С одной стороны, понимаю, что должна быть благодарна, но чувствую только, что во мне поднимается волна гнева.

— Джек должен был мне сказать. Почему ты не сказала мне, что происходит? Я могла бы помочь.

— Он был здесь, моя дорогая. Только и всего. — Ей не надо добавлять, что меня здесь не было. — В любом случае, пока ты тут, ты могла бы подняться в свою комнату и посмотреть, что хочешь оставить. Я надеялась, что ты приедешь до того, как я к ней приступлю. Давай, иди наверх, а я закончу готовить чай. Я положу в него капельку свежего меда, как ты любила раньше.

— Не надо, мама.

— Позволь мне сделать это для тебя, больше я ничего не могу.

Я неохотно направляюсь в мою бывшую комнату. Даже узкая лестница завалена мусором, в основном пыльными книгами и старой обувью. Она всегда с трудом выкидывала некогда любимые вещи. Мне на глаза также попадаются подарки, которые я покупала ей на Рождество на протяжении многих лет, — этими вещами она никогда не пользовалась и даже не вынимала их из коробок, среди них мобильный телефон, который, как я подозреваю, она так и не открыла, электрическое одеяло и электрический чайник. Я должна была знать. На лестничной площадке то же самое: полоса препятствий из картонных коробок мешает пройти к спальне в задней части дома. К той, что всегда была моей.

Я не знаю, чего ждать, и дотрагиваюсь до двери с некоторым страхом, но, открыв ее, вижу, что здесь все в точности так, как было, когда я отсюда уехала. Мне тогда было шестнадцать, и время словно остановилось. Я обвожу взглядом темную деревянную мебель, самодельные цветочные занавески и подушки им в тон, полки с книгами и письменный стол в углу, за которым я делала уроки. Под одну ножку до сих пор подложена картонка, чтобы стол не шатался.

В отличие от остальной части дома, покрытой толстым слоем пыли, здесь идеальная чистота. Постельное белье пахнет так, будто его недавно выстирали — хотя я так долго сюда не приезжала, — а мебель не просто без единого пятнышка, но и со свежей полировкой. В воздухе еще чувствуется «Мистер Шин». На туалетном столике вижу знакомые духи, которые я любила в подростковом возрасте, — «Коти Ламант» — и немного прыскаю на запястье. Запах возвращает все назад, и я чуть было не роняю флакон, но потом стираю остатки воспоминаний, которые и так с удовольствием бы забыла.

Снова замечаю какое-то движение снаружи и выглядываю из маленького заднего окна, выходящего на любимый сад моей матери. Насколько я помню, он был разделен на четыре части: лужайку-читальню (как она всегда называла прямоугольничек травы размером не больше кровати), фруктовый сад (состоящий из одного-единственного яблоневого дерева), огород (не очень приглядного вида) и сарайчик. Палисадник может радовать глаз, но сад за домом всегда имел практическое применение.

Моя мать с фанатизмом относится ко всему органическому и после исчезновения отца сама начала выращивать почти всю нашу еду. Она очень верит в подножный корм и часто уходит далеко в лес, точно зная, где найти съедобные грибы, ягоды, семена и крапиву. Она также собирает мед.

Я наблюдаю за тем, как она ковыляет в дальний угол сада и поднимает крышку старого улья. На ней нет ни маски, ни перчаток, и так было всегда, она просто запускает вовнутрь голую руку. В детстве меня это пугало, но потом она научила меня — если доверяешь пчелам, они в ответ будут доверять тебе. Не знаю, правда ли это, но ее никогда не ужалила ни одна пчела. Она поднимает на меня глаза — я смотрю на нее с верхнего этажа — и машет мне. Мне кажется, она в порядке. Может быть, ей не надо принимать таблетки, которые прописал врач и которые призывает ее принимать мой бывший муж. Может быть, проблема как раз в таблетках.

Она возвращается в дом, а я снова рассматриваю мою бывшую комнату. Не все воспоминания, которые она вызывает, мне приятны. Мне в глаза бросается деревянная шкатулка для украшений — подарок отца, его последний подарок. На крышке выгравировано мое имя, он привез ее как сувенир из одной из своих многочисленных командировок.

Я трогаю четыре симметричные буквы, составляющие имя, которое он дал мне, и сильно жму на деревянные выемки до тех пор, пока они не впечатываются в пальцы. Затем поддаюсь какому-то болезненному любопытству и, будучи не в силах устоять, открываю шкатулку. В ней лежит только красно-белый браслет дружбы и фотография пяти девочек пятнадцати лет, одной из которых некогда была я. Кладу фото в карман, надеваю на запястье браслет и затем оставляю все точно так, как было.

И тут мне в голову приходит мысль, которая жалит меня так, что я о ней сожалею: мама всегда содержала мою комнату в порядке на тот случай, если я вернусь домой. Она все еще ждет, и мне немного разбивает сердце осознание того, какую боль ей, наверное, причиняла моя отстраненность.

Мой взгляд приковывает старый викторианский камин. Когда я росла, у нас всегда было очень холодно — мать отказывалась включать центральное отопление, пока температура не опускалась ниже нуля, — так что открытые камины были единственным способом обогреться. Я помню, когда в последний раз зажигала свой, но не для тепла. Я сожгла письмо, которое никто никогда не должен был прочесть.

