Впрочем — когда бы они могли это сделать? События развивались столь стремительно, что тщательно поразмыслить о деле минуты не было.

Но сейчас!.. Римма потянулась к телефону. Надо срочно сообщить Пашке.

Начальник и возлюбленный ответил сразу же. Голос его звучал благодушно, довольно. Фоном слышались шум ресторана и женский переливчатый голосок. И у Риммы непроизвольно вырвалось:

— Ты где это?

Паша

Вот по какой причине еще у меня с Риммой Анатольевной не складывается — вечно она стремится лезть в мою жизнь и все контролировать. Стоит только дать повод — всего-то переночевать с нею одну несчастную ночку! — а она уже ведет себя словно заправская жена, которой до всего есть дело: где был, с кем был, о чем разговаривали. И это — в момент, когда у нас еще браком не пахнет и никакой печати в паспорте не стоит! А если дать захомутать себя — представляю, что опять начнется! Как говорится, ни вздохнуть, ни пукнуть. Подумать только — полтора часа, как с Римкой расстались, а она уже звонит-проверяет!

— Да, я ужинаю в ресторане, — максимально холодно ответствовал я. Пусть соблюдает субординацию. То, что мы снова переспали, еще не дает ей права.

— Молодец, — усмехнулась Римка. — А я тружусь, связи наших фигурантов проверяю.

— Ты моя пчелка.

— Короче, я установила одно совпадение. Порецкий, как ты помнишь, лечился у психиатрички Бобылевой. А работает она в частной клинике «Лечсанупр».

— «Лечсанупр»? Что за странное название?

— Сразу видно, что ты, Синичкин, больной без большого стажа. «Лечсанупром», начиная с двадцать восьмого года прошлого века, называли элитное медицинское управление, в котором советские вожди лечились. Потом его в Четвертое управление Минздрава переименовали. То есть в нейминге такой отсыл, что у них медицина самого высокого класса.

— Я понимаю, дорогая, ты на мой возраст намекаешь — но тридцатые годы двадцатого века я все-таки не застал… Так что «Лечсанупр» и Бобылева?

— В той же самой клинике «Лечсанупре» трудилась и медсестра Мачникова!

— Вот как?! Так, может, они, Мачникова и горняк, там и познакомились?

— Немного не сходится. Порецкий лечился два года назад летом, а к прошлой зиме бывать там перестал. А Мачникова начала там работать шесть лет назад, а три года тому — уволилась.

— Значит, не совпадает.

— Но одна общая фигура их связывает — психиатриня Бобылева. И Порецкий, и Мачникова с ней были знакомы. Ладно, развлекайся. Я буду дальше фигурантов наших пробивать.

Я положил трубку. Моя сотрапезница даже, казалось, не заметила моего разговора — сидела, погруженная в собственные переживания. Потом со страстью проговорила:

— Я прошу вас, Павел: доведите мое дело до логического конца. Я верю вам, что мой отец пал жертвой, но он не может быть убийцей! Во всяком случае — обдуманным и хладнокровным убийцей. Он мог что-то несуразное совершить в состоянии аффекта. И если даже вы точно установите, что он кого-то преднамеренно лишил жизни, это означает лишь, что его запугали или чем-то опоили. Или заставили, загипнотизировали!.. Мой отец — честный, чистый человек! И я хочу, чтоб вы нашли, определили, вычислили кукловода! Того, кто за всем этим стоит! Продолжайте свою работу — на тех же условиях. Столько, сколько надо! Я буду финансировать ваши поиски, чтобы расставить все точки над i.

— Слушаю и повинуюсь.

— Мне кажется, ирония здесь неуместна.

— Извините. Да, я продолжу работать над делом.

Девушке принесли чай, а она, не глядя на официанта, выхватила из сумочки айфон последней модели и тихо скомандовала:

— Давай подъезжай.

Спустя буквально три минуты к тротуару подкатил «Мерседес». Девушка встала, отодвинула недопитый чай и царственно бросила мне:

— Сегодняшний ужин можете включить мне в счет.

Из-за руля вышел поклонник Полины — гривастый Гена Колыванов, похожий на актера, — я узнал его по фотографиям. Он распахнул перед девушкой переднюю пассажирскую дверцу. Она величественно села. На всякий случай я запомнил номер «мерса».

У пробегавшего мимо официанта я попросил счет.





Стемнело — ровно до той степени серости, которая бывает в Москве в июле. Впрочем, столица никогда не спит — и от помпезных арок со светодиодами, расставленных на бульваре, было светло, как днем.

Я присел на лавочку и решил, что сейчас самое удобное время (и место), чтобы позвонить давнему моему дружку Сане. Некогда мы с ним, можно сказать, за одной партой сидели — в Школе милиции. Много воды с тех пор утекло. И Саня сделал впечатляющую карьеру: сперва в милиции, затем в полиции, а теперь вот в Расследовательском комитете.

Мне же всегда было тошно жить по уставу и подлизывать начальству — вот я и ушел во времена оные в народное хозяйство. Саня сумел как-то приспособиться. У него всегда были развиты чуйка на выгодные места и социальная мимикрия. Вот и дослужился до чинов известных — стал полковником. И временами мне в моих изысканиях помогает. А я — ему.

