— Не понимаю. Как ты заставила мистера Ричардсона передумать?

— Не имеет значения, — прошептала она и залезла свободной рукой мне под юбку.

Она пальцами сдвинула мои трусы на одну сторону, продолжая другой рукой крепко держать меня. Когда у меня задрожали колени, она разрешила мне лечь на землю, а я, как обычно, позволила ей делать все, что она захочет.

— Тебе лучше? — спросила она потом.

Она встала и, не дожидаясь ответа, стряхнула пыль с ладоней и колен, а затем подняла меня с ложа из опавших листьев, на которых я лежала.

— Мне надо сегодня переговорить с Хелен, пока она не ушла домой, так что идем обратно в раздевалку, — сказала Рейчел. — У тебя в сумке есть жвачка?

— Хочешь? — спрашивает Джек, предлагая мне сигарету.

Мои воспоминания о том дне, когда Хелен Вэнг обвела вокруг пальца Рейчел Хопкинс, а потом всю жизнь сожалела об этом, грубо прервали. Вспоминая о том, что мы вытворяли в те дни, я краснею.

— Спасибо, воздержусь. Как ты знаешь, курением я не злоупотребляю.

Мы никогда не говорили о моем пьянстве. Джек понял, почему я начала и почему не могу бросить — подпорки бывают всех форм и размеров. Новое выражение на его лице сильно напоминает жалость. Мне этого не надо, и я отвечаю тем же.

— Мне жаль, что весь этот ужас происходит на твоих глазах. Уверена, что ты ждал не этого, когда сбежал за город.

— Я не сбежал, меня вынудили.

Никто из нас не хочет снова идти этим путем, и я выбираю альтернативный маршрут.

— Догадываюсь, что не скоро смогу ездить на своей машине? — спрашиваю я.

— Боюсь, что нет. Тебя куда-нибудь подвезти?

— Нет, не надо, я уже послала Ричарду эсэмэс.

Он качает головой.

— После всего того, что я рассказал о нем?

— Что бы он ни сделал в прошлом, не сомневаюсь, на то были свои причины.

— Называй меня старомодным, но я считаю обвинение в нанесении тяжких телесных повреждений поводом для беспокойства. Разве он не останавливался в «Белом олене», как и ты?

— Ты же знаешь, что останавливался. Ведь в округе только одна гостиница. Но это был не он.

— А почему ты думаешь, что в твоем номере вообще кто-то был?

Я колеблюсь, поскольку все еще не решила, сколько мне стоит ему рассказать.

— Ты подумаешь, что я свихнулась, если скажу тебе…

— Я и так знаю, что ты свихнулась. Мы были женаты десять лет, помнишь?

Мы оба смеемся, и я решаю попытаться довериться ему, как делала всегда.

— У меня была старая фотография, где я заснята с несколькими девочками из школы. Я нашла фото у мамы и рассматривала его в моем номере прошлым вечером в связи с тем, что случилось с Рейчел.

Он долго смотрит на меня, словно ждет, что я продолжу.

— И?

Я качаю головой, все еще немного беспокоясь о том, какое это произведет действие.

— Это был наш групповой снимок.

— Хорошо…

— Я пошла в ванную, всего лишь на несколько минут, а когда вернулась, лицо Рейчел было перечеркнуто черным.

Он хмурится и не сразу спрашивает.

— Можно мне взглянуть?

— Нет. Фото лежало в моей сумке, которую украли из машины.

— А кто еще был на фото?

Я по-прежнему сомневаюсь, говорить ли ему об этом. Может быть, он подумает, что я напилась, сделала это сама, а потом потеряла снимок. Это объяснение, конечно, приходило в голову и мне. Он подходит ко мне ближе. Слишком близко.

— Анна, если другие женщины могут быть в опасности, я должен об этом знать.

— Снимок сделан двадцать лет назад. Это может ничего не значить. Но на нем я, Рейчел Хопкинс, Хелен Вэнг, девочка, которую ты не вспомнишь, и…

— Кто?

— Твоя сестра.

Он

Среда 09.30



Звоню Зои, как только Анна уходит.

Я наблюдал за тем, как оператор увозит мою бывшую жену, с нехорошим чувством, которое не могу объяснить. Она давно не выглядела такой уязвимой, как сейчас. Иногда я забываю, кто она на самом деле и что скрывается под маской сильной женщины. Тот вариант себя, который она являет миру, — не та женщина, которая некогда была моей женой.

Зои, похоже, изумлена внезапной заботой старшего брата о ее безопасности и благополучии. Я не объясняю, почему беспокоюсь, и не упоминаю фото. Просто слушаю знакомый звук ее голоса, когда она в третий раз заверяет меня, что она в порядке, а дом в полной безопасности. Прошу ее включить старую охранную сигнализацию наших родителей — я точно знаю, что код известен только нам двоим, — а затем изо всех стараюсь опять заняться работой. Я всегда немного беспокоился, что настанет день, и Зои догонит ее прошлое. Моя сестра в пору нашей молодости одно время была связана с плохой компанией. Знаю это, поскольку и сам там был.

Это утро тянется так же долго и нудно, как и все остальные — я во второй раз еду к патологоанатому, пишу новые отчеты, провожу затянутые брифинги с неопытной группой, накапливаю вопросы без ответов и вопросы для ответов. Наряду с самой худшей частью моей работы — извещением родителей о смерти их ребенка. Возраст никогда не смягчит боль, которую причиняет данная новость. Все мы чьи-то дети, независимо от возраста.

— Кто это сделал? — спросила престарелая мать Хелен Вэнг, словно думала, что у меня есть ответ.

Я сидел в ее гостиной, не притронувшись ни к чаю эрл грей, который она заварила по собственному настоянию, ни к банке с песочным печеньем, стоявшей на столе. Ее седые волосы были подстрижены а-ля Клеопатра, как и у дочери, а безупречно чистая одежда скорее подошла бы гораздо более молодой женщине. Мистера Вэнга уже не было в живых, и она жила одна в старом, ничем не примечательном доме. Она заплакала, как только мы появились, и мне показалось, она уже знала: что-то не так.

Я утаил от нее большую часть подробностей о том, как Хелен нашли в школе, но я не смогу не дать ей прочесть о них в прессе. Вскоре она узнает и о наркотиках, которые мы обнаружили в доме ее дочери. Я уже могу представить себе заголовки: Директриса с дурной привычкой.

Обычно я отправляю младших сыщиков известить ближайших родственников, как посылали меня в начале моей карьеры. Но я промахнулся — не знал о муже Рейчел и ее мобильном телефоне, когда последний раз попросил об этом Прийю. Не собираюсь во второй раз совершать ту же ошибку.

