриен это заметил, и на его лице впервые промелькнуло нечто похожее на отчаяние.

– Мне нельзя опять в тюрьму, Лиз. Ты не представляешь, чего это мне стоило. Просто не можешь представить. Пожалуйста. Я прошу твоей помощи.

Элизабет изучила его серое лицо и темные глаза, не уверенная, что станет помогать. Она изменила из-за него всю свою жизнь, и все же он был просто человек, причем серьезно, если не фатально, испорченный. Что это для нее значит? Ее выбор?

– Я подумаю, – произнесла Элизабет и без лишних слов направилась к выходу.

* * *

На то, чтобы выйти из здания, ушло всего две минуты. Рэндольф, держась почти вплотную, быстро провел ее сначала по одному коридору, потом по другому. Добравшись до той же низенькой двери на той же боковой улочке, вывел ее на тротуар, и дверь, клацнув замком, захлопнулась у них за спиной. Небо на западе разгоралось красным, жаркий ветер лизал бетон. Рэндольф вытряхнул из пачки две сигареты и сунул одну Элизабет.

– Спасибо.

Она взяла ее. Он дал ей прикурить, прикурил сам, и с полминуты они лишь молча дымили.

– Итак, все-таки в чем же дело? – Элизабет стряхнула пепел. – Настоящая причина?

– Причина чего?

– Того, что ты мне помогаешь.

Рэндольф пожал плечами, с кривоватой улыбочкой на лице.

– Может, я просто недолюбливаю начальство.

– Я и так знаю, что ты недолюбливаешь начальство.

– А еще ты и так знаешь, почему я тебе помогаю. По той же причине, по какой я помог бы тебе закопать этих братьев Монро в самом темном лесу в самой глухой части округа.

– Потому что у тебя дочки.

– Потому что долбать их во все дыры за то, что они сделали с той девчонкой! Я бы тоже их пристрелил и не думаю, что за это тебя надо прижимать к ногтю. Ты сколько уже в копах? Тринадцать лет? Пятнадцать? Блин… – Он глубоко затянулся, резко выпустил дым. – Адвокаты защиты опять провели бы девчонку через весь этот ад, а какой-нибудь задроченный рутиной судья мог запросто их отпустить, придравшись к мелкой крючкотворской ошибке… Мы оба знаем, что такое случается. – Он похрустел шеей, с совершенно беззастенчивым видом. – Иногда правосудие поважней закона.

– Довольно опасно для копа так смотреть на вещи.

– Система прогнила, Лиз. Ты знаешь это не хуже меня.

Прислонившись к стене, Элизабет наблюдала за стоящим рядом мужчиной – как свет касается его лица, сигареты, узловатых пальцев.

– А им сейчас сколько? Твоим дочерям?

– Сюзан – двадцать три. Шарлотте – двадцать семь.

– Они обе в городе?

– Милостью господней…

Они еще немного покурили в молчании – худощавая женщина и здоровенный широкоплечий мужчина. Она размышляла о правосудии, законе и звуках, которые производила его шея, когда он ею хрустел.

– А у Эдриена были враги?

– У любого копа есть враги.

– В смысле, внутри системы. Другие копы. Или юристы. Может, кто-нибудь из прокуратуры?

– Тогда-то? Не исключено. Бывали времена, когда нельзя было включить телек без того, чтобы не увидеть на экране довольную рожу Эдриена рядом то с одной, то с другой смазливой репортершей. Многих копов это возмущало. Вообще-то тебе лучше спросить у Дайера.

– Насчет Эдриена?

– Угу, насчет Эдриена. – Джеймс затушил сигарету. – Фрэнсис всегда просто терпеть не мог этого малого.

* * *

Когда Рэндольф ушел обратно в отдел, Элизабет докурила сигарету, погрузившись в размышления. Тринадцать лет назад – были ли у Эдриена враги? А кто его знает. Сама Элизабет тогда была еще совсем юной. После случая возле карьера она ухитрилась окончить школу и два года отучиться в университете Северной Каролины, прежде чем бросить учебу и податься в копы. Выходит, в первый день профессиональной подготовки ей было двадцать – всего двадцать: полной юношеского энтузиазма и перепуганной чуть ли не до смерти. Тогда она еще не знала, что такое ненависть или политика, да и не могла этого знать.