Дверь в спальню распахивается настежь так, что я подпрыгиваю, и появляется мама, улыбаясь своей самой теплой улыбкой. Она несет две чашки чая с медом. При виде меня ее лицо меняется, и она роняет обе чашки, осколки фарфора и дымящаяся жидкость образуют темную лужицу на деревянном полу. Она пристально смотрит на камин, затем на браслет дружбы на моем запястье и делает шаг назад. Вид у нее по-настоящему испуганный. Я едва слышу вопрос, который она задает шепотом:

— Что ты делаешь?

— Ничего, мама. Просто смотрела на свою бывшую комнату, как ты мне сказала…

— Я не твоя мама! Кто ты такая?

Я делаю шаг вперед, но она отступает назад.

— Это я, мама. Это Анна. Мы только что разговаривали внизу, помнишь?

Страх сменяется гневом.

— Не неси чушь! Анне пятнадцать лет! Как ты смеешь прийти в мой дом, притворившись ею! Кто ты?

Она ведет себя так, как описывал мне Джек, но я ему не верила. Ее лицо искажено от страха и ненависти. Такую мать я больше не узнаю.

— Мама, это я, Анна. Все в порядке…

Я хочу взять ее за руку, но она отдергивает руку и поднимает ее над головой, словно замахиваясь, чтобы меня ударить.

— Не трогай меня! Немедленно убирайся из моего дома, или я позвоню в полицию! Не думай, что я этого не сделаю.

Я не могу сдержать слез и плачу. Этот вариант женщины, которую я знаю, разрушает воспоминания о ней настоящей.

— Мама, пожалуйста.

— Убирайся из моего дома!

Она снова и снова выкрикивает эти слова.

— Убирайся, убирайся, убирайся!

Он

Вторник 10.35



Я сажусь в машину и жду, сам точно не зная чего, и уже понимаю, что ничего хорошего не будет. У меня смешанные воспоминания о доме моей бывшей тещи, и, когда я здесь, мне всегда не по себе. Анна никогда не любила сюда приезжать. Я всегда думал, что это как-то связано с ее отцом. Потеря родителя оставляет огромную пустоту в жизни человека, но потеря ребенка оставляет еще большую пустоту. В этом доме мы в последний раз видели нашу маленькую девочку в живых. Но тогда мы этого не знали. Оставить ребенка на вечер с бабушкой — что могло быть надежнее.

Думаю, в определенном возрасте — для всех он разный — вы наконец понимаете: все, что с вашей точки зрения играло какую-то роль, на самом деле ничего не значит. Часто это случается, когда вы теряете единственное, что действительно имело значение, но уже слишком поздно. Нашей маленькой девочке было всего три месяца и три дня, когда она умерла. Иногда мне кажется, что она просто была слишком прекрасной и совершенной для существования в таком несовершенном мире.

Мой телефон жужжит — читая сообщение, я испытываю отвращение, смешанное с азартом, и мне становится стыдно. Затем кто-то стучит кулаком в довольно грязное окно моей машины, и я едва успеваю сдержаться и не разразиться проклятиями. Жаль, что я не взял у Прийи еще одну сигарету на потом. В смысле, чтобы сейчас ее выкурить. Сегодня будет по-настоящему плохой день.

Вручную опускаю стекло — такая у меня старая машина — и более четко вижу свою бывшую жену, она явно в гневе.

— Ты меня преследуешь? — спрашивает она.

Ее лицо покрыто пятнами, и я замечаю, что она плакала. В руках она держит свое пальто, хотя на улице морозно. Словно она так спешила уйти, что не успела его надеть.

— Ты бы поверила, если бы я сказал нет?

— Как ты смеешь заниматься здоровьем и жильем моей матери?

— А теперь подожди. Я не знаю, что она тебе рассказала и в каком состоянии сейчас была, но за последние шесть месяцев ей стало значительно хуже. Тебе это было бы известно, если бы ты хоть раз ее навестила.

— Она моя мать, и тебя это не касается.

— Ты опять не права. У меня есть доверенность.

— Что?

Анна на миллиметр отступает от машины.

— Некоторое время назад произошел один случай. Я пытался сообщить тебе, но ты все время игнорировала мои звонки. Она обратилась ко мне за помощью. Это была ее идея.

У Анны краснеет лицо, словно ее ударили в буквальном смысле слова.

— О чем вообще идет речь? Ты пытаешься продать дом моей матери за ее спиной? Так? Обмануть ее, чтобы она дала тебе деньги, поскольку понял, что жить на одну зарплату немного труднее?

Удар под дых, который она наносит, обороняясь, причиняет мне острую боль.

— Ты же знаешь, что это не так, — говорю я.

— Разве?

— Независимо от того, вместе мы или нет, я по-прежнему забочусь о твоей матери. Она хорошо относилась ко мне и к нам. То, что случилось с Шарлоттой, — не ее вина.

— Нет, потому что она твоя.

Теперь меня словно ударили в грудную клетку.

У Анны такой вид, будто она сожалеет о своих словах так же сильно, как я сожалею о том, что их услышал. Но от этого они не становятся менее правдивыми. Я перевожу дыхание и продолжаю.

— Послушай, твоя мать в не очень хорошей форме, и кто-то должен делать то, что для нее лучше всего.

— И это ты, так ведь?