По указанию людей с большей, чем у меня, зарплатой, по заданному сценарию делаю еще одно заявление для прессы. Подготовка к выступлению занимает вторую половину дня. На этот раз я решаю сделать это у штаб-квартиры полиции Суррея, чтобы попытаться отвлечь журналистов от школы, и хотя замечаю Анну среди других репортеров, она не задает ни одного вопроса. Потом вхожу обратно в помещение, где кто-то уже включил телевизор — по-видимому, чтобы посмотреть пресс-конференцию в Новостях на «Би-би-си», — и вижу на экране бывшую жену. Она словно смотрит прямо на меня.

Когда Прийя приглашает меня выпить стаканчик-другой после работы, сначала не знаю, что сказать.

— Спасибо, но куда бы мы ни пошли в Блэкдауне, везде местные жители или СМИ будут пытаться подслушать каждое наше слово.

— Я думала об этом, сэр. Может быть, у меня дома, чтобы не было посторонних?

Не знаю, что выразило мое лицо, но по ее реакции понимаю — ничего хорошего. Она снова начинает говорить, не дав мне сформулировать ответ, и я боюсь подумать, что она может еще сказать.

— На самом деле, я приглашаю не ради вас — хотя, судя по вашему виду, выпивка не помешает — а больше ради самой себя. Мне все это немного… внове, и я здесь никого не знаю. Сейчас я живу одна, и, когда прихожу домой, мне не с кем поговорить. Думаю, мне будет просто неприятно войти одной в дом после того, как я увидела двух женщин, которых так жестоко убили. Вот и все.

Она смотрит на меня, а потом изучает свои короткие ногти, словно они обязательно должны быть такими же аккуратными и чистыми, как и она сама. Женщины озадачивают меня каждый день. Но при этом я чувствую себя чуточку виноватым. Прийя одна в городе, где местные жители не всегда дружески настроены по отношению к новым лицам. Тем более что у меня тоже нет веской причины мчаться домой.

Взвешиваю свои возможности и делаю вывод, что нужен моей коллеге больше, чем сестре. Даже если вкрадчивый внутренний голос велит мне идти домой и проверить Зои, голос погромче возражает. Она всегда была в состоянии сама заботиться о себе. Кроме того, когда мы вместе, только и делаем, что спорим о деньгах или о том, что смотреть на канале «Нетфликс». Это напоминает детство, когда мы дрались из-за игрушек или из-за телевизионного пульта. Я уверен, что Зои с удовольствием проведет вечер дома одна. Принять приглашение Прийи — значит согласиться на дружескую выпивку с коллегой, совершенно нормальный и невинный поступок. Правильный поступок.

Спустя час и две бутылки пива Прийя готовит домашние бургеры и сладкий картофель фри. Она живет на краю города в новом доме — в одном из тех комплексов, где здания стоят одно на другом и все выглядят одинаково: красные кирпичные стены и окна ПВХ — но дом довольно симпатичный. Конечно, это съемное жилье, но оно обставлено стильной мебелью и выдержано в безобидной нейтральной цветовой гамме.

У Прийи идеальная чистота, неяркое освещение и полный порядок. Я замечаю отсутствие семейных фотографий или чего-либо хотя бы отдаленно личного. Если бы раньше я представлял себе дом Прийи — чего не было, — то наверняка бы сказал: ИКЕА или что-то индийское и был бы неправ. Все мои представления о Прийе оказываются в какой-то степени ошибочными. Единственное, что выглядело здесь неуместным, — моя грязная куртка, которую она повесила на симпатичную вешалку, и туфли, которые я снял в холле. Я испытывал легкую паранойю — а вдруг она заметит, что они десятого размера.

— Мне надо на минутку выскочить — я кое-что забыла, — говорит она, протягивая мне очередную бутылку пива. — Чувствуйте себя как дома, я мигом вернусь.

Это выражение звучит слишком устаревшим в ее устах, и немного странно, что она оставляет меня одного в своем доме. Она включает маленький телевизор на кухне, чтобы развлечь меня, и я пью пиво и смотрю на мою бывшую по новостному каналу «Би-би-си». Сейчас я не могу определить, выступает ли Анна в прямом эфире или это просто повторение того, что она говорила раньше.

И тут я совершаю глупость. Не знаю, по какой причине — пиво, усталость или, честно говоря, просто потеря разума, но я включаю телефон Рейчел. Сегодня во второй половине дня я отменил его отслеживание — у начальника есть свои преимущества, — и мне надо выяснить, как ее мобильный оказался в моей машине. Я чувствую, что за мной кто-то наблюдает и пытается подставить, и это начинает на мне сказываться.

Ввожу пароль — дату ее рождения — иногда люди такие предсказуемые, — и как только телефон разблокирован, начинаю об этом сожалеть. В нем ее фотографии, среди которых страшное количество селфи, масса неприличных пояснений к номерам и именам, которые мне неизвестны, и недавние мейлы — переписка с Хелен Вэнг. А предмет переписки — я. Читаю самый последний мейл, который Рейчел написала накануне нашей встречи тем вечером.

Знаю, что Джек — лузер, но друг из органов может пригодиться. Однако ты права, сегодня вечером я с этим завяжу. Может быть, прощальный секс для смягчения удара?

Значит, Рейчел собиралась меня бросить, и Хелен об этом знала.

Хлопает входная дверь. Кладу телефон обратно в карман, и на кухне сразу же появляется Прийя. Миг — никоим образом не определенный отрезок времени, но она отсутствовала, наверное, больше получаса. Во всяком случае, дольше, чем я ожидал. Не похоже, что она что-то купила. За время жизни с матерью, сестрой и Анной я научился понимать, когда женщина не хочет, чтобы ей задавали вопросы. И я не задаю.

— Выглядит и пахнет потрясающе, спасибо, — говоря я, когда Прийя ставит передо мной полную тарелку. Я не лгу, выглядит действительно грандиозно, и не могу вспомнить, когда последний раз ел домашнюю пищу. — Не ожидал, — добавляю.

— Вы думали, я приготовлю карри?

— Боже, нет, я только хотел сказать, что…

— Что? Вы не думали, что я умею готовить?

Судя по ее лицу, Прийя дразнит меня. Я хорошо владею сарказмом, но ей, похоже, он не всегда понятен. Пиво словно развязало ей язык, и мы оба немного расслабились в обществе друг друга. Она садится рядом со мной, может быть, слишком близко.

— Ничего особенного, это просто нигелла[7].

— По-моему, эта Нигелла — особенная штучка, — отвечаю я с ухмылкой, и в ответ она одаряет меня одной из своих вежливых улыбок, словно я, возможно, чем-то ее обидел.

Я всегда считал, что женщины гораздо более сложно устроены, чем мужчины, и не понимаю, что сейчас сделал не так. Она же не могла разволноваться из-за моего комментария по поводу Нигеллы[8] — половина страны в восторге от этой женщины.