Но теперь размышляла обо всем этом с полным знанием дела.

Пройдя по тротуару до угла, Элизабет обогнула группку прохожих, а потом свернула влево и ступила на проезжую часть. Ее автомобиль был припаркован в полуквартале на противоположной стороне. Она думала про врагов; думала, что все прошло чисто.

Это длилось еще десять шагов.

На капоте ее машины сидел Бекетт.

– Что ты тут делаешь, Чарли? – Элизабет замедлила шаг прямо на проезжей части.

Его галстук висел свободно, рукава рубашки закатаны до локтей.

– Могу спросить у тебя то же самое. – Он наблюдал, как она преодолевает последний отрезок темного асфальта. Элизабет оценивающе изучила его лицо – оно было непроницаемо.

– Просто заскочила ненадолго, – произнесла она. – Сам понимаешь. Проверить, как там дело движется.

– Ну-ну.

Элизабет остановилась возле машины.

– Вы уже опознали жертву?

– Рамона Морган. Двадцать семь лет. Местная. Мы считаем, что она пропала вчера.

– Что еще на нее?

– Симпатичная, но робкая. Никаких серьезных связей с мужиками. Официантка, с которой они вместе работали, считает, что у нее были какие-то планы на воскресный вечер. Сейчас пытаемся уточнить.

– Время смерти?

– По-любому после того, как выпустили Эдриена.

Бекетт бросил это в нее, будто камень: давай-ка посмотрим, как ты с этим управишься.

– Я хочу поговорить с медэкспертом.

– Совершенно исключено. И ты это прекрасно знаешь.

– Из-за Дайера?

– Он хочет изолировать тебя от всего, что имеет хоть какое-то отношение к Эдриену Уоллу.

– Он думает, что я создам угрозу расследованию?

– Или самой себе. Гамильтон с Маршем по-прежнему в городе.

Элизабет изучила лицо Бекетта, которое почти полностью скрывалось в тени. Но все равно сумела разглядеть под гладкой поверхностью какие-то эмоции. Гадливость? Разочарование? Так до конца и не поняла.

– Дайер настолько ненавидит его?

Бекетт понял вопрос. Она видела это.

– Не думаю, что Фрэнсис вообще кого-нибудь ненавидит.

– Ну а тринадцать лет назад? Тогда он кого-нибудь ненавидел?

На лице Бекетта прорезалась горькая усмешка.

– Это тебе Джеймс Рэндольф сказал?

– Предположим.

– Наверное, тебе стоит как следует взвесить источник…

– В каком это смысле?

– А в том, что Джеймс Рэндольф был всем, чем Эдриен не был. Узколобым. Лишенным воображения. Господи, да он разводился аж три раза подряд! Если кто и ненавидел Эдриена, так это Рэндольф.

Элизабет попыталась пристроить эту детальку к общей головоломке.

Бекетт соскользнул с капота и побарабанил пальцами по крылу, меняя тему разговора.

– А я и не знал, что ты до сих пор на этом ведре ездишь…

– Иногда.

– Какого, говоришь, она года?

Она наблюдала за его лицом, пытаясь уловить, к чему это он клонит. Что-то происходило, и машина тут была совсем ни при чем.

– Шестьдесят седьмого. Подработала летом и купила. Вообще-то практически первая настоящая вещь, которую я приобрела сама.

– Тебе тогда было восемнадцать, точно?

– Семнадцать.

– Ну да, верно. Семнадцать. Дочке священника… – Он присвистнул. – Настоящий подвиг.

– Типа того. – Элизабет не стала упоминать про остальное: что купила машину ровно через две недели после того, как Эдриен Уолл не дал ей спрыгнуть в холодные, черные воды карьера; что под конец она буквально не вылезала из нее; что на протяжении бессчетного числа лет эта тачка оставалась единственной хорошей вещью в ее жизни.