— В отсутствие кого-либо еще, да. Ради бога, люди видели, как она с потерянным лицом глубокой ночью ходит по городу в одной ночной рубашке.

— Что? Я тебе не верю.

— Прекрасно. Я все сочиняю. Значит, вчера тебя не было в Блэкдауне?

Я не хотел вот так взять и обвинить Анну, но выражение ее лица говорит гораздо больше, чем, как я полагаю, скажет ее ответ.

— Ты что, окончательно потерял остатки своего крошечного разума? Нет, вчера меня здесь не было, — говорит она.

— Тогда почему в твоей машине квитанция за парковку, которая свидетельствует о том, что была?

Она колеблется только одну секунду, но мне хватает этой секунды, чтобы все понять, и она это знает.

— Не представляю, о чем ты говоришь, но предлагаю тебе с этой минуты оставить в покое меня, мою машину и мою мать. Понятно? Заботься о своей семье и выполняй свою работу, в свете всего случившегося.

И тут я вижу, что лицо Анны напоминает мне мою дочь, ее глаза. Говорят, что дети похожи на своих родителей, но иногда бывает наоборот. Все возвращается, и я не могу ранить ее еще больше.

— Хороший совет, — замечаю я.

— Это какая-то слежка. Тебе не следует здесь быть.

— Нет, не следует.

Она замолкает, словно я стал говорить на иностранном языке, которым она не владеет в совершенстве.

— Ты со мной согласен? — спрашивает она.

— Да. Похоже, да.

Я всматриваюсь в лицо, которое так долго любил, и наслаждаюсь незнакомым выражением удивления. Анна редко удивляется. Я знаю, что ни под каким видом не должен это делать, но хочу увидеть ее реакцию на слова, которые мне не следовало бы произносить.

— Мертвая женщина — Рейчел Хопкинс.

Я чувствую, что стал физически легче, сказав ее имя вслух.

Лицо Анны совершенно не меняется, будто она меня не услышала.

— Ты помнишь Рейчел?

— Конечно, помню. Зачем ты мне это говоришь?

Я пожимаю плечами.

— Просто подумал, что тебе следует знать.

Я жду какой-нибудь эмоциональной реакции, но еще не могу решить, как истолковать отсутствие таковой.

Анна и Рейчел дружили, но это было очень давно. Возможно, вполне нормально, что у нее отсутствуют эмоции по этому поводу. Этого следовало ожидать. Люди нашего возраста редко общаются с друзьями, с которыми ходили в школу. В то время не было ни соцстей, ни мейлов, у нас даже не было Интернета или мобильных телефонов. Сейчас трудно представить себе ту жизнь — наверное, все было гораздо спокойнее. Мы оба из поколения, у которого лучше получалось двигаться вперед, чем держаться за дружбу, которая себя исчерпала.

Я моментально начинаю сожалеть, что сказал ей.

От этого я ничего не выиграл и поступил непрофессионально. Еще ничего не сообщили родственникам жертвы. Кроме того, я не жду, чтобы Анна призналась, как сильно она ненавидела Рейчел Хопкинс. Я и так это знаю.

Мой телефон снова жужжит и прерывает воцарившееся между нами молчание.

— Нам придется сделать паузу в этом маленьком воссоединении. Мне надо ехать, — говорю я, уже поднимая стекло машины.

— Почему? Беспокоишься, что весь город увидит, как ты преследуешь свою бывшую жену?

Я решаю ничего ей больше не говорить, но довольно скоро она сама все выяснит.

— Нашли одну вещь, которая может помочь установить личность убийцы, — говорю я, завожу мотор и уезжаю, не оглянувшись.

Она

Вторник 11.00



Я смотрю, как Джек уезжает, и думаю о том, что выражало мое лицо, когда он сообщил, что мертвая женщина — Рейчел Хопкинс. Надеюсь, я вообще никак не отреагировала, но трудно сказать, да и Джек знает меня гораздо лучше, чем кто-либо другой. Он всегда мог видеть насквозь, когда я пыталась что-нибудь скрыть.

Как только я вышла из маминого дома — увидела его плохонький автомобиль, припаркованный на улице. Это подержанное ржавое корыто — возможно, все, что он может себе теперь позволить, когда живет с женщиной, у которой аллергия на зарабатывание на жизнь своим трудом. Уйдя от меня, Джек нашел себе новый дом, новые выплаты и нового ребенка, которого надо содержать. И все только на одну его зарплату. Мы были вместе пятнадцать лет, и долгое время я не могла представить себе жизнь без него. Думаю, теперь мне все понятно. На своем веку я словно прожила несколько разных жизней, и та, которую делила с ним, не должна была длиться вечно. Иногда мы слишком крепко держимся не за тех людей, пока не становится так больно, что мы их отпускаем.

Жду, пока его машина полностью не скрывается из виду, а потом вынимаю фото из кармана. Когда я нашла его в шкатулке для драгоценностей в моей бывшей комнате, у меня мурашки побежали по коже. От того, что рассказал мне Джек, они вернулись. С тех пор, как мы вместе учились в школе, прошло много лет, но я по-прежнему узнаю каждое лицо на фотографии. И помню тот вечер, когда был сделан снимок. Когда мы все оделись, пытаясь выглядеть старше своих лет и готовясь к тому, к чему не следовало бы. Об этом вечере не все из нас будут сожалеть.