У меня в памяти телефона имелся совершенно секретный номер, на который Санька всегда отвечает. Вот и сейчас: он сразу взял трубку. И голос Сани звучал как всегда, когда он говорил со мной в последние времена: сыто, устало, снисходительно. Чувствовалось, что он пребывает под соснами, на даче и совсем недавно вкусил обильный ужин, наверняка с коньячком.

— А, Синичкин. Тебя еще не грохнули.

— А тебя еще не посадили.

После столь доброго обмена приветствиями мой друг-полковник буркнул:

— Чего звонишь?

— Хочу поспособствовать тебе, Санек, в раскрытии трех преступлений по статье сто пятой. Причем получается, что сто пятой, части второй, пункт «а»: двух и более лиц. — Я намеренно избегал в телефонном разговоре слова «убийство»: кто знает, на какие стоп-слова настроена нынешняя система прослушки. Нам обоим совершенно не нужно было, чтобы разговор записали, кто бы то ни было. Мне-то еще ладно, но вот Санька — должностное лицо, офицер, командир. Совсем ему не нужно расследование коррупции в славных рядах. Да и мне проходящих по бульвару воскресных граждан не хотелось травмировать. Сто пятая же статья, согласно современному Уголовному кодексу, известна всякому мыслящему человеку. И означает она именно «убийство». При том, что часть вторая «а» детализирует: «убийство двух и более лиц». И я продолжил: — Одно из происшествий, о которых я толкую, — то самое, последнее, резонансное. Что вчера на телешоу случилось. А два других — тоже с ним тесно связаны. Только я еще не до конца понял, в каком они родстве. Но с твоей помощью рассчитываю понять.

В трубке установилась благодатная тишина. Значит, я своего старого дружбана сумел заинтересовать. И я продолжил:

— И мне, для успеха в поиске, требуется следующая информация: нераскрытые висяки по той самой, выше упомянутой мною статье, случившиеся в Москве и Московской области чуть более месяца назад, в период примерно с десятого мая по пятое июня. — Я мысленно отмотал одну-две-три недели ранее убийства Порецкого: как раз в те времена, когда, согласно Полине Порецкой, ее отец, судя по телефонным переговорам, взял неожиданный отпуск и стал странно себя вести.

Саня привык, что я к нему с пустяками и разной туфтой не обращаюсь. Да ведь я ему и впрямь пару раз с раскрытиями помогал[20]. Поэтому выслушал он меня заинтересованно, серьезно. Уточнил:

— Значит, тебя интересуют дела по сто пятой, что сейчас в работе? Примерно месячной-двухмесячной давности?

— Да, но не раскрытые. Как пишет пресса, таинственные. Смело отметай те, где душегубец очевиден. И те, где пострадавший — какой-нибудь, извини за не политкорректность, гастарбайтер или бомж вонючий. Нужно что-то, не побоюсь этого слова, элитарное. И реально загадочное, где фигурант неочевиден и над чем сыскари до сих пор голову ломают.

— Для чего тебе?

— Понимаешь, Саня, честно скажу: имеется товарищ, который, возможно, нехорошее совершил — и, скорее всего, как раз деяние, что карается статьей сто пятой. И в указанные мной сроки, не позднее седьмого июня текущего года.

— А почему не позднее?

— А потому что его самого в тот день (точнее, в ночь с седьмого на восьмое) отправили к праотцам.

— То есть ты хочешь найти нераскрытую мокруху, да и повесить ее на почившего в бозе? Ловко.

— Я хочу в деле все точки над «ё» поставить. И заверяю, что, когда поставлю, ты узнаешь подноготную и все детали первым. И сможешь лично повязать организатора и вдохновителя всех душегубств. А потом — доложить по своим инстанциям. Мне лишней славы не надо. Я предпочитаю, как ты знаешь, быть в тени.

— Ладно, Синичкин, понял тебя. Сделаю.

— Только очень прошу тебя, Саня: поскорее.

— Как смогу.

И я поплелся к метро. Завтра — рабочий день. А по результатам уик-энда у меня в активе имелись секс с любимой девушкой и непростой бизнес-ужин с клиенткой. А также два убийства с последующими активными мероприятиями, которые завершились задержанием преступника и его признанием.

Насыщенно! После подобных событий хорошо уйти в отпуск и поваляться недельку где-нибудь на карибском пляже. Но пока что никакого отпуска мне не светило. Светило продолжение расследования.





Что мне нравится в моем друге, полковнике Перепелкине: он, когда не может, сразу и честно говорит: извини, не в силах. Но если обещает чего — всегда исполняет. Причем быстро и точно.

Вот и в этот раз. Я даже не ожидал подобной спешности. Видимо, Саня все правильно рассчитал. И поверил, что я смогу ему помочь с раскрытием дела, от которого, как я чувствовал, на ушах весь столичный главк сейчас стоит: убийство на шоу «Три шага до миллиона». Впрочем, я и в самом деле собирался сдать ему душегуба — режиссера Тучкова. Но не раньше, чем получу от полковника искомые сведения. И сам разберусь, наконец, в нашем деле.

Наутро в офисе, на родной аллее Первой Маевки, не надеясь на Римку, я принялся устанавливать возможные связи между тремя убитыми и одним режиссером. Но довольно скоро блямкнул звоночек свежей почты. Письмо прилетело с совершенно незнакомого, левого адреса, однако в теме значилось: «Стая пернатых». Пернатыми еще в армии, в учебке, а потом и в Школе милиции дразнили нас с Санькой. Еще бы, два другана с несерьезными, птичьими фамилиями: Синичкин да Перепелкин. Сначала мы обижались, даже дрались. А потом смирились. Ладно, пусть «пернатые». Главное, не петухи и не красноперые. Вот и сейчас: явно на полковника ностальгия накатила, старую кликуху вспомнил. К письму были прицеплены три файла. Я их быстренько скачал.