– А к чему все эти вопросы, Чарли?

– Был однажды один салага… – Переход без всяких предисловий, словно они все время только и толковали о салагах. – Должно быть, лет двадцать пять назад, еще до тебя. Вполне нормальный парень, но мямля. Все тебе «извините», да «простите», да «будьте добры»… Поспеваешь за мной? Не коп. Не уличный. В общем, этот бедолага как-то раз вошел не в ту дверь не в той части города и вдруг понял, что на груди у него сидят два торчка, а к шее ему приставлена «розочка» из разбитой бутылки. Они собирались распанахать ему горло, кончить прямо на месте.

– А потом в эту дверь вошел ты и спас ему жизнь. Тогда ты впервые в жизни застрелил человека. Я уже слышала эту историю.

– Молодец, возьми с полки пирожок. А ты помнишь, как звали того салагу, которого я спас?

– Угу. Вроде как Мэттью… – Элизабет опустила взгляд. – Блин.

– Так закончи.

Она помотала головой.

– Ну давай же, Лиз! Я дал тебе с полки пирожок. Мэттью… как его бишь там?

– Мэттью Мэтни.

– Мораль сей басни такова: человек вроде Мэтни чувствует куда бо́льшую преданность по отношению к человеку, спасшему ему жизнь, чем к какой-то пятидесятилетней версии юного долбозвона, которому он как-то по малолетке случайно шмальнул в ляжку, охотясь на птичек. Ты что, действительно думала, что я ничего не узнаю?

– А Дайер знает?

– Блин, вот уж нет! Да он спалил бы это место до основания и тебя туда засунул бы! Нет уж, промежду вами в этой истории покамест только один я.

– Тогда почему ты меня за это отчитываешь?

– Да потому что чудесным завтрашним утречком на этой улице будет по самые помидоры всяких съемочных групп даже из такой дали, как Вашингтон и Атланта! А к вечеру это станет самой горячей новостью от побережья до побережья. Сама прикинь: у нас тут женщина, закутанная в саван, бывший коп-убийца, подстреленный мальчишка и развалины церкви – прямо как из какого-нибудь, блин, готического шедевра! Да достаточно одни картинки показать, чтобы это стало национальным достоянием! Ты хочешь, чтобы тебя засосало в эту историю? И это сейчас, когда прокурор хочет прищучить тебя за двойное убийство?

– Кто посадил Эдриена в изолятор?

– А это имеет к чему-то отношение?

– У него клаустрофобия. Так это Дайер распорядился?

– Черт побери, Лиз! Может, еще о бродячих собаках позаботишься?

– Он не собака.

– Еще какая собака! Зэк. Бедненький одинокий арестант. А зэки все горазды на жалость давить.

– Слышала уже. Просто…

– Просто он изранен и одинок, ты это хочешь сказать? А ты не думаешь, что ему отлично известно, в чем твоя главная слабость?

Бекетт вдруг словно разом смирился, раздражения как не бывало.

– Дай-ка руку. – Не дожидаясь реакции, он ухватил ее за кисть, а потом зубами сорвал колпачок с авторучки. – Я хочу, чтобы ты позвонила вот по этому номеру. – Написал номер на тыльной стороне ее руки. – Только давай сначала я сам ему позвоню. Предупрежу, чтобы ждал твоего звонка.

– Кому?

– Начальнику тюрьмы. Позвони ему первым делом прямо с утра.

– Зачем?

– Потому что ты заблудилась в пустыне, Лиз. Потому что тебе нужно найти выход, и потому что ты просто не поверишь тому, что он тебе расскажет.