Разглядываю лицо Рейчел Хопкинс, мертвой женщины в лесу, только здесь она моложе; она смотрит на меня в ответ. На фото мы стоим рядом. Ее рука обнимает мое голое плечо, словно мы друзья, чего на самом деле не было. Она улыбается, я тоже, но видно, что улыбка у меня фальшивая. Будь я тогда честнее, может быть, сейчас мне бы не пришлось прятаться за целый ворох лжи. Если бы я не перешла в ту ужасную школу, мы бы никогда не встретились и это бы никогда не произошло.



Я обнаружила, что что-то не так во время сдвоенного урока английского языка через несколько месяцев после исчезновения моего отца. Школьная секретарша — у нее было неестественно бледное лицо, контрастирующее с яркой одеждой — сначала постучала, а потом просунула свою слишком маленькую голову в дверь класса.

— Анна Эндрюс?

Я не ответила — в этом не было необходимости. Все ученики повернулись и уставились на меня.

— Тебя хочет видеть директор.

Тогда я не поняла, в чем дело — до этого у меня никогда не было неприятностей. Я послушно молча пошла за секретарем, а затем села у кабинета, понятия не имея, в чем дело, и почему я здесь. Директриса не заставила себя долго ждать, она вызвала меня в теплую комнату — помню, что там пахло джемом, — я увидела книги на полках, и мне стало немного легче. Кабинет походил на библиотеку, и я решила, что в такой комнате не может произойти ничего страшного. Я ошибалась.

— Тебе известно, почему я тебя вызвала? — спросила она.

Седые волосы женщины были коротко подстрижены и уложены так, словно она накрутила их на бигуди, которые потом забыла снять. На ней всегда был костюм-двойка, жемчуг и розовая помада, а на щеке — большая коричневая родинка, на которую я старалась не смотреть. Тогда я считала ее ископаемым, но она, наверное, была не старше, чем я сейчас. Люди моего возраста в то время казались мне древностью.

Я не могла взять в толк, почему меня вызвали в ее кабинет, и покачала головой. У меня перед глазами до сих пор стоит гримаса на ее лице, напоминающая улыбку. Я не могла решить, что это выражает: доброту или жестокость.

— Дома все в порядке? — спросила она.

Я знала достаточно, чтобы понять подтекст: она подозревала, что нет.

После того вечера, когда отец избил мать, он так и не вернулся домой. Я и раньше слышала, как они ссорятся, и знала, что несколько раз он поколачивал ее. Сейчас мне стыдно говорить — я наблюдала за их отношениями всю свою жизнь, — но я думала, что это нормально. Люди пойдут на все, что угодно, чтобы причинить боль тем, кого любят, гораздо на большее, чем в отношении того, кого ненавидят.

С того дня, как исчез отец, мать продавала свои драгоценности в ломбарде и выращивала что-то в своем новом огороде — поскольку мы больше не могли себе позволить покупать продукты в супермаркете — или пропивала те немногие деньги, которые у нас остались, вливая их в винные бокалы. Все остальное время она спала перед камином в гостиной, словно стерегла входную дверь. Она больше не любила спать наверху, в постели, которую делила с ним, а новую мы не могли себе позволить. Те вещи моего отца, которые не удалось продать, она использовала для растопки. Так что ответ на вопрос директрисы был определенно нет.

— Да, дома все в порядке, — сказала я.

— Ты ни о чем не хочешь поговорить?

— Нет, спасибо.

— Дело в том, что в прошлом семестре мы не получили плату за твое обучение, и, несмотря на то что несколько раз писали и звонили твоим родителям, нам не удалось поговорить ни с одним из них на эту тему. Я надеялась, что твоя мать или отец смогут прийти на родительское собрание на прошлой неделе. Ты знаешь, почему никто из них не пришел?

Потому что моя мать напилась, а мой отец сделал все, чтобы больше не быть моим отцом.

Я покачала головой.

— Понятно. А ты уверена, что дома все в порядке?

Я не сразу ответила. Не потому, что собиралась сказать ей правду. У меня просто не было достаточно времени, чтобы придумать правильную ложь и заполнить паузы между ее вопросами.

Когда я вернулась обратно в класс, все опять на меня уставились, и мне показалось, что они знают то, что не могли, не знали и вообще не должны были знать. С тех пор я ненавижу, когда на меня пристально смотрят. Может быть, в свете этого мой выбор профессии — рассказывать каждый день новости миллионам людей — кажется немного странным. Но в студии — только я и камера-робот. Если я не вижу, что на меня смотрят, — все в порядке. Ведь дети думают, что их никто не увидит, если закрыть глаза ладонями.



Кладу фото обратно в карман и замечаю красно-белый браслет дружбы на запястье. Помню, как много лет назад плела его и еще четыре таких же. Тогда мне нравилась эта задумка, но потом она меня часто мучила. Тяну за конец, пока браслет не начинает давить на мое тонкое запястье. Я заслужила боль и чувствую себя плохо, когда начинаю наслаждаться ею.

Внезапно замечаю шумную птицу и поднимаю взгляд на дом матери. Я чувствую, что должна уехать отсюда — мне здесь плохо по нескольким причинам. Снова сажусь в «Мини» и кладу руки на руль. Затем опять смотрю на браслет, он затянут так туго, что мне больно. Немного ослабляю его и вижу красный воспаленный след на коже.