На самом деле странно — до сегодняшнего вечера я относился к Прийе как к девочке, но у себя дома она кажется гораздо более взрослой. В ладах с собой, в отличие от того, как она ведет себя на работе. Возможно, поэтому сегодня вечером мне так комфортно в ее обществе. Я чувствую себя более расслабленным. Возможно, слишком расслабленным.

— Куда вы выходили? — спрашиваю я, не в силах сдержаться.

Ее глаза расширяются, и у нее такой вид, словно я только что обвинил ее в чем-то ужасном.

— Пожалуйста, извините меня… — говорит она.

— За что?

— Я забыла, затем вспомнила, затем опять забыла.

Прийя встает из-за стола, оставив на тарелке еду, и выходит из комнаты, больше не произнеся ни слова. Признаюсь, что чувствую себя немного неловко, но тут она появляется в дверях, держа в руке бутылку кетчупа.

— Я знаю, как вы любите есть с ним чипсы, сэр. Вы всегда фактически заливаете им чипсы, а у меня его не оказалось. Я вышла купить бутылку — мне хотелось, чтобы вы получили удовольствие от еды, — но затем забыла и…

Похоже, она сейчас заплачет. Я делаю вывод, что женщины — особая порода людей.

— Прийя, все очень вкусно. Вам совсем не надо было так беспокоиться.

— Я хотела, чтобы все было идеально.

Я улыбаюсь ей.

— Все и так идеально.

Теперь я еще больше расслабляюсь, узнав, куда она ходила — это так мило с ее стороны, правда. Судя по всему, она тоже успокоилась. Она убирает со стола тарелки и достает еще пива из холодильника, не спрашивая меня, хочу ли я. Не могу решить, ведет ли она себя как хорошая хозяйка — моя бутылка была пуста — или пора беспокоиться по поводу того, какой оборот принимает дело. Она опять распустила волосы. Замечаю, что она расстегнула верх блузки, и клянусь, что последний раз, когда она выходила из комнаты, она надушилась. Я делаю большой глоток пива и решаю взять быка за рога, как мужчина, за которого, по-моему, она меня принимает.

— Прийя, послушайте, все было замечательно, но я не хочу, чтобы у вас создалось ложное впечатление.

Вид у нее потрясенный.

— Я сделала что-то не так, сэр?

— Нет, и еще раз: на самом деле не нужно называть меня сэром, особенно когда в вашем доме я ем вашу еду и пью ваше пиво. Боже, я должен был что-то купить. Это так невоспитанно с моей стороны…

— Все прекрасно. Правда, Джек.

Она произнесла мое имя, и это тоже кажется неправильным. Я понимаю, что, наверное, перебрал с выпивкой, тем более что собирался ехать домой на машине. Все это было большой ошибкой, которую надо исправить до завтрашней встречи с ней.

— Послушайте, Прийя… Мне… нравится работать с вами. — Она сияет, и мне становится еще тяжелее. Напоминаю себе, что значительно старше ее и должен взять ситуацию в свои руки, пока все не вышло из-под контроля. — Но… — У нее дергается лицо, и я понимаю, что эта речь дастся мне гораздо легче, если я буду просто смотреть на пол из ламината. — Мы работаем вместе. Я старше вас, но, считая вас потрясающей и очень привлекательной женщиной…

Проклятье. Думаю, последнее предложение можно принять за сексуальное домогательство.

— …не думаю о вас и не отношусь к вам таким образом.

Вот. Пригвоздил.

— Вы считаете меня уродливой?

— Боже, нет. Какая чушь, разве я так сказал?

Она улыбается, и я совершенно не понимаю, что происходит. Возможно, мой отказ выбил почву у нее из-под ног.

— Сэр, все прекрасно. Честно. Извините, если я произвела неправильное впечатление, — говорит она. — На работе я все время готовила для вас, потому что мне нравится угощать других, а в данный момент мне некому готовить. Я покупала сигареты, поскольку думала, что они могут вам понадобиться. И если иногда ловила каждое ваше слово, так это потому, что считаю вас профессионалом своего дела и хочу у вас учиться. Вот и все.

Я смущен, но женщины имеют обыкновение так на меня воздействовать. Я не могу до конца истолковать выражение ее лица, но боюсь, что это жалость. Внезапно чувствую себя глупым, старым и неадекватным, и, возможно, так и есть: зачем молодой, умной и привлекательной женщине интересоваться таким, как я?

Прийя встает, и я впервые замечаю, какие у нее хорошенькие маленькие ножки, с мягкой загорелой кожей и ногтями, покрытыми красным лаком. Она идет в другой конец комнаты, берет два бокала и бутылку виски — мы пили такой с Анной — и снова садится рядом со мной. Немного ближе, чем раньше.

— Мне бы хотелось произнести тост, — говорит она и наливает нам обоим почти полные бокалы. — За долгие, счастливые и строго профессиональные и платонические отношения. Ваше здоровье.

— Ваше здоровье, — отвечаю я и чокаюсь с ней.

Она выпивает свой бокал до дна — в каком-то смысле перевод продукта, это качественная вещь — и я тоже осушаю свой.

А затем целую ее.

Она

Среда 21.00



Боже, мне надо выпить. Не могу вспомнить, когда последний раз я так долго не пила.

После непрерывного вещания целый день — с показавшимися бесконечными репортажами с включением студии у школы, а затем у полицейского участка, наряду со съемкой и монтажом для различных выпусков — хочу в постель. Звоню, чтобы выяснить, в котором часу мы понадобимся в эфире ранним выпускам, и записываю пожелания черным фломастером, который нашла в сумке. Не помню, откуда он у меня, но сегодня он мне не раз пригодился.

Я замерзла, и мои ноги жестоко наказывают меня за то, что я так долго стояла. Наверное, я чересчур привыкла вести выпуск дневных новостей, сидя за столом в уютной теплой студии, и толком не понимаю, куда делся день — один час перетекает в другой, как серия без конца повторяющихся мини-сюжетов. Жизнь иногда мелькает, как белка в колесе, с которого можно соскочить только тогда, когда мы знаем, как закончить бег.

Время тоже изменилось и превратилось в нечто, в чем я больше не ориентируюсь. Это началось в ту ночь, когда умерла моя дочь. Едва оставив Шарлотту — она спала в переноске в доме моей матери, — я почувствовала, что рассталась с ней не несколько минут, а несколько часов назад. Я вообще не хотела ее там оставлять, но Джек уговорил меня отпраздновать мой день рождения в ресторане. Он не понимал, что после того, что случилось в день моего шестнадцатилетия, я никогда по-настоящему не хотела отмечать дни рождения.