Самый первый представлял собой протокол осмотра места происшествия, датированный нынешним июнем, точнее, вторым числом — дата, как я просил, до седьмого. Начинался он, как и все подобные документы, эпически: «Следователь следственного отдела Расследовательского комитета при прокуратуре РФ по г. Москве юрист 1-го класса такой-то, получив сообщение от дежурного Северного РОВД г. Москвы об обнаружении трупа, в 05 час. 30 мин. прибыл на участок местности, расположенный между домами 35 и 31 по Жостовскому проезду…» Дальше я проглядел файл по диагонали и уяснил следующее: в кустах у глухого торца дома номер тридцать пять по Жостовскому проезду примерно в три тридцать утра случайный прохожий обнаружил труп неизвестного. Он немедленно вызвал полицию. Та, в свою очередь, дернула следователя Расследовательского комитета такого-то — тот и составил настоящий протокол осмотра места происшествия. Все честь по чести, с участием двух понятых и судмедэксперта. Из документов, найденных при трупе (водительское удостоверение, свидетельство о регистрации транспортного средства, пропуск), явствовало, что принадлежат они Успенскому Григорию, который служил начальником отдела маркетинговых коммуникаций в международной компании «Геншер энд Трапезунд». Ни денег, ни кредитных карт в портмоне трупа не обнаружено, а сам кошелек валялся в кустах, в раскрытом состоянии, на расстоянии трех метров от покойника. (Вот и гадай теперь, подумал я, то ли ограбление, то ли свидетель, нашедший убиенного, согрешил мародерством.) «Трупу на вид около тридцати пяти лет, — бегло читал я, — телосложение нормальное, жировая прослойка средняя… Электронным термометром измерена температура в ткани печени, она составила столько-то градусов, при температуре окружающей среды такой-то. Спустя 15 минут произведено повторное измерение, температура составила… при температуре воздуха…» Ага, смекнул я, это для того, чтобы точно установить момент смерти. А вот и самое главное: «На горле и шее трупа обнаружена четко заметная странгуляционная борозда толщиной от трех до пяти миллиметров. Борозда равномерная, горизонтальная, расположена по всему диаметру шеи, следов узла не обнаружено». Горизонтальность странгуляционной борозды, это я хорошо помнил из спецкурса судебной медицины, означает не повешение, а удушение — совершенное чьей-то зловредной рукой. А вот еще: «На затылке трупа обнаружен кровоподтек… Рот полуоткрыт, язык слегка, на три-четыре миллиметра, выступает изо рта наружу». Значит, на гражданина Успенского Григория, скорее всего, напали сзади и задушили удавкой. Но ведь от асфиксии смерть небыстрая, тут, конечно, многое от силы нападавшего зависит — однако все равно, даже при самом благоприятном для убийцы раскладе, минуты три проходит. И убиенный должен биться, сопротивляться — неужели никаких следов на нападавшем не оставил? Подобная мысль пришла в голову и следователю, потому что в протоколе говорилось: «Видимых следов постороннего эпидермиса под ногтями трупа не обнаружено, однако соскобы из-под ногтей отправлены на дальнейшее исследование». А вот, кстати, причина, почему убитый особо не сопротивлялся: «От убитого исходит сильный запах этилового алкоголя». Итак, поздно ночью товарищ возвращался домой, тут-то в глухом углу Жостовского переулка его и подстерегали — с удавкой. И вот кто он был, этот убийца? Случайный грабитель? Или звено в моей цепи — тот, кто специально подстерегал заранее намеченную жертву? Может, посещал задушенный товарищ Успенский тот самый клуб? Имел какие-то дела с Порецким? А с другими убитыми — Мачниковой и Бурагиным? И с пока еще живым режиссером Тучковым? И с тем, кто представился последнему как Клибанов?

В надежде, что картина как-то прояснится, я открыл второй файл, присланный мне Перепелкиным. Однако в нем речь шла об осмотре совсем иного места происшествия — тоже с трупом, но — другим. На сей раз — в Щелковском районе Московской области, на краю заповедника Лосиный остров.

Еще уповая на прояснение ситуации, я раскрыл третий материал. И — увы, увы! — картина ясней не стала, потому как речь в документе шла о третьем по счету, совсем новом убитом — теперь в квартире на улице Молдагуловой.

Значит, понял я, Перепелкин формально-то, конечно, выполнил мою просьбу, однако дал мне лишь самые крохи. Три разнообразных, разномастных (и нераскрытых, надо думать) дела. И в каждом из них — только самое-самое начало: протокол осмотра места происшествия. Все остальное он предоставлял мне раскапывать самому. Вот жулик!

Впрочем, он бы мог и вовсе ни о чем меня не информировать — вот и крутился бы я! Сейчас ведь, в эпоху наступившей Благословенной Стабилизации, о кровавых преступлениях средства массовой информации, чтобы не будировать народ, стараются не извещать.