Мы притворяемся, что не видим раны, которые наносим друг другу, особенно тем, кого любим. Увечье, нанесенное самому себе, всегда труднее игнорировать, но это не невозможно. Я трогаю след, будто стараюсь стереть его кончиками пальцев, избавить себя от боли, которую сама причинила. Отметина на запястье постепенно исчезнет, но шрам на моей совести от того, что случилось в первый раз, когда я его надела, останется там навсегда.

Он

Вторник 11.25



Лицо Анны ничего не выражало, когда я сообщил ей, что мертвая женщина — Рейчел Хопкинс. Сам точно не знаю, чего ждал, но нормальный человек отреагировал бы тем или иным образом. Но могу сказать еще раз: моя бывшая жена никогда не стремилась быть нормальной. Именно это мне в ней больше всего нравилось, наряду с прочим.

По пути на встречу с Прийей заезжаю в магазин на заправке и покупаю сигареты. Судя по ее сообщению, они мне понадобятся. Дороги пусты, до места встречи ехать недолго, и я решаю быстро покурить, прежде чем выйду из машины. Может быть, у меня перестанут дрожать руки.

Я был в морге сотни раз — когда жил в Лондоне, это было рутинной частью моей работы, — но с тех пор прошло какое-то время, и это особый случай. Не переставая думаю о прошлом вечере и о том, как оставил Рейчел. Случившееся произошло не по моей вине, но сомневаюсь, что другие люди подумали бы так, если бы узнали правду.

Заставляю себя войти в здание, стараясь не давиться от запаха, который в моем представлении страшнее, чем по ощущениям. При виде тела Рейчел на металлическом столе мне приходится закрыть нос и рот. Если бы в помещении не было других людей, я бы закрыл и глаза, но на меня своим характерным пристальным взглядом смотрит Прийя. Она относится ко мне как к своему боссу, и иногда мне кажется — это все, но бывают такие моменты, как сейчас, когда я не могу не думать о том, что это нечто большее. Я никогда не реагирую. Ее нельзя назвать непривлекательной и все такое, но у меня никогда не получалось успешно совмещать приятное с полезным.

Игнорируя взгляд Прийи, снова обращаю внимание на Рейчел. В лесу, когда она еще была полностью одета и лежала среди листьев, как современная Спящая красавица, все было не так плохо. Но видеть ее обнаженной на серебряной пластине и разрезанной, как животное, — это уже чересчур. Я бы не хотел запомнить ее такой, но, наверное, уже никогда не смогу забыть этот образ. Наряду с запахом. По крайней мере, ее глаза теперь закрыты.

— Вам понадобится ведро? — спрашивает мужчина, которого я раньше не встречал.

Исходя из того, где я нахожусь, и, судя по внешнему виду мужчины, это скорее всего патологоанатом. Но я считаю, что всегда лучше знать наверняка, с кем разговариваешь.

— Главный инспектор сыскной полиции, — представляюсь я, — и спасибо за предложение, но я в полном порядке.

Он смотрит на мою протянутую руку, но не пожимает ее. Мне кажется, что он ведет себя грубо, пока не замечаю, что его перчатки все в крови.

Мужчина похож на проволочную вешалку — худой и скрученный, как будто его немного перекосило, и в то же время чувствую, что у него могут быть острые края, если с ним неправильно обращаться. Кустистые седые брови изо всех сил стараются пересечь его тяжело очерченный лоб, словно давно потерянные друзья, которые подерутся, когда в конце концов встретятся на середине. Черные волосы у него на голове не тронуты сединой, словно забыли состариться вместе с волосами на его лице. Он улыбается только глазами, но не ртом, и кажется мне излишне взволнованным оттого, что ему есть чем заняться. Я замечаю пятна крови на его фартуке и отворачиваюсь.

— Доктор Джим Левелл, приятно познакомиться, — говорит он, хотя по его интонации этого не скажешь. — Она умерла от колотых ран.

Если ничего лучше он не скажет, боюсь, я зря сюда приехал.

Его небрежный тон не свидетельствует о профессионализме — даже с моей точки зрения, — но ведь это первое убийство, с которым я имею дело с тех пор, как вернулся в этот тихий провинциальный уголок, так что, возможно, у него нет практики. Независимо от этого я уже решил, что он мне не нравится. Глядя на выражение его лица, делаю вывод — это взаимно.

— Что вы думаете по поводу оружия? — спрашиваю я.

— Лезвие довольно короткое, возможно, кухонный нож. От одного-двух ударов она осталась бы в живых, но ей нанесли свыше сорока ран почти одинаковой глубины — вся грудь исколота, — а это значит…

— Что она умерла не сразу? — заканчиваю предложение, которое ему закончить не удалось.

— Нет, я очень сильно в этом сомневаюсь. Она умерла не от ран, а от потери крови. Это происходило довольно… долго.

Прийя смотрит в пол, но патологоанатом, похоже, не замечает или не придает этому значения, и продолжает рассказывать о своих находках.

— Думаю, убийца отрезал ногти у жертвы на месте преступления и, наверное, забрал их с собой. В качестве сувенира. Или, если ей удалось его оцарапать, он, полагаю, забеспокоился о том, что может находиться под ногтями. Я взял мазки, но подозреваю, что он был в перчатках. Не сомневаюсь, что все было спланировано.