Он все время настаивал, что мне надо выйти из дома. Я делала это довольно редко с тех пор, как родилась Шарлотта. К материнству не прилагается учебник, и, когда мы привезли нашу дочь домой из роддома, сначала находились в шоке. Я прочла все книги, которые мне советовали прочесть, и посетила все занятия, но в реальной жизни нести ответственность за жизнь другого человека оказалось тяжкой ношей, к чему я не была готова. Человек, за которого я себя принимала, исчез за одну ночь и превратился в новую женщину, которую я не узнавала. Эта женщина редко спала, никогда не смотрела в зеркало и постоянно беспокоилась о своем ребенке. Я жила только ею и страшно боялась, что, если оставлю ее одну, даже на минуту, случится что-то плохое. И была права.

С тех пор, как она умерла, время растягивается и сжимается непостижимым для меня образом. Кажется, будто у меня его стало как-то меньше, словно мир вертится слишком быстро, и дни сменяют друг друга в изнурительном тумане. От природы я не была создана для материнства, но старалась, как только могла. На самом деле старалась. Моя мама говорила, что с ребенком труднее всего первые несколько месяцев, но у меня только они и были.

Люди используют выражение «разбитое сердце» так часто, что оно лишилось своего смысла. Когда я потеряла дочь, мне показалось, что сердце по-настоящему разбилось на тысячи кусочков, и с тех пор я не в состоянии что-либо чувствовать или придавать чему-либо значение. Случившееся не только разбило мое сердце, оно разбило меня, и я больше не тот человек, которым была. Теперь я кто-то другой. Я больше не знаю, что такое испытывать чувства или отвечать на них. Любовь гораздо легче брать взаймы, чем отдавать.

Сегодня Ричарду пришлось повсюду меня возить, поскольку полиция все еще изучала мою машину. Совершенно нормально, что корреспондент и оператор проводят так много времени вместе, но мне это не нравится. В наших отношениях появилась какая-то странность. Что-то не совсем так, как надо. Я не знаю, по какой причине: потому что Джек сказал мне о его судимости или из-за чего-то еще.

Во второй половине дня у меня появилось свободное время. Техники настояли на еще одном перерыве, чтобы как следует поесть — стоило мне поднять бровь, разговор сразу же зашел о профсоюзе, — но, по правде говоря, я была не против немного побездельничать. С раннего утра не произошло ничего нового. Я знала, что новостной канал может с легкостью сделать повтор моего эфира предыдущего часа, дав почти два часа мне.

Втайне я обрадовалась, когда остальные члены группы уехали в поисках еды. Несколько часов подряд мы делали репортажи в прямом эфире из леса, и теперь мне было нужно побыть одной. Я сказала им, что хочу прогуляться. Ричард вызвался пойти со мной, но я не захотела оставаться с ним наедине в укромном уголке леса или в любом другом месте. В конце концов он понял намек и пошел со всеми.

Как только они ушли, я направилась знакомой тропинкой в сторону главной улицы, от которой, как прожилки скрученного листа, расходятся по лесу все остальные дорожки и тропки в Блэкдауне. Весь город словно существует под пологом листьев и невысказанной лжи, будто дубы и сосны, которые стоят в лесу, ночью вырвались за его пределы, кто карабкаясь, а кто ползком, преследуя живущих здесь людей, и пустили корни у каждого дома, чтобы наблюдать за их обитателями.

До меня доходит, что я стою за домом, в котором Джек теперь живет с Зои. Я никогда не находила общего языка с невесткой, и мой муж никогда не знал подлинных причин. Он не знает ее так, как я. Семьи часто рисуют свои портреты в другом свете, используя краски, которые остальные не могут толком разглядеть. Зои была опасной в подростковом возрасте, и, возможно, такой и осталась. Она родилась без тормозов.

Когда мы с Джеком, уже взрослыми, встретились в Лондоне, я была младшим репортером и пыталась выйти в эфир с историей об убийстве, которое он расследовал. Сначала я его не вспомнила, но он меня сразу же узнал и стал угрожать, что официально пожалуется в «Би-би-си» на мое поведение, если я с ним не выпью. Прежде всего, я не знала, обижаться ли на его кокетливый шантаж или чувствовать себя польщенной. Он показался мне привлекательным — как и всем остальным женщинам-репортерам, — но мужчины были у меня на втором месте после карьеры, и меня мало интересовали отношения.

В конечном итоге я согласилась на одно свидание — в надежде получить какую-нибудь инсайдерскую информацию, — но вместо этого проснулась с большого похмелья и с сыщиком в моей постели. Зная, кто его сестра и на что она способна, я чуть было не отказалась от встреч с ним. Но за тем, что я посчитала случайной связью, последовало еще одно свидание, а за ним — уикенд в Париже. Иногда я забываю, что Джек был непосредственным и романтичным. Рядом с ним я чувствовала себя счастливой, а когда любила его, не так сильно не нравилась самой себе.

Зои не слишком старалась скрыть свои чувства по поводу наших отношений. На семейных сборищах она пыталась не встречаться со мной глазами и самой последней поздравила, когда у нас состоялась помолвка. Она также не пришла на нашу свадьбу. Накануне она прислала Джеку сообщение, где написала, что подхватила желудочный грипп, а на следующий день разместила свои фото, сделанные на Ибице. Когда родилась наша дочь, Зои послала нам лилии, хорошо известный символ смерти. Джек сказал, что это невинная ошибка, но в его сестре нет ничего невинного.

Я смотрела на дом Джека и Зои, и меня переполняли ненависть и отвращение к живущей в нем женщине. И тут я заметила, что дверь кухни слегка приоткрыта.

Чуть позже, потеряв немного времени, я снова следую своему плану и иду мимо всех знакомых магазинов и причудливых старинных зданий, которые и составляют уникальность Блэкдауна. Я спешу по улице, которую часто описывают как одну из самых очаровательных главных улиц в Великобритании, и знаю, что у меня осталось мало времени, чтобы раздобыть то, что мне нужно. Ненадолго отклоняюсь от маршрута и захожу в магазин недорогой и практичной одежды, который появился здесь еще до моего рождения. Поскольку я лишилась своей дорожной сумки, завтра мне будет нечего надеть. Хватаю неброскую белую блузку и очень немодное нижнее белье и покупаю их без примерки. Наряду с чистой одеждой у меня кончилось кое-что еще, и после посещения дома Зои мне хочется выпить сильнее, чем до этого.

Двери супермаркета раздвигаются, словно там ждали, когда меня можно проглотить, и я начинаю дрожать не только от кондиционеров. Иду по старым знакомым проходам — винный отдел выглядит точно так же, как всегда. К сожалению, миниатюрных бутылочек нет, но есть маленькие бутылочки с вином и виски, которые я прикладываю к сумочке, пытаясь понять, сколько смогу положить в нее и при этом застегнуть молнию.

На кассе кладу в корзину маленькую коробочку с мятными леденцами, и, подняв голову, к своему легкому ужасу, обнаруживаю, что кассирша узнала меня. Ее лицо выражает осуждение, которое я не могу допустить.

Людей заботит выдумывание правды.