Значит, мне предстояло выходить на следователей, ведущих каждое дело, склонять их к сотрудничеству. Да и с родными-близкими убиенных необходимо поговорить: вдруг в разговорах с ними мелькнет Клибанов, клуб самоубийц или хотя бы фамилии Порецкого, Мачниковой, Бурагина.

Одному явно не справиться. Надо подключать Римку. Хватит ей прохлаждаться. Решено: я возьму пока первое дело (задушенный на Жостовском проезде), а ей поручу второе (убитая на опушке леса). А с третьим — в рабочем порядке разберемся. Перед звонком помощнице я решил так же быстро ознакомиться с протоколом осмотра места происшествия номер два, который собирался ей переслать.

Убитая — женщина, на вид тридцати лет, одетая в спортивную одежду, беговые кроссовки, без документов. Обнаружена на опушке Лосиного острова, на окраине поселка Листвянка (Щелковский район Подмосковья), на расстоянии примерно ста метров от дома сорок семь по улице Светлая. Два ножевых ранения, под телом — лужа крови. Следы от волочения трупа на расстояние около пятнадцати метров от тропы, в сторону лесопосадок. Тело обнаружено в 16.30 шестнадцатого мая гражданином Васильковым, прогуливавшимся с собакой. Документов или телефона при трупе не обнаружено. Опросом жителей близлежащих домов установлено, что это жительница поселка Листвянка Кристина Карагозина, временно не работающая, жена некоего Карагозина, занятого бизнесом. Вызванный с места работы вышеупомянутый гражданин опознал свою жену.

Что ж! Убиенная по возрасту и статусу соответствует моей Римке — за тридцать, из хорошей семьи. Значит, помощнице моей и карты в руки. Пусть разбирается.

И я перекинул файл по электронной почте Римме Анатольевне, а сам сразу позвонил ей. Голос у девушки оказался довольный и расслабленный.

— Спишь? — осведомился я.

— Нет, а что?

— Есть для тебя задание. Срочное и важное. Файл я тебе послал. — А потом рассказал ей, в кратких словах, что требуется: выяснить, какими нитями девушка, убиенная на окраине леса, может быть связана с нашими убийствами и фигурантами — главным образом, с самым первым, гражданином Порецким.

Римма

Ладно, обещал Синичкин отпустить ее на понедельник — она воспользуется его любезным предложением. Поедет по магазинам. Может, удастся вклиниться в полную запись в любимом салоне «Ренуар», освежить причесочку, маникюрчик.

Но, пробудившись в понедельник — ради справедливости, когда стрелки будильника перевалили за десять, — и распахнув плотные гардины, она увидела обложную облачность и накрапывающий дождь. В такую погоду даже из-под одеяла вылезать не хотелось.

Что ж! Раз сама природа против нее, она переменит планы. Доведет до конца свое расследование, первый шаг в котором она сделала вчера, — и вечером доложит его результаты Синичкину. И с чистой совестью возьмет отгул на завтра.

Хорошо она вчера заметила первую связь, а именно: Порецкий — психиатриня Бобылева — медсестра Мачникова. И все три контакта — вокруг клиники «Лечсанупр». Было бы прекрасно, если б Римминых хакерских талантов хватило, чтобы взломать базу данных медучреждения. И установить, что ту самую частную больницу посещали также убитый позавчера предприниматель-певец Бурагин и его убийца, режиссер Тучков. Но, во-первых, проникнуть в сеть через существующие уязвимости у нее способностей не хватит. А во-вторых, в базе, скорее всего, данные хранятся в зашифрованном виде — во всяком случае, по закону именно так положено: пациент номер один, диагноз номер семьдесят пять, выдан больничный по страховому полису номер сто двадцать пять.

Значит, придется действовать методами социальной инженерии. Как учил Синичкина (а значит, и ее) великий Валерий Петрович Ходасевич, бывший разведчик: самое слабое звено в любой системе — человек.

Вот и она недолго думая нашла в Сети телефонный номер регистратуры медклиники «Лечсанупр» и набрала его. А когда ей ответили, протараторила:

— Меня мой начальник, Тучков Иван Петрович, попросил отменить свою запись на сегодня. — Она справедливо рассудила, что в новостях девчонки из регистратуры могли слышать, что Бурагина в субботу убили. Поэтому Римма решила пойти с конца, назвать фамилию-имя-отчество именно режиссера.

— К кому он записывался?

Изображая старательную секретутку, Римма ответила:

— Тучков записывался к Бобылевой, — назвала она фамилию психиатрички.

— Какой год рождения?

Права режиссера девушка видела, год рождения помнила твердо, поэтому без промедления выдала:

— Тысяча девятьсот семьдесят четвертый.

— Но Тучков к Бобылевой на сегодня не записан.

— Хм. Может, он перепутал? А на завтра, на шестнадцатое, на вторник?

— Сейчас посмотрю… Нет, тоже нет.

— Да? Видимо, какая-то ошибка. Я спрошу у Ивана Петровича еще раз и вам перезвоню.

Римма положила трубку. Главное она установила: в базах данных клиники «Лечсанупр» режиссер числился. То есть он тоже связан с клиникой, как и чиновник-энергетик Порецкий, и его убийца медсестра Ольга. Оставалось выяснить, был ли тамошним пациентом убитый в субботу на телешоу Бурагин.

Но тут ей позвонил Синичкин. Голос его звучал сухо, официально, ни дать ни взять натуральный начальник, блин, в натуре! Не спросив даже из вежливости, как дела, велел немедленно все бросать и браться теперь за расследование убийства девушки на опушке Лосиного острова, происшедшее два месяца назад.