11

Оставив своего напарника стоять на улице, Элизабет села за руль и ехала к востоку, пока дорога не перевалила через высокий горный хребет, а солнечный диск не начал понемногу расплющиваться об изломанную линию горизонта. Эдриен либо врал, либо нет, и в голову Элизабет приходило только одно место, где можно было найти ответ на этот мучивший ее вопрос. Так что, выехав по двухполосному шоссе за пределы города, через десять минут она свернула на длинную темную частную дорожку большого, площадью в пятьсот акров[19] поместья, с одной стороны ограниченного рекой – в месте, где та, пенясь белыми бурунами, быстро неслась под длинным обрывом. Разросшиеся и бесформенные декоративные кусты скребли по бокам машины, когда Элизабет осторожно въезжала на территорию участка. Ветви деревьев низко нависали над головой, а потом дорога уперлась в тупик, и Элизабет выбралась из автомобиля. Дом массивной глыбой громоздился под тускнеющим небом, и она сразу ощутила его историю, едва только шагнула на крыльцо. Однажды здесь провел ночь сам Джордж Вашингтон. Равно как и Даниэль Бун[20], и с полдюжины губернаторов. Нынешний обитатель древнего домины – впрочем, личность некогда не менее прославленная – вышел к дверям в поплиновом костюме, вид у которого был такой, будто прямо в нем спали. Он был небрит, лицо смутно вырисовывалось в вечернем полумраке под облачком тонких седых волос, которые разметались в разные стороны, когда он открыл дверь. Хозяин явно похудел с тех пор, как они последний раз виделись, будто стал ниже ростом и выглядел более хрупким, совсем древним.

– Элизабет Блэк? – Поначалу он смутился, но тут же расцвел в улыбке. – Господи, сто лет, сто зим! – Неловко стиснул ее за плечи, взял за руку. – Давай заходи, выпей стаканчик. А то и два. – Ясные глаза радостно сверкнули. – Элизабет Блэк!

– Плакса Джонс!

– Ну давай же, заходи!

Развернувшись, он поспешил в дом и, бормоча извинения, кинулся убирать разбросанные повсюду газеты и юридические справочники. Звякнуло стекло, когда пустые бутылки и хрустальные стаканы исчезли в кухне. Элизабет прошлась по комнате, с любопытством разглядывая величественную старинную мебель, замысловатые антикварные трости, писанные маслом картины и пыльные пистолеты. Когда старик вернулся, рубашка у него была застегнута до самого горла, а волосы тщательно расчесаны – достаточно влажные, чтобы не разлетаться во все стороны при малейшем движении.

– Итак… – Он распахнул дверцы шкафчика, скрывающего мини-бар с разнокалиберными бутылками. – Насколько я могу припомнить, против бурбона ты никогда не возражала.

– Водку со льдом, если не трудно.

– Водку со льдом… – Его рука зависла над шеренгой бутылок. – «Бельведер»[21]?

– То, что надо.

Элизабет посмотрела, как он наливает ей водку, кладет лед, а потом смешивает себе старый добрый «Олд фэшн»[22]. Фэрклот Джонс был адвокатом на пенсии. Он поднялся буквально из ничего, работал выходными и ночами, чтобы окончить юридическую школу, и в результате стал – вполне вероятно – лучшим адвокатом защиты, когда-либо виданным на территории штата Северная Каролина. За пятьдесят лет практики, за десятилетия разнообразных судебных дел, включая обвинения в убийстве, насилии и предательстве, он лишь раз пустил слезу в суде – в тот день, когда облаченный в черную мантию судья привел его к присяге, а потом разочарованно нахмурился и поинтересовался, с чего это он так робко прячет покрасневшие глаза и весь дрожит. Когда Фэрклот объяснил, что им «движет величие момента», судья поинтересовался, не будет ли он так добр впредь оставлять свою сущность малолетнего плаксы с не просохшими от молока губами где-нибудь за пределами стен храма правосудия.

Прозвище так и прилипло.

– А я знаю, почему ты здесь. – Сунув ей в руку стакан, адвокат опустился в издавшее треск кожаное кресло. – Эдриена выпустили.

– Вы уже с ним виделись?