В наши дни жизнь, которую мы ведем, должна быть подана на золотом блюдечке в виде серии лакированных правд ради того образа, который мы являем окружающим. Незнакомые люди, которые видят нас через экран — будь то телевизор или социальные сети, — думают, что знают, кто мы такие. Никто больше не заинтересован в реальности, которой не хотят «ставить лайки», «делиться» или «следовать». Я могу это понять, но жить выдуманной жизнью может быть опасно. То, что мы не хотим видеть, может нас ранить. Думаю, что в будущем люди будут скорее стремиться к пятнадцати минутам наедине с собой, чем к пятнадцати минутам славы.

— Небольшой подарок моему оператору и техникам после тяжелого трудового дня, — говорю я кассирше и кладу покупки прямо в сумку, как только она их сканирует.

Она ненамного старше меня. Женщина с заплывшей фигурой, увядшей кожей и вызывающими глазами, от одного взгляда которых становится ясно, как сильно ты ей не нравишься. На угреватом лице возникает подобие улыбки, и я вижу щербинку между ее передними зубами, достаточно большую, чтобы там прошла монета в фунт.

— Вы давно видели свою мать? — спрашивает она, и я пытаюсь подавить вздох. В этом городе каждый знает все обо всех. Или думают, что знают. Это одна из многих причин, по которым я не терпеть не могу это место. Женщина не ждет ответа. — Несколько раз вашу мать находили ночью на улице. Она бродила по городу, терялась в темноте, плакала и не понимала, где она и кто. На ней была одна ночная рубашка. Вам повезло, что ваш муж принял участие. Ей нужен человек, который будет о ней заботиться. Если хотите знать мое мнение, ее надо поместить в заведение.

— Спасибо, не хочу, — отвечаю я, протягивая ей кредитную карточку.

Я всегда намного более болезненно воспринимала свои промахи как дочери, чем свою слабость к выпивке. Оглядываюсь через плечо, чтобы понять, слышал ли кто-нибудь еще слова кассирши, но с облегчением вижу, что все покупатели вроде бы занимаются каждый своим делом. Если только они не притворяются. До сих пор помню тот первый раз, когда много лет тому назад покупала спиртное в супермаркете.



Рейчел сказала, что нельзя устраивать день рождения без выпивки. Я удивилась тому, что она по-прежнему считала — я должна пригласить Хелен, — учитывая, сколько неприятностей у нас чуть было не возникло из-за нашей умной подруги, — и одновременно обрадовалась. Я сочла решение Рейчел простить Хелен еще одним проявлением ее доброты. Думаю, это натолкнуло меня на мысль пригласить кое-кого еще — ведь в конечном итоге это был мой праздник, и мне тоже хотелось быть доброй. По этой же причине я сделала браслеты дружбы для всех приглашенных.

Увидев их, Рейчел рассмеялась.

— Ты сама их сделала?

Я кивнула, и она снова рассмеялась.

— Браслеты, конечно, чудо, но нам шестнадцать, а не десять. — Она положила ладонь на мое плечо и запихнула браслеты в карман, словно мусор. Я потратила очень много времени на изготовление подарков, поскольку не могла себе позволить купить их. Мне не удалось скрыть, как меня ранили ее слова, и она это заметила. — Извини, мне они нравятся, правда, мы потом их все наденем, но сначала надо купить спиртное, а для этого понадобится немного денег. Ты не могла бы украсть самую малость у своей мамы? — спросила она.

Рейчел поняла, что я в шоке от ее предложения, и вроде бы передумала. По дороге ко мне мы зашли к ней домой, и я увидела, как она распахнула двери огромного гардероба и стала в нем рыться. Она повернулась с торжествующим видом и потрясла желтым ведерком «Дети в беде», показывая его мне. В это ведерко она обычно собирала в школе пожертвования. Она перевернула его на кровати и стала считать выпавшие оттуда монеты.

— Сорок два фунта восемьдесят восемь пенсов, — сказала она.

— Но это же деньги на благотворительность.

— А ты — объект благотворительности, так в чем же проблема? Как ты думаешь, на что я покупаю тебе все эти маленькие подарочки?

Я промолчала. Меня слишком взволновало, что она считает допустимым воровать деньги у детей, которые нуждаются в них гораздо больше, чем мы.

— Пошли, — сказала она и взяла меня за руку.

Помню, что тогда мне впервые было неприятно держать ее за руку.

— Перестань дуться, когда ты хмуришься, ты дурнеешь, — прошептала она и поцеловала меня в щеку. — По дороге к тебе заглянем в супермаркет за выпивкой, немного выпьешь, и настроение улучшится.

Мы шли туда молча.

Я наблюдала за тем, как Рейчел кладет в корзину для покупок бутылки диетического напитка «сэвен-ап», текилы и дешевого белого вина. Мне было непонятно, как мы собираемся купить это, когда нам явно меньше положенных лет. Когда мы дошли до касс, у меня заболел живот. При одной мысли о том, что моя мать может нас обнаружить, мне физически стало плохо. Мне казалось, что я подвожу ее.

Но тут я заметила Хелен Вэнг. Ей уже исполнилось шестнадцать, и по субботам она работала в супермаркете. Она просканировала спиртное, не позвав менеджера, и Рейчел сразу же спрятала его в своей сумке. Никто не потребовал у нас удостоверение личности. Я была так рада, что мы все по-прежнему друзья, несмотря на инцидент с эссе.

— Что у тебя с лицом? — спросила я Хелен, заметив у нее под глазом что-то вроде синяка, плохо замазанного косметикой.

Она посмотрела на Рейчел, а потом снова на меня.

— Я поскользнулась.

Я видела достаточно синяков на матери, когда отец еще жил с нами, и знала, что Хелен врет. Но также я знала, что лучше не задавать больше вопросов. Я понимала, что Хелен не скажет мне правду — мама тоже обычно уверяла, что наткнулась на дверь, — и решила, что у нее есть тайный бойфренд, причем он нехороший человек.

— Увидимся позже. После работы приходи прямо к Анне, — сказала Рейчел Хелен и потащила меня к выходу.

Мать неохотно согласилась уйти вечером из дома, но она еще была там, когда мы объявились. Мне не надо было ей ничего говорить, она и так поняла, что я в ярости.

— Ухожу, ухожу, — сказала она, когда мы внесли на кухню сумки со спрятанным в них алкоголем. — Я приготовила тебе маленький сюрприз ко дню рождения и хотела показать его до своего ухода.

— Что это? — спросила я, боясь ответа и надеясь, что это не что-то детское, что поставит меня в неловкое положение перед Рейчел.

— Это в теплице, пойди посмотри, — сказала мама.

Я пошла в заднюю часть дома, волнуясь из-за того, что могу там найти, но тут увидела маленький серый меховой комочек, сидящий на любимом стуле моей матери.

— Это котенок! — завизжала Рейчел и бросилась вперед в гораздо большем восторге, чем я.