— В идеале, — сказал, — прямо туда выезжай и на месте определяйся. Файл с протоколом осмотра места происшествия высылаю, а больше данных никаких у меня нет.

— По поводу чего мы тем убийством интересуемся? — осторожно осведомилась Римма.

— По поводу все того же: определяем, с чего началась преступная цепь из убийств.

— То есть мы допускаем, что гражданин Порецкий кого-то убил, и теперь разыскиваем: а кого конкретно он порешил?

— Именно.

И Синичкин, невежа, отключился. Ни «до свидания», ни пожелания удачи.





В Листвянку[21], стародачный поселок близ Москвы, Римма решила отправиться на общественном транспорте. На машине ехать пришлось бы через весь город: она квартировала на юге Садового, а Листвянка значилась по Ярославскому направлению — а время неумолимо ползло к вечеру, когда трафик начинает устремляться к окраинам. К тому же прямо в Листвянку ходили электрички. Римма посмотрела в расписании, когда идет скоростная, с кондиционером, и прикинула, что не спеша успеет собраться, накраситься и доехать по Кольцевой до трех вокзалов. А бюджет расследования выдержит как девяносто два рубля (стоимость обычного билета), так и сто семьдесят пять — ускоренного.

Девушкой постепенно овладевал азарт сыска. Непонятно, как Синичкину удавалось всякий раз увлечь ее делом. Вот и сейчас она гордилась, что поймала в свои сети, а потом расколола, на пару с Пашей, режиссера Тучкова, и одновременно предчувствовала, что разгадка близка и развязка наступит скоро.

Электричка оставила Москву позади. Замелькали ближние пригороды: Мытищи, Подлипки, Болшево. Пейзаж — новостройки и столпотворения на перекрестках — был неотличим от столичного. Наконец, пролетела за окнами березовая рощица, и поезд затормозил на дачной платформе. Рабочий люд, улизнувший пораньше из офисов, высыпал на перрон. На площади народ уже поджидали маршрутки и автобусы разных направлений. Но Римма, белая косточка, отправилась к стоянке такси. Там коротала время пара извозчиков, покуривая и посмеиваясь.

— Кто со мной поедет здесь, по поселку? — осведомилась она.

— Вахтанг, твой черед.

Чернявый Вахтанг окинул взглядом Римму, всю, с ног до головы, и притушил в глазах заинтересованный огонек. «Как бы не начал джигит клеиться», — с досадой подумала девушка. Однако грузин оказался слишком важен и самонадеян для банальных приставаний. Не сказав ни слова и не сделав ни единого жеста, даже глаз больше на девушку не скосив, он занял водительское место в неновой «Киа». Не нарушая молчания, Римма уселась рядом.

— Куда едем? — наконец расщедрился Вахтанг на реплику.

— У вас тут два месяца назад девушку убили. Кристину Карагозину. Знаете где?

— Ты — журналистка, что ли? — скосился на нее водила.

— Детектив я. Частный. Кстати, квитанцию за свои услуги сможете выписать, чтобы мне перед клиентом отчитываться?

Не роняя своего достоинства, Вахтанг скупо кивнул и завел движок.

— Подождете меня там, на месте? И вообще — потом по поселку повозите?

Снова царственный кивок.

Римма вытащила из сумки телефон и набрала Пашку — пусть солнечный день и до темноты еще далеко, но береженого бог бережет. Бросила в трубку:

— Паша, я приехала в Листвянку, еду на место происшествия в частном такси — белое «Киа», госномер ***.

Вахтанг только покосился на нее, но никак не прокомментировал то, как она его на всякий случай закладывает.

А девушка, чтобы водитель не обижался за недоверие, пояснила:

— Мой начальник, Павел Сергеич, большой крохобор. Требует, чтоб я за каждый чих отчитывалась.

За окном замелькали разнокалиберные дачные дома, на многих — растяжки или плакаты «Продается».

— Что у вас тут по поводу убийства говорят? — осведомилась Римма.

— Гастарбайтеры, говорят, взбесились. Молдаване, может. Или таджики, или киргизы.

— А вы-то сами откуда? Из Грузии?

Полный достоинства кивок.

— Никогда в Грузии не была, — немного заискивающе проговорила частный детектив.

— Значит, вы и не жили, — с полной убежденностью резюмировал Вахтанг.

Римма рассмеялась.

— А зачем мне в Грузию ехать? — поддразнивая, вопросила девушка. — Вино пить? Так для этого Франция есть. И, ммм, Италия, — мечтательно протянула она.

— Грузины итальянским вином ноги моют, — сделав скупой жест, вынес вердикт джигит. Девушка расхохоталась. Важный Вахтанг ей нравился.

Они свернули с основной трассы на улицу, что тянулась мимо разнокалиберных дачных домиков — от полузаброшенных избушек до гордых каменных палат. Разномастным оказалось и дорожное покрытие: то асфальт со множеством лежачих полицейских, то щебенка, то ямищи в полколеса.

Чистый дачный воздух врывался в полураскрытые окна, пьянил кровь.

Наконец Вахтанг остановил свою «Киа» у опушки леса. Дальше проезда не было: железные ворота на замке, в них — распахнутая калитка, а за нею вьется тропинка.