Я мысленно вижу коробочку из-под тик-така, набитую отрезанными ногтями, которую нашел в своей машине.

Мне надо от нее избавиться.

— Вы говорите об убийце как о мужчине… — начинаю я.

— Мы нашли сперму.

Конечно, он нашел, и конечно, мою.

— Есть что-то новое о машине жертвы? — спрашиваю я, повернувшись к Прийе.

Мне нужно отдохнуть от патологоанатома.

— Нет, сэр, — отвечает она.

Я знаю, что «Ауди ТТ» Рейчел прошлым вечером была на стоянке при въезде в лес, она припарковалась рядом с моей машиной. Но больше никто об этом не знает, и сейчас ее машины наверняка там нет. Я не свожу глаз с Прийи.

— Нам все-таки удалось найти отпечатки шин, которые можно использовать?

— Нет, сэр. Дождь смыл почти все. То, что мы нашли, оказалось транспортом, принадлежащим прессе, или… нам.

— В смысле?

— Например, мы нашли следы от вашей машины.

— Я же говорил вам, что надо было оцепить стоянку. Но не надо себя за это корить. Нельзя предусмотреть всего, а те, кто притворяются, что могут, на самом деле знают даже меньше, чем все остальные.

Прийя выглядит менее смущенной, чем я мог бы предположить.

— Однако отпечатки обуви, найденные рядом с телом, могут к чему-то привести. В лаборатории отлили след и определили, что отпечаток оставлен ботинками «Тимберленд» десятого размера, — продолжает она.

— Какая точность.

— Размер и марка указаны на подошве, сэр. Деревья защитили отпечаток от дождя, а в группе нет никого, чья обувь соответствует этим параметрам, так что вполне вероятно, что он принадлежит тому, кто убил ее.

Патологоанатом откашливается, словно напоминает нам о том, что он все еще здесь. Я смотрю вниз на мою обувь десятого размера и радуюсь, что сегодня надел туфли, а не ботинки.

— Прежде чем прийти сюда, я ходила с офицером по связям с семьей сообщить ее ближайшим родственникам, — добавляет Прийя.

— Наверное, это было тяжело. Ведь у нее довольно пожилые родители? — произношу я, прекрасно зная, что это так. Рейчел иногда упоминала о них.

Прийя хмурится.

— Мы ходили к ее мужу, сэр.

В груди возникает странное ощущение, словно у меня только что екнуло сердце.

— Я думал, она в разводе.

Прийя опять хмурится, на этот раз одновременно качая головой.

— Нет, сэр. Но по возрасту он вполне годился ей в отцы. Наверное, поэтому вы перепутали. Говорят, она вышла за него замуж из-за денег, а потом спустила их.

— Ясно, — отзываюсь я. Рейчел точно говорила мне, что в разводе. Даже показывала след от обручального кольца на пальце. Сейчас я смотрю на ее тело и вижу на левой руке золотую полоску, которая поблескивает под лампами дневного света, словно подмигивает мне. Интересно, о чем она еще лгала.

— Где был муж на момент смерти? У него есть алиби? Нам, возможно, надо…

— Это не он, сэр, — перебивает меня Прийя.

— Вот уж не ожидал, что вы за дискриминацию людей по возрасту, Прийя. Если человеку больше шестидесяти, это не исключает его из списка подозреваемых. Вы знаете так же хорошо, как и я, что почти всегда виновен муж.

— Ему восемьдесят два, он прикован к постели, и возле него круглосуточно дежурит сиделка. Он не может пользоваться ванной без посторонней помощи, так что гоняться за женщиной по лесу ему явно не по силам. Сэр.

Патологоанатом откашливается во второй раз, и я снова переключаю на него свое внимание.

— Мне сказали, вы что-то нашли?

— Да, во рту жертвы, — быстро отвечает он, словно мы уже отняли у него слишком много времени. — Возможно, вы захотите посмотреть до того, как я проведу ряд анализов.

Его фартук шуршит, когда он подходит к стене. Он снимает грязные перчатки с неприятным причмокиванием, моет руки так долго, что мне становится не по себе, вытирает их полотенцем и натягивает новую пару, предварительно несколько раз согнув пальцы. Сказать, что он странный, значит ничего не сказать. Он берет маленький прямоугольный металлический поднос и подходит к столу с моей стороны, как противный официант, который подает неаппетитную закуску.

Я пристально смотрю на красно-белый предмет.

— Что это? — спрашиваю я.

Вопрос — ложь, потому что я уже знаю ответ.

— Это — браслет дружбы, — говорит Прийя, подходя немного ближе, чтобы лучше видеть. — Девочки делают такие друг другу из разных цветных ниток.

— И это находилось у жертвы во рту? — спрашиваю я, теперь игнорируя ее и глядя на него.

Патологоанатом улыбается, и я замечаю, что зубы у него неестественно белые и слишком большие для его лица. Он снова выглядит так, словно его работа доставляет ему больше удовольствия, чем следовало бы.

— Браслет дружбы не просто был у нее во рту, — говорит он.

— Что вы хотите сказать?

— Он был обвязан вокруг ее языка.

Она

Вторник 11.30



Прежде чем включить мотор, кутаюсь в пальто — теперь мне стало холодно.