— У одной из дам, в доме которой я делаю уборку, самая красивая на свете кошка — русская голубая, — и когда я увидела последний приплод, просто не смогла устоять и принесла этого малыша домой, — сказала мама. — Пойди возьми его, он твой.

Я долгое время хотела кошку, но мама говорила, что мы не можем себе этого позволить. К тому же кошки в Блэкдауне имели обыкновение исчезать. Каждую неделю в витрине магазина или на фонарном столбе в разных частях города появлялось новое объявление о пропаже. Повсюду висели черно-белые фото пропавших любимцев с их описаниями, а иногда и обещаниями о вознаграждении. Моя мать опасалась, что я не переживу такого горя, но я все равно мечтала иметь питомца. Я осторожно взяла котенка, боясь сделать ему больно.

— Ты должна выбрать ему имя, — сказала мать.

— Кит Кэт, — прошептала я.

Я давно придумала, как назову кошку, если она у меня когда-нибудь появится.

Рейчел захихикала.

— Как шоколадка?

— По-моему, превосходно, — сказала мама. — Если хочешь, поиграй с ним немного сегодня вечером, но потом положи обратно в переноску в углу. Ветеринар сказал, что это поможет котенку освоиться в первые несколько ночей. А сейчас, девочки, я ухожу, чтобы вы смогли повеселиться. Я знаю, что вы будете пить спиртное…

— Мама!

Я почувствовала, как у меня запылали щеки.

— …и оставила вам в холодильнике кое-какую закуску. В буфете есть хрустящий картофель, так что угощайтесь и набивайте желудки. Веселитесь и заботьтесь друг о друге и о Кит Кэт, ладно?

— Будем, не волнуйтесь, — сказала Рейчел. — Вы такая классная, миссис Эндрюс. Вот бы мне такую маму.

Она улыбнулась моей матери своей мудрой улыбкой, благодаря которой все взрослые, казалось, ее обожали. Мать улыбнулась в ответ, а потом поцеловала меня на прощанье.

— Начинаем вечеринку! — объявила Рейчел, как только она ушла.

К тому времени она так часто ночевала у меня дома, что знала, где найти все, что ей нужно. Она тут же набросилась на коллекцию виниловых пластинок моей матери — Рейчел была без ума от музыки семидесятых, — аккуратно вынула пластинку «Карпентерс»[9] из конверта и завела ее. Ее любимой песней была «Дождливые дни и понедельники». Она подпевала, вернувшись на кухню, где достала из буфета два бокала. Я прижимала к себе котенка, и мы вдвоем с восхищением наблюдали за тем, как Рейчел нашла соль, взяла лимон из вазы с фруктами и вытащила острый нож из набора, стоявшего на кухонном столе.

Раньше я никогда не видела коктейль текила-бум и не слышала о нем, но он мне понравился. К приходу остальных гостей я уже изрядно набралась.

— Ты принесла угощение для вечеринки? — спросила Рейчел у Хелен, как только та переступила порог.

— А что это? — поинтересовалась я.

Рейчел улыбнулась.

— Приятный сюрприз.

Следующей пришла Зои. Когда я открыла дверь, она с несчастным видом бросила взгляд на мальчика постарше, стоявшего рядом с ней на пороге моего дома.

— Что это? — спросила она, глядя на котенка у меня на руках.

— Его зовут Кит Кэт, это подарок на день рождения от моей мамы.

— Ненавижу кошек, — сказала Зои и состроила гримасу.

— А я Джек, — произнес мальчик, почему-то с изумленным видом. — Мама хотела, чтобы я проводил Зои и проверил, все ли в порядке, после того, что случилось в прошлый раз.

Я не знала, что он имеет в виду. Прошло всего лишь несколько месяцев, как я стала учиться в этой школе и познакомилась со всеми ними.

Джек был всего лишь на несколько лет старше нас, но в нашем тогдашнем возрасте разница в пару лет казалась огромной. Он просунул голову в дверь, держа в руке ключи от машины. Я понятия не имела, что он ищет, и не знаю, что сыграло свою роль — небрежная прическа или дерзкая ухмылка, — но мне он сразу же понравился, да и не мне одной.

— Привет, Джек! Почему бы тебе не войти и не выпить? — предложила Рейчел, возникнув за моей спиной.

— Нет, спасибо, я за рулем.

— По одной? — настаивала она.

Помню, до чего мне не понравилось, как они смотрят друг на друга.

— Может быть, просто колу или что-то в этом роде, — сказал он, поддавшись ее обаянию.

Было странно видеть всех этих людей, набившихся в нашу маленькую кухню. Мать редко пускала кого-то в дом после ухода отца, и теперь казалось, что в доме полным-полно народу. Когда в дверь опять позвонили, все немного удивились, даже я. Я уже достаточно выпила и забыла, что решила пригласить еще одного человека.

Все гости подошли со мной к двери и были потрясены, увидев Кэтрин Келли, стоявшую за дверью.

— С днем рождения, Анна, — сказала она, не улыбнувшись.

Все просто онемели.

Затем Рейчел сделала шаг вперед и вручила свой бокал Кэтрин.

— Как приятно тебя видеть, Кэтрин. Выпей. Обещаю, здесь нет ничего мерзкого, а тебе надо догнать нас, — произнесла она, затаскивая девушку внутрь.

Я была так счастлива, что Рейчел проявила доброту. Кэтрин Келли была со странностями, но я все равно хотела пригласить ее на мою вечеринку. За неделю до этого с Кэтрин случилось нечто ужасное. В ее школьной парте нашли крысят. Все приписывали это хрустящему картофелю и шоколаду, которые она там хранила, но я никак не могла понять, как крысята забрались туда. Мне было жаль ее, по своей прежней школе я знала, что такое быть белой вороной, и никому не желала испытать это. Я считала, что могу помочь ей стать счастливой.

— Ну ладно, продолжайте в том же духе, а я пошел, — сказал Джек. — Мама велела тебе быть дома в двенадцать или около того, Зои. Если не хочешь, чтобы тебя снова наказали.

Зои закатила глаза. Она делала это так часто, что я забеспокоилась, что они могут не вернуться в исходное положение.

— Подожди! — Рейчел бросилась к своей сумке и вынула оттуда новый одноразовый фотоаппарат «Кодак». Он еще лежал в коробке, и она разорвала картонную упаковку и открыла ее. — Ты можешь снять нас всех вместе, пока не ушел?

— Конечно, — ответил Джек, протягивая руку.

Я увидела, как их пальцы соприкоснулись, когда она давала ему аппарат, и почувствовала острый приступ неосознанной ревности.

— Чуть было не забыла… — сказала Рейчел.

Она полезла в карман, а потом поставила всех нас в ряд на фоне обоев в цветочек в гостиной моей матери.