– После отставки и развода я редко выхожу из дома… Сядь, не маячь. Прошу тебя. – Он указал направо от себя, и Элизабет уселась на креслице с деревянными подлокотниками, обтянутые бордовым бархатом подушки которого местами вытерлись до белизны. – Я с большим интересом слежу за твоей ситуацией. Как все неудачно сложилось: Ченнинг Шоур, братья Монро… Как там, напомни, фамилия твоего адвоката?

– Дженнингс.

– Точно, Дженнингс! Молодой еще человек. Он тебе нравится?

– Я с ним еще не разговаривала.

– Голубушка! – Фэрклот опустил стакан на подлокотник своего кресла. – Вода всегда дырочку найдет, как тебе известно, а штат всегда получит свой фунт мяса. Позвони своему адвокату. Встреться с ним хоть сегодня ночью, если есть нужда.

– Да вообще-то всё пока путем.

– Боюсь, что я вынужден настаивать. Даже молодой адвокат всяко лучше, чем совсем никакой. Газеты довольно ясно дали понять, как видят твою ситуацию, а я не хочу делать вид, будто окончательно забыл политику властей штата. Не будь мне сейчас миллион лет, я бы сам тебя разыскал и потребовал права представлять твои интересы.

Он был явно возбужден. Элизабет постаралась не обращать на это внимания.

– Я здесь, чтобы говорить не про себя.

– Значит, про Эдриена.

– Да. – Элизабет съехала на самый краешек кресла. Она казалась такой крошечной – та правда, в которой она так нуждалась. Одно только слово, всего пара букв. – Он действительно спал с Джулией Стрэндж?

– А-а, так вот…

– Он сам мне это сказал, не далее, как час назад. Мне просто нужно подтверждение.

– Выходит, ты с ним уже повидалась?

– Да.

– И спросила, откуда под ногтями Джулии оказались частички его кожи?

– Спросила.

– Мне очень жаль…

– Только не говорите «нет».

– Я очень хотел бы тебе помочь, но эта информация охраняется привилегией адвокатской тайны в отношении клиента, а ты, моя дорогая девочка, до сих пор являешься представителем закона. Я не могу обсуждать с тобой это.

– Не можете или не станете?

– Я всю свою жизнь посвятил закону. Как я могу пойти на попятный, когда мне так мало осталось? – Джонс надолго приник к стакану, явно расстроенный.

Элизабет подалась ближе к нему, рассчитывая, что, может, он почувствует, насколько сильна ее нужда.

– Послушайте, Плакса…

– Называй меня Фэрклот, пожалуйста. – Он отмахнулся. – Это прозвище напоминает мне о лучших днях, и чем дальше они уходят, тем больней их вспоминать.

Адвокат плотно угнездился в кресле, словно его усадила туда невидимая рука.

Элизабет переплела пальцы и осторожно заговорила, словно и остальные ее слова могли причинить боль.

– Эдриен убежден, что кто-то подбросил улики, чтобы впутать его.

– Ну да, пивную банку. Мы это часто обсуждали.

– Да, причем этот вопрос так и не поднимался на суде.

– Для этого, моя дорогая, Эдриену надо было занять свидетельскую трибуну. А он не выказывал желания этого делать.

– Можете сказать, почему?

– Очень жаль, но не могу. По той же причине, что и раньше.

– Убита еще одна женщина, Фэрклот, умышленно и хладнокровно убита в той же манере и в той же самой церкви. Эдриен опять арестован. Это будет в завтрашних газетах.

– О боже…

Стакан дрогнул у него в руке, и Элизабет коснулась локтя старого адвоката.

– Мне нужно знать, врал ли он мне насчет той банки, а также наличия частичек кожи под ногтями Джулии.

– Ему уже предъявили обвинение?

– Фэрклот…

– Ему предъявили обвинение? – Голос старика дрожал от эмоций. Обхватившие стакан пальцы побелели, на щеках выступили красные пятна.