Я уже собираюсь ехать, когда вижу, что сзади останавливается белый фургон. Оттуда выходит маленькая худая женщина, на ней бейсболка и черная одежда, которая ей очень велика. Она молодая, но ее лицо выражает озабоченность, от которой на нем появилось несколько преждевременных морщин.

Я наблюдаю за тем, как она несет большую коробку к входной двери моей матери, а затем оставляет ее на крыльце. Женщина не стучит и даже не пытается закрыть за собой калитку, когда уходит.

Когда она проходит мимо меня, я опускаю стекло.

— Привет, я…

Слова срываются с моих губ будто случайно, и вместо ответа женщина бросает на меня странный взгляд и слегка отшатывается. Она ушла, не дав мне спросить, что находится в коробках. Это напомнило мне один случай из прошлого: как-то придя домой, я обнаружила там незнакомых людей, которые входили в нашу садовую калитку и выходили из нее.



В тот день, когда директриса сказала, что за мою учебу не заплатили, я ушла из школы во время ланча. Просто взяла и ушла, не сказав ни слова. Мне казалось, что вся школа не сводит с меня глаз, и я больше не могла этого выдержать. Мы не были богатыми — отнюдь нет, мы жили в нашем старом маленьком доме с отсыревшими комнатами, продуваемыми насквозь окнами и самодельным всем, — но мои родители верили, что образование может преодолеть все что угодно. Я училась в частной школе с одиннадцати лет, и год, когда мне надо сдавать экзамены на аттестат зрелости, был не самым лучшим для ухода. Я спешила домой в надежде, что у мамы где-нибудь в секретном месте спрятаны наличные.

Которых не было.

Когда я вернулась домой, гораздо раньше, чем должна была, из нашего дома выходили странные мужчины с коробками. Я встала на лужайке в саду, уступая им дорожку для прохода, и начала паниковать только тогда, когда двое мужчин вышли из передней двери с нашим телевизором. В отличие от многих семей, в то время у нас по-прежнему был только один телевизор. Я вбежала внутрь и нашла свою мать, стоящую в пустой комнате.

— Почему ты дома? — спросила она. — Ты заболела?

— Почему они забирают все наши вещи?

У меня всегда хорошо получалось отвечать вопросом на вопрос. Это один из многочисленных навыков, который я усвоила в детстве, он пригодился мне и когда я стала журналисткой.

— У нас не очень хорошо с деньгами с тех пор, как твой отец… ушел. Мы многое покупали в кредит, и я не могу сама его выплачивать.

— Потому что ты уборщица?

Я возненавидела себя не только за сам вопрос, но и за то, каким тоном его задала.

— Пожалуй, да. Я не так много зарабатываю, как зарабатывал твой отец.

Я знала, что она начала убирать в домах других людей только потому, что нам были нужны деньги. У нее не было достаточной квалификации, чтобы делать что-то еще. Именно поэтому она хотела, чтобы я окончила школу, чего не сделала она сама.

— А мы не можем позвонить папе и попросить его выслать нам немного денег?

— Нет.

— Почему?

— Ты знаешь, почему.

— Я только знаю с твоих слов, что он ушел и никогда не вернется и теперь мы не можем себе позволить иметь телевизор.

— Мы купим новый, как только мне удастся накопить на него, обещаю. Сарафанное радио работает, и у меня будет все больше и больше заказов. Ждать осталось недолго.

— А что с моей школой? Сегодня они вывели меня из класса и сказали, что обучение не оплачено. На меня все пялились.

У нее был такой вид, будто она сейчас заплачет, и я не хотела этого видеть. Я хотела услышать от нее, что все будет хорошо, но и этого я тоже не услышала.

— Мне очень жаль, — прошептала она и подошла ближе. Я сделала шаг назад. — Я пыталась сделать все, что только могла, но нам придется найти тебе новую школу.

— Но там же все мои друзья…

Мать не ответила, возможно, потому, что знала — на самом деле друзей у меня нет.

— А как быть с экзаменами? — настаивала я. Она же не могла их отменить.

— Мне жаль, но мы найдем что-нибудь подходящее.

— Жаль, жаль, жаль! Ты только это и можешь сказать!

Я промчалась мимо нее и побежала наверх в свою комнату. Я заметила, что это — единственная комната в доме, из которой ничего не взяли, но ничего не сказала по этому поводу. Зато крикнула достаточно громко, чтобы она слышала, прежде чем хлопнуть дверью:

— Ты разрушаешь мою жизнь!

И лишь спустя многие годы поняла, до какой степени ошибалась — она пыталась спасти ее.



Я рассматриваю коробку, которую оставили на крыльце матери, затем беру телефон, захожу в Гугл и ищу название, написанное сбоку. Это компания по доставке дешевой еды низкого качества. От осознания того, что моя мать — женщина, которая годами ела только органическую пищу или то, что сама выращивала, — ест готовые блюда, хочется плакать. Но я не плачу.

Когда я взяла в руку телефон, меня осенило — во мне зародилась идея, в которой, как я уже знаю, нет ничего хорошего, но иногда плохие идеи оказываются самыми лучшими. Мне становится понятно, что Джек назвал имя жертвы — Рейчел Хопкинс — не для того, чтобы я объявила об этом в эфире, но если я собираюсь спасти свою карьеру, надо вернуться на экран. И я звоню в отдел новостей. Затем набираю номер моего оператора, и Ричард моментально отвечает, словно наблюдал за мной и ждал моего звонка.