— …чудесная Анна сделала всем нам браслеты дружбы, и я хочу, чтобы мы их надели.

И мы надели браслеты, потому что люди всегда делали то, что велела им Рейчел.

Обнявшись, мы позировали на фоне стены, на нас были красно-белые браслеты, и мы выглядели как лучшие друзья. Даже Кэтрин Келли, которую Рейчел поставила в самый центр, улыбалась на фото, ее уродливые брекеты, спутанные курчавые белесые волосы и жуткая одежда были выставлены на обозрение всему миру.

Вчера я нашла это фото с перечеркнутым лицом Рейчел.

Он

Среда 23.00



Перехожу дорогу и понимаю, что повернул не туда. Я пьян. Слишком пьян, чтобы вести машину от дома Прийи, и поэтому решил идти пешком. Знаю, что не должен был целовать ее, но это был всего лишь пьяный поцелуй. Не надо превращать это в драму или раздувать масштабы произошедшего. Целуя Прийю, я думал об Анне, возможно, из-за привкуса виски у нее и у меня во рту. Я не сожалею об этом. Сожалеть буду утром, но пока собираюсь наслаждаться тем, что испытал благодаря сегодняшнему вечеру: я знаю, что красивая умная молодая женщина находит меня привлекательным.

И решил не задаваться вопросом почему.

Проведя время с человеком моложе меня, сегодня вечером я почувствовал себя не таким старым. Я слушал, как Прийя говорит о своем будущем, и понял, что мое собственное тоже может быть непредсказуемым. В молодости мы заблуждаемся и думаем, что можем выбирать в жизни сколько угодно дорог. Зрелость же внушает нам, что дорога только одна. Прийя откровенно рассказала о своем прошлом, и ее честность заразила меня. Она сказала, что ее мать умерла от рака в прошлом году и что она до сих пор горюет. Женщина растила ее одна, в обществе, где такого рода вещи вызывали кривотолки, и Прийя довольно открыто говорила о том, как сильно ей не хватало отца, когда она росла.

Наверное, поэтому я стал думать о своей дочери. По правде говоря, я думаю о ней все время. Я не говорю о Шарлотте только потому, что чувствую себя не в силах. Это была моя идея — пригласить Анну в ресторан в день ее рождения и побыть с ней вдвоем — может быть, поэтому я все еще считаю, что случившееся произошло по моей вине.

Несколько месяцев Анна почти не выходила из дома. До родов она соблюдала строгий постельный режим, а потом, когда мы привезли Шарлотту домой, превратилась в человека, которого я не узнавал. Это было неправильно, и она вела себя неправильно. Вся ее жизнь внезапно сосредоточилась только на нашей дочери, и никто не мог заставить ее понять, что это чересчур, что ей надо немного притормозить. Если я заводил речь о няне, становилось только хуже.

Я договорился с ее матерью, что один вечер она посидит с ребенком, всего лишь один вечер, ради бога, я хотел сделать как лучше. Им обеим. Но когда на следующее утро мы пришли за Шарлоттой, понял: что-то случилось, как только мать Анны открыла дверь. Она обещала не пить, когда будет присматривать за ребенком, но мы оба почувствовали, что от нее пахнет спиртным. Она не сказала ни слова, но выглядела так, будто плакала. Анна оттолкнула мать в сторону и бросилась в дом. Я отставал от нее всего лишь на несколько шагов. Переноска была на том же месте, где мы ее оставили, Шарлотта по-прежнему лежала в ней, и я помню облегчение, которое почувствовал, увидев ее. И только когда Анна подняла дочку, понял, что наша маленькая девочка мертва.

Безусловной любви не существует. Я на самом деле не виню мать Анны. Она стала пить, только когда обнаружила, что Шарлотта перестала дышать в середине ночи. Она впала в панику и по какой-то причине не вызвала скорую. Думаю, что, возможно, она уже знала, что ребенок мертв. Коронер подтвердил, что это была «смерть в колыбели» и это могло случиться в любое время и в любом месте. Но я обвинял себя. Анна тоже. Снова и снова, бросая мне невысказанные упреки сквозь непрерывные слезы.

Я любил нашу маленькую девочку так же сильно, как она, но создавалось впечатление, что только Анне позволено скорбеть. Сейчас, два года спустя, я словно все время балансирую на грани, как домино, которое вот-вот рухнет и повлечет самых близких вслед за собой. Долгое время после случившегося все, связанное с моей жизнью, казалось нереальным и не имеющим смысла. По этой причине я уехал из Лондона и вернулся сюда. В попытках создать своего рода семью из того, что у меня осталось: сестры и племянницы. И дать Анне пространство, в котором, по ее словам, она нуждалась.

Мы похоронили Шарлотту здесь, в Блэкдауне, — в то время Анна была не в состоянии принять решение, и его принял я — и, думаю, за это она меня тоже по-прежнему ненавидит.

От места, где живет Прийя, до моего конца города полчаса ходьбы по совершенно темным пешеходным тропинкам и пустынным проселочным дорогам, но другого выхода нет. В сельской местности такси не ездит. В это время ночи в Блэкдауне вообще нет никаких признаков жизни. Передо мной черная кошка, она перебегает дорогу и опровергает мою последнюю мысль. Это бы обеспокоило мою бывшую жену, но меня всей этой суеверной чепухой не проведешь. Кроме того, я уже получил свою долю невезения и даже сверх того.

На улице страшно холодно; если слишком долго стоять неподвижно в таком холоде, он начинает кусаться. И я засовываю руки как можно глубже в карманы и держу их там, а мог бы курить. Странно, но после того, как я провел вечер, общаясь с другим живым существом, а не пялясь в экран, мне сейчас даже не хочется курить.

Мы с Рейчел толком не разговаривали, мы просто вели вежливые беседы, сопровождаемые грубым сексом. Мне всегда казалось, что нам особо нечего сказать друг другу, по крайней мере, не было того, что каждый из нас хотел бы услышать. Я все время думаю о словах, написанных на ее ногтях: ДВУЛИЧНАЯ. До появления Шарлотты мы с Анной разговаривали, но потом словно забыли, как это делать. Сегодня вечером с Прийей я снова почувствовал себя настоящим человеком.

Решаю послать ей эсэмэс и ищу телефон в кармане.

Вместо него нахожу телефон Рейчел, в котором есть непрочитанное сообщение:

Сегодня вечером тебе надо было сразу идти домой, Джек.

Останавливаюсь и несколько секунд смотрю на эти слова. Затем разворачиваюсь на все триста шестьдесят градусов и вглядываюсь в темноту, стараясь увидеть, не преследуют ли меня. Кто-то явно шел за мной. Мне это не показалось. Но кто? И почему? Кладу телефон обратно в карман и прибавляю шаг.