– Не в убийстве. Его забрали за нарушение границ частного владения. Будут держать, сколько смогут. Сами знаете, как это делается. Что же до убитой женщины, то мне известно лишь, что ее убили заведомо после освобождения Эдриена из тюрьмы. Помимо этого, я не знаю, какие у них еще есть свидетельства. Меня отстранили.

– Из-за твоих собственных проблем?

– И из-за сомнений Фрэнсиса Дайера относительно моих намерений.

– Фрэнсис Дайер! Пф-ф! – Старик только отмахнулся, и Элизабет припомнила, как он пытался гонять Дайера во время встречного допроса. Как Фэрклот ни старался, дискредитировать показания Дайера ему так и не удалось. Тот непоколебимо стоял на своем, полностью убежденный в одержимости Эдриена Джулией Стрэндж.

– Они повесят его за это, если получится. – Элизабет наклонилась еще ближе. – Вам по-прежнему не все равно. Вы имеете право рассказать. Поговорите со мной, пожалуйста.

Он выглянул из-под густых бровей, прищуренные глаза горели ярким огнем.

– Ты ему поможешь?

– Довериться ему или отойти в сторону. Вот какой передо мной сейчас выбор.

Старик откинулся на спинку кресла – совсем крошечный в своем измятом костюме.

– А ты знаешь, что моя семья и семья Эдриена жили на этой реке двести лет назад или даже больше? Ну конечно, откуда же тебе знать… но это так. Семейство Джонс. Семейство Уолл. Когда мой отец вернулся с Первой мировой полным калекой, именно прадед Эдриена учил меня охотиться, ловить рыбу и работать на земле. Он заботился о моих родителях, а когда наступила Великая депрессия, следил, чтобы у нас всегда были сливочное масло, мясо и мука. Он умер, когда мне было всего двенадцать, но я до сих пор помню, как от него пахло: чем-то вроде тракторной смазки, травой и мокрым брезентом. У него были сильные руки, морщинистое лицо, и перед ужином по воскресеньям он всегда надевал галстук. Я вырос, подался в законники и не слишком хорошо знал Эдриена. Но помню день, когда он родился. Мы целой компашкой собрались тогда прямо вот здесь, на крыльце, курили сигары. Его отец. Несколько других людей. Хорошая земля тут на реке. Достойные люди.

– Все это и вправду очень трогательно, но мне нужно что-то помимо простой веры. Можете рассказать мне чуть больше? Про Эдриена? Про дело? Хоть что-нибудь?

От последнего слова веяло отчаянием, и старый адвокат вздохнул.

– Могу рассказать тебе, что закон – это океан из тьмы и правды и что адвокаты – не более чем утлые суденышки на его поверхности. Мы можем потянуть за тот канат или за другой, но в итоге именно клиент прокладывает курс.

– Эдриен отверг ваши советы.

– Я действительно не имею права это обсуждать.

Старик уже осушил свой стакан, и на дне теперь лишь краснела одинокая вишенка. Он избегал ее взгляда, и Элизабет подумала, что понимает его. Он знал про интрижку. Мог воспользоваться этим, чтобы посеять сомнения в умах присяжных, но Эдриен ему не позволил.

– Меня глубоко огорчает, дитя мое, что ты приехала в такую даль, только чтобы послушать пустую болтовню и не узнать практически ничего ценного. Я надеюсь, ты простишь старика за столь недостойную отговорку, но что-то я притомился…

Элизабет взяла его за руку – косточки под тонкой кожей казались легкими и колючими.

– Не будешь ли так добра соорудить мне еще стаканчик? – Он высвободил руку и передал ей стакан. – У меня сердце болит при мысли об Эдриене, да и ног под собой почти не чувствую.

Элизабет налила ему добавки и посмотрела, как он берет стакан.

– Ты в курсе, что здесь однажды ночевал Джордж Вашингтон? – Фэрклот неопределенно махнул рукой вокруг. Он действительно здорово устал, так что казался чуть ли не прозрачным. – Я часто гадаю, в какой именно ком-нате.

– Оставлю вас в покое, – произнесла Элизабет. – Спасибо, что поговорили со мной.