— Вон там ее убили, — пояснил водитель. — Пятьдесят метров отсюда, если по тропе. Смотреть будешь?

— Подождете? Я схожу гляну.

— Говорят, на тропе убили, а потом вглубь лесопосадки тело оттащили. Налево, там даже кровавый след на земле был, — расщедрился на пояснения гордый грузин.

Римма прошлась по тропинке в указанном направлении.

Протокол, который переслал ей Синичкин, она еще дома скопировала в свой телефон.

Его указания совпадали с направлением, заданным Вахтангом: «по прямой, продолжающей улицу Светлая».

Никого не было на опушке, лишь галдели предвечерне птицы — но уже не суматошно, как поют во время весеннего гона, а хлопотливо, озабоченно: они успели стать родителями, главами семейств. В вышине величественно покачивались сосны. От безлюдья и пустынного леса холодок забрался под кофточку. Подумалось: «Что я здесь делаю? Снова бросилась в неизвестность, причем по первому Пашкиному зову. Зачем?!»

Похоже, вот оно, место убийства. Дожди уже смыли всю кровь, но показалось отчего-то, что именно тут поджидал душегуб свою жертву: как раз тропинка делает резкий поворот, и за кустом очень удачно можно спрятаться. Во всяком случае, сама Римма место для засады выбрала бы именно здесь. Кто же был тем убийцей? Маньяк? Случайный грабитель-гастарбайтер (как утверждает Вахтанг)? Или тот, кого они ищут? И смерть Карагозиной стала первым звеном в цепи? И, значит, ее убил Игорь Николаевич Порецкий?

Версия все равно представлялась фантастической. Зябко передернув плечами, девушка поспешила назад к машине.

От дома, самого ближнего к лесу, место преступления не просматривалось. Но ворота, преграждавшие путь к опушке, и калитка видны были, верно, из его окон хорошо.

— Подождите меня еще пару минут, — бросила Римма Вахтангу и позвонила в домофон у забора, ограждавшего гигантский трехэтажный сруб из оцилиндрованных бревен. И дом, и частокол напомнили девушке сказку про Машеньку и медведей с иллюстрациями Васнецова.

— Кто та-ам? — пропел из домофона радушный женский голос.

— Я частный детектив, меня зовут Римма, и я расследую убийство, которое тут, недалеко, рядом с вами, случилось.

— Заходи-ите, — снова пропел после паузы женский голос, и щелкнула, отворяясь, калитка.

Дама встретила ее на полпути к дому — явно пенсионного возраста, личико словно печеное яблоко — однако в открытом сарафане и с кокетливой шляпкой. Следом прибежал большой коричневый пес, стал обнюхивать девушку.

— Вы его не бо-ойтесь, — пропела женщина, — он до-обрый и не укусит.

— У вас тут убийство — неподалеку, в лесу — произошло шестнадцатого мая.

— Да-а, и меня полиция опрашивала.

— А вы что-то необычное в тот день — или раньше — видели? Какого-то здесь нового человека? Или машину?

— Да тут к нам часто в лес посторонние приезжают, машины броса-ают. Летом особенно.

Римма открыла на телефоне фотографию первого убитого, Игоря Николаевича Порецкого. Конечно, подобным образом опознавать было совсем не по правилам, но у них с Пашей и расследование шло частное, то есть неофициальное и неправильное.

— Этого гражданина здесь видели?

Дама вытащила из кармана сарафана очки, водрузила на нос.

— Не знаю… Вроде нет… Да ведь и времени сколько прошло!

— А может быть, машину эту? — Помощница Синичкина продемонстрировала пожилой женщине фотку «Форда», принадлежавшего все тому же Порецкому.

— Возможно, и видела где-то… А когда и где — разве упомнишь!

Римма поблагодарила и несолоно хлебавши покинула гостеприимную хозяйку.

В двух близлежащих особняках повезло еще меньше — там просто не открыли, на звонки домофона не откликнулись. Одна радость — Вахтанг ждал, покуривал, стоя рядом со своей «Киа».

— Поедем по другому адресу, — вздохнула Римма. Сверилась с протоколом, скопированным в телефон, и проговорила: — Улица Тенистая, два.

— Со вдовцом хотите пообщаться?

— А вы как догадались? — Адрес местожительства покойной частная сыщица почерпнула из протокола осмотра места происшествия — а откуда ведал его Вахтанг?

— У меня здесь, в поселке, разные связи имеются, — с туманной важностью ответствовал водитель.

Через десять минут он остановил у примечательного особняка. Из-за трехметрового забора выглядывала макушка замка — точь-в-точь уменьшенная копия аббатства Даунтон. Впрочем, судя по краснокирпичным стенам, дом этот строили, когда для сериала еще даже сценарий не написали, — в девяностые годы прошлого века, период первоначального накопления российских капиталов.

Римма снова попросила Вахтанга подождать и нажала кнопку домофона.

Солнце уже сваливалось за кроны сосен, закат алел. Время близилось к девяти, и имелся шанс, что вдовец Карагозин вернулся после рабочего дня домой.

И да, в домофоне ответил мужской голос.

Римма улыбнулась видеокамере и представилась, как обычно: такая-то, частный детектив, расследую убийство.

Мужик ответил крайне сухо:

— Я не обращался ни к какому частному детективу.

— Понимаете, есть вероятность, что убийство вашей супруги тесно связано с другими преступлениями, которые наше сыскное агентство расследует. Нам надо кое-что уточнить.