Спустя пару часов связь с каналом установлена, и я готова выйти в прямой эфир с включением студии в программе, которую вела. У Рейчел в соцсетях были открытые аккаунты, где, что удивительно, она в больших количествах размещала свои фото. Я отобрала несколько и послала их продюсеру в студию, чтобы он построил график. Ричард сделал пару кадров рядом с ее домом, и мы взяли несколько коротких интервью с местными жителями — никто из них толком не знал ее, но они были более чем счастливы сказать что-то с умным видом.

Мне всегда удавалось разговорить людей. У меня очень простые методы, но они работают.

Первое правило: все любят, когда им льстят.

Второе: внушить доверие. Всегда веди себя по-дружески, независимо от того, что на самом деле чувствуешь.

Третье: начинай разговор так, словно у тебя с собеседником много общего.

Четвертое: пусть быстро скажут то, что ты хочешь, чтобы не дать им времени передумать.

Работает каждый раз.

И, наконец, мы записали сюжет в лесу, где умерла Рейчел, как можно ближе к оцеплению, с полицейской лентой, развевающейся на заднем плане. Получилось очень впечатляюще. Вставив маленький эпизод из пресс-конференции Джека, мы сделали двухминутный репортаж с моими комментариями. Недурно для утренней работы.

Грузовик со спутниковыми тарелками прибыл как раз вовремя, и теперь я стою в самом лучшем и близком месте, которое мы смогли найти на краю леса. Ничто не должно заслонять нам небо — чтобы вести прямой репортаж, надо видеть один из спутников. В нашем деле деревья и здания могут представлять проблему. Так же, как и бывшие мужья.

Я подключилась к студии и готова начать, но тут вижу, как на стоянку заезжает кроссовер Джека. Он опоздал. Смотрю в объектив камеры и слышу в наушнике голос режиссера, а затем Кэт Джонс — она сидит на стуле ведущего, некогда моем, и читает вступление к сюжету.

— Сегодня утром в лесу, принадлежащем Национальному фонду Суррея, было найдено тело молодой женщины. Сейчас полиция назвала имя жертвы — Рейчел Хопкинс, учредитель благотворительной организации для бездомных…

Джек встречается со мной глазами. Если бы взглядом можно было убить, я бы уже была мертва.

— …Наш корреспондент Анна Эндрюс присоединяется к нам с последними новостями.

Я проговариваю свой заученный текст за двадцать секунд, изо всех сил стараясь игнорировать настойчивые взгляды Джека и его жесты. К тому моменту, когда я передаю слово обратно студии, он стоит так близко к камере, что легко мог бы ее выключить или сбить. К счастью, подоспел Ричард. Я жду, когда все закончится, и снимаю наушники.

— Эта штука выключена? — спрашивает Джек.

— Теперь да, — отвечает Ричард, снимая камеру со штатива и присоединяясь к техникам в грузовике.

Его не надо просить оставить нас одних.

— Ты что себе позволяешь, черт возьми? — спрашивает Джек.

— Я делаю свою работу.

— А что, если мы еще не оповестили ближайших родственников?

— Ты назвал мне имя жертвы, и я его озвучила.

— Ты прекрасно знаешь, что я сказал его тебе не для этого.

— А почему тогда ты мне сказал? — спрашиваю я, но он не отвечает.

Он бросает взгляд через плечо на грузовик со спутниковыми тарелками, затем наклоняется ко мне немного ближе и почти шепчет:

— Почему ты вчера была здесь?

— О чем ты говоришь?

— Квитанция за парковку со вчерашней датой. Ты все еще не объяснила…

— Опять ты со своим. Думаешь, что я имею к этому какое-то отношение?

— А это так?

Пока мы были женаты, Джек обвинял меня во многих грехах, и еще больше, когда мы расстались, но никогда в убийстве. Неужели даже когда мы жили вместе, он был обо мне плохого мнения? Возможно, тогда он просто лучше это скрывал.

— Вчера я читала новости миллионам людей, так что у меня есть несколько свидетелей, которые могут подтвердить, что меня здесь не было, если тебе надо проверить.

— Тогда как ты это объяснишь?

— Не знаю. Может быть, автомат сломан?

— Конечно. Почему бы нет. Это правдоподобное объяснение.

Джек идет к паркомату и ищет в кармане монету. Я невольно задерживаю дыхание, пока он не вытаскивает пустую руку. Он смотрит на меня через плечо, словно я могу предложить ему мелочь. Когда я этого не делаю, он снова обращает внимание на счетчик. Вижу знакомый жест — он гладит щетину на щеке, эта привычка никогда меня не беспокоила, когда мы только сошлись, но вызывала безмерное раздражение к тому моменту, когда мы расстались.

По идее теперь он должен уйти, не сказав ни слова, но он стоит совершенно неподвижно и смотрит вниз, словно глубоко задумался. Внезапно он наклоняется, отбрасывает несколько опавших листьев в сторону и подбирает с земли серебристую монету. Показывает монету мне, а потом опускает ее в прорезь. Чувствую, как бьется сердце, когда он пальцем стучит по зеленой кнопке. У меня возникает безумное желание убежать, но я остаюсь на месте.

Он хватает квитанцию, которую выплевывает автомат, и изучает ее.