Свернув на свою улицу, вижу, что мой дом полностью погружен во тьму. В этом нет ничего необычного — поздно, и я не рассчитываю, что моя маленькая сестренка ждет, когда я вернусь домой. Мы с ней не из тех братьев и сестер, которые проверяют друг друга. Наверное, Зои выпила пару бокалов дешевого вина и легла спать, точно так, как она делает почти каждый вечер.

Едва войдя в калитку, начинаю искать ключи, пытаясь найти их в темноте. Свет на крыльце включается, когда я уже на половине садовой дорожки, но хотя он проникает и в карман куртки, где должны лежать ключи, я вижу, что их там нет.

Мне ужасно не хочется будить весь дом, чтобы Зои меня впустила, — племянницу потом будет довольно трудно снова уложить, — но, поднявшись к входной двери, вижу, что в этом нет необходимости. Дверь уже открыта.

В жизни бывают такие моменты, когда замирает сердце, — ты знаешь, что сейчас случится что-то очень плохое, но ты опоздал, чтобы помешать этому. Это одновременно длится меньше секунды и больше всей жизни, ты застываешь в пространстве и во времени, не желая смотреть вперед, но зная, что слишком поздно оглядываться назад. Сейчас настал один из таких моментов. За всю свою жизнь я пережил только несколько подобных.

Я быстро трезвею.

Как полицейский, понимаю, что надо кому-то позвонить, чего я, однако, не делаю. В этом доме — то, что осталось от моей семьи, и я не могу ждать подкрепления. Быстро вхожу в дом и включаю свет во всех комнатах на нижнем этаже, но там никого нет. Остальные двери и окна, похоже, закрыты и заперты. Проверяю сигнализацию, но, наверное, ее выключили. Это можно сделать, только зная код.

Нет никаких признаков входа с применением силы или борьбы; наоборот, весь дом выглядит гораздо чище и аккуратнее, чем тогда, когда я уходил сегодня утром. Ползунки — эксперты по созданию беспорядка, но весь мусор и хаос, к которому я привык, ликвидированы, и все расставлено по местам. Все не так, как надо, — за долгие годы я научился доверять своей интуиции в отношении таких вещей.

И тут я вижу.

В наборе, который стоит на кухонном столе, не хватает одного небольшого ножа. Вспоминаю, что сегодня утром его там тоже не было, как и накануне вечером. Мои ключи от дома тоже здесь, хотя я уверен, что сегодня вечером они лежали в моем кармане до того, как я отправился в гости к Прийе. Может быть, я на самом деле оставил их здесь — из-за нехватки сна последние несколько дней прошли как в тумане. Потом замечаю фото. Оно похоже на то, что, по словам Анны, украли из ее машины, и я помню, что делал этот снимок двадцать лет назад.

Пять девочек стоят в ряд и улыбаются в камеру: Рейчел Хопкинс, Хелен Вэнг, Анна, Зои и странного вида девочка, которую я смутно узнаю, но не могу вспомнить ее имя. На их лицах — одинаковые улыбки, на их запястьях — одинаковые браслеты дружбы. Но это не все. Теперь лица трех из пяти девочек на фото перечеркнуты: Рейчел, Хелен и… Зои.

Откладываю фото — слишком поздно понимая, что вообще не должен был к нему притрагиваться, — и бегу по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Сначала добегаю до комнаты моей племянницы и врываюсь в дверь, чтобы убедиться, что Оливия жива и невредима, и, свернувшись калачиком, спит в своей кроватке. Ее подушка, а также все остальное в комнате, покрыты тканью с изображением единорогов. У нее такой спокойный вид, что на секунду мне кажется, что, может быть, все в порядке. Но потом я понимаю, что она должна была проснуться от шума, который я только что произвел. Оливия дышит, но она в бессознательном состоянии.

Я спешу по коридору в комнату сестры, но там пусто. Двери всех спален открыты, и вскоре я обнаруживаю, что нигде никого нет. Дверь ванной закрыта. Когда я пытаюсь повернуть ручку, она не открывается.

Мы много лет не запирали эту дверь из-за одного случая, произошедшего в нашем детстве, и я не знаю, где может лежать ключ. Даже не помню, видел ли я его вообще. В нашем доме всегда существовало правило: если дверь закрыта, ты не входишь внутрь. Я осторожно стучу и шепчу имя сестры:

— Зои?

В доме так тихо, что все, что я говорю и делаю, кажется громким.

Пытаюсь заглянуть в замочную скважину, но ничего не вижу, кроме темноты.

— Зои?

На этот раз произношу ее имя немного громче, а потом начинаю бить кулаком по деревянным панелям. Когда я по-прежнему ничего не слышу, кроме молчания, отхожу на шаг назад и ударяю дверь ногой. Она распахивается, а дверные петли кричат, словно от боли. И тут я вижу ее.

Моя сестра лежит в ванне.

Один глаз у нее открыт и словно рассматривает какую-то надпись на стене, другой зашит, а на веке болтается игла с толстой черной ниткой.

В воде красного цвета видны изрезанные запястья сестры.

Мне становится плохо — я уже знаю, что это должно означать: смотреть вполглаза.

Уверен, что нормальная реакция — броситься к ванне и вытащить Зои, но я не могу пошевелиться. Голова сестры так наклонена в сторону, что это вызывает у меня тревогу, волосы одного цвета с совершенно кровавой водой, и мне не надо проверять пульс, чтобы понять, что она мертва. Рот у Зои открыт, и я с порога вижу браслет дружбы, обмотанный вокруг ее языка.

Я стою в холле, словно мои ноги не в состоянии переступить порог, и чувствую, как к горлу подступает желчь, которую я проглатываю. Надо позвонить в полицию, но я этого не делаю. Пытаюсь вспомнить, кого из друзей могу позвать на помощь — мне кажется, что сейчас нужно именно это, — но затем вспоминаю, что их у меня не осталось. Никто не хочет дружить с парой, чей ребенок умер.

Я сам удивлен, что звоню Прийе.

В состоянии пьяного шока моя коллега представляется самым близким человеком, которому есть до меня дело. Я не знаю, что несу, когда она отвечает на мой звонок, но, наверное, что-то вразумительное, поскольку она говорит, что выезжает. Похоже, умирая, моя сестра написала на кафельной стене имя, используя палец как ручку, а свою собственную кровь как чернила. Но Прийе об этом не говорю — не могу произнести это вслух.

Сползаю на пол в холле. Пока я жду, время превращается в болезненное затишье, прерываемое только капающим краном. Кран капает уже несколько лет, но до сегодняшнего дня меня это никогда не беспокоило. Наблюдаю за тем, как мелкая рябь расходится по красной воде, и невольно перевожу взгляд на глаза Зои. Когда я больше не в силах видеть ее обезображенное лицо, смотрю на имя, которое сестра кровью написала над ванной:

ЭНДРЮС.

Она

Среда 23.30



— Анна Эндрюс, Новости на «Би-би-си», Блэкдаун.