Повисла короткая пауза, а затем калитка щелкнула и отворилась.

— Заходите.

Двор оказался весь замощен плиткой, а на полдороге к дому стояли два «Мерседеса»: один — черный «Брабус», а второй — представительский седан стального цвета. И Римме смутно показалось, что первое авто она где-то видела — причем совсем недавно, когда они с Пашей уже начали работать над нынешним делом.

Навстречу к ней бодрой походкой шел со стороны «замка» слегка раздобревший мужчина лет пятидесяти. Судя по всему, то был хозяин дома и, стало быть, муж покойной Карагозиной — однако годился он ей в отцы: той, судя по протоколу, минуло тридцать два. Одет он был по-дачному, но стильно: льняные брюки клеш, льняная рубашка от «Лакоста». И снова ощущение дежавю посетило Римму: где-то, когда-то она уже видела это лицо — или кого-то очень похожего.

— Меня зовут Александр Карагозин, — представился он.

«Значит, это и вправду он — вдовец», — подумалось девушке.

— Пойдемте в дом, — улыбнулся хозяин.

И вот, в тот самый момент, когда он делал широкий приглашающий жест в сторону своего крыльца, Римма внезапно все поняла.

Это было подобно недостающему пазлу в сложной головоломке, когда пытаешься составить ее, а нужная деталь никак не лезет в паз, и вдруг — о чудо! — все сошлось! Или, скорее, это ее озарение можно уподобить моменту, когда ночью вдруг полыхнет молния, осветит окрестности своим мертвенным светом и ты в кромешной ночи вдруг на мгновение видишь все вокруг, и притом ясно-ясно: кусты, забор, двор, дом и отдаленные деревья леса.

Так и сейчас: Римма вдруг все вспомнила: и где встречала она этот черный «Брабус», и отчего лицо хозяина вдруг показалось ей знакомым, и как и через кого может быть хозяин особняка связан с убийствами.

Паша

После того как мой информатор полковник Саня Перепелкин прислал первые протоколы, начинавшие три различных дела об убийствах, от него вскоре пришло еще одно послание. В графе «Тема» письма значилось: quid pro quo — по-моему, единственное, что Саня усвоил из спецкурса латыни, причем очень хорошо: «услуга за услугу». Жизнь по вышеозначенному принципу ему, видать, и в карьере помогала. Впрочем, не буду Саню судить.

В теле письма открылся таймер. Секундомер вел обратный отсчет: 17 часов 58 минут 59 секунд… 58… 57… 56… Вот Саня затейник! Поставил меня на счетчик. И времени дал до завтрашнего утра. Видимо, к тому моменту я должен, как обещал, принести ему что-то существенное по делу об убийстве на телешоу. Что ж! У меня оставался туз в рукаве: разоблаченный мною (ладно, нами с Римкой) режиссер Тучков. Прикрывать его я не собирался. Но и спешить сдавать — тоже. Подожду, как и назначил Саня, до завтрашнего утра.

Пока что я решил сконцентрироваться на убийстве в Жостовском проезде — где мужика ночью задушили веревкой. Я стал вызванивать, искать следователя, ведущего дело. После пятнадцати, если не двадцати звонков в разные места мне удалось достать номер телефона, на который тот всегда отвечает. И я даже дозвонился до него. И следак удостоил меня беседы. И оказался, как ни странно, весьма любезным. Однако ничего обнадеживающего он мне не рассказал. Дело тянулось, рискуя превратиться в висяк. Многочисленные допросы и экспертизы не позволили пока даже очертить круг подозреваемых. Следователь и со мной, как я понял, оказался вежлив не только оттого, что я на Перепелкина сослался. В сущности, он тоже возмечтал хоть от меня получить какую-то зацепку. Или наводку.

Я не стал обманывать его ожидания. Перекинул ему на почту фотографию нашего подозреваемого Порецкого и его «Форда» с комментом: возможно, данный гражданин и означенное транспортное средство засветились неподалеку от места убийства. Следак пообещал заново передопросить на этот предмет свидетелей и видеорегистраторы пересмотреть.

И вот тут, как раз в этот самый момент, я вдруг понял, что я упустил и что мне надо делать — прямо сейчас, немедленно.

А как понял — выскочил из офиса, на парковке взгромоздился в свою «бэху» и рванул в сторону Киевского шоссе.

По новой хорде я выскочил на МКАД, минуя томительные светофоры на Вешняковской.

По понедельникам, да еще в летние деньки, народ предпочитал отсиживаться-похмеляться на дачах, поэтому движение было шустрым. На Кольцевой я разогнался до ста семнадцати, включил круиз-контроль и не снижал скорость до самого Киевского шоссе. А попутно прикидывал в уме — а когда информации не хватало, скашивал глаз к телефону и гуглил.

Итак, режиссер Тучков познакомился с гражданином Клибановым на последнем домашнем матче футбольной команды «Красная Армия». Это было (я справился по календарю) в четверг шестого декабря. В клубе самоубийц (как рассказал наш несостоявшийся Тарковский) он впервые оказался на выходные на следующей неделе — то есть пятнадцатого-шестнадцатого декабря. В бывшем советском санатории в Ивкине режиссер снова виделся с товарищем, скрывающимся под оперативным псевдонимом Клибанов, который произвел на него впечатление одного из руководителей и организаторов мероприятия. Потом наступил Новый год, Тучков надолго уехал в теплые края и вернулся, только когда (по его словам) «праздниками и не пахло». И снова встретился в Ивкине с Клибановым. Значит, это случилось девятнадцатого или даже, скорее, двадцать шестого января. Вот эти даты мне и нужны.

Через сорок минут я припарковался на гостевой парковке санатория «Ивкино». Мне выписали разовый пропуск. По территории, где вальяжно прогуливались немолодые, богатые на вид отдыхающие, я дошел до главного корпуса. Выглядел он точно так, как на фотке, что опознал вчера режиссер: высокие окна, дорические колонны, гипсовые звезды. Я прошел коридором в конец первого этажа, где, как мне сказали, за дубовой дверью с табличкой «Только для персонала» помещается директор. Почему-то мне казалось, что надо очень-очень спешить. Я не стал разбираться с собственным оперативным чутьем — откуда, мол, возникло такое ощущение? — но стал неукоснительно следовать ему. Поэтому зашел в кабинет без стука.

На председательском месте сидел скользкий, лоснящийся, моложавый хорек в очочках. По всему было видно, что он очень любит деньги и не упускает ни малейшего случая срубить себе баблишка. Это мне было на руку, поэтому, без всяких танцев с бубном, я взял быка за рога. Я, мол, частный детектив и по заказу клиентки разыскиваю одного злостного неплательщика алиментов. Поэтому: «Буду вам очень признателен за предоставленные сведения». Не чинясь, я положил оранжевую купюру на угол стола и щелчком подвинул ее к лоснящемуся столоначальнику. Он пятитысячную брать не стал, но холодно поинтересовался, какого рода информация мне требуется.

— Кому вы сдавали санаторий на пятнадцатое-шестнадцатое декабря прошлого года? А также на девятнадцатое, а потом на двадцать шестое января года нынешнего?

Директор счел, что прибрать банкноту ему ничем не грозит, тыкнул старый, советских еще времен, интерком и скомандовал:

— Принеси мне договора на аренду на декабрь-январь.

Через минуту в кабинете возникла стройная, милая дама с папкой-скоросшивателем.

— Все, можешь идти. — Девушка вышла. Чувствовалось, что она не очень выносит руководителя. Как и он ее.

Начальствующий хорек не стал показывать мне папки — вдруг угляжу чего недопустимое. Сам взял их в руки, перелистал. Переспросил:

— Так что вас конкретно интересует?

— Фамилия, имя, отчество арендатора?

— А если это не физическое лицо?

— Название фирмы. ИНН.

Поняв, что я не очень-то собираюсь раскошеливаться дальше, и сообразив, что выдать мне информацию ему вряд ли чем-то грозит, директор изрек:

— Арендатор — физлицо. Карагозин Александр Семенович.

— Тогда еще один вопрос.

Я, разумеется, вчерашний фоторобот, составленный Римкой, сохранил у себя в телефоне, что по версии «***», что в «***». Я показал изображение Клибанова хозяину кабинета:

— Это он?

Хорек на минуту завис, рассматривая субъективное изображение, а потом запел:

— Я видел его всего пару раз, и то мельком…

Не мешкая, я достал из портмоне еще одну пятихатку.

— Да, в целом похож.

Я бросил банкноту на стол, выдернул свой телефон из рук столоначальника и поспешил назад к машине. «Карагозин, Карагозин… Где-то мне встречалась эта фамилия — причем совсем не так давно».

А когда я сел в уютное, родное пространство «бэхи», я вдруг вспомнил. И тут мне пришло заполошное сообщение от Риммы Анатольевны.

Римма

Внутреннее убранство особняка тоже навевало мысли об английском замке — как это понималось в нашем отечестве в 90-е годы прошлого века: огромный камин, сейчас не горящий, по случаю лета, а рядом с ним рыцарь в латах в натуральную величину. Плюс дубовая лестница на второй этаж, и стены все отделаны темными деревянными панелями. Дорогое удовольствие! Огромная гостиная со вторым светом, по периметру второго этажа идет балюстрада, а сверху свисает огромная стальная люстра. Шик, блеск, красота — из времен первых новых русских в малиновых пиджаках.

И — никакого следа недавней смерти, никакого присутствия покойной: ни фотографии с траурным бантом, ни рюмочки с водкой, накрытой черняшкой, — словно и не существовало Кристины Карагозиной в жизни вдовца.

— Присаживайтесь, — довольно любезно указал хозяин на кожаный диванчик перед гигантским пустым камином. — Что вас интересует?

Однако после ошеломляющего открытия, только что сделанного Риммой, все ее заранее заготовленные вопросы пошли к черту. Когда ехала сюда, она думала предъявить Карагозину фотографии Порецкого, а также медсестры Мачниковой, певца-предпринимателя Бурагина, режиссера Тучкова. Планировала спросить, знает ли он этих людей. Видел ли когда-нибудь и при каких обстоятельствах. Но теперь ее интерес к этим персоналиям может вдовца только насторожить, спугнуть. Потому что если она права, то всех их Карагозин, конечно, видел! Ведь именно он — организатор всех преступлений.

А если не он? Вдруг Римма ошибается? Даже если так, в любом случае главное — не вспугнуть, не навредить расследованию (и самой себе), поэтому разговор требовалось на ходу перестраивать, а это не очень получалось. Да и Карагозин сидел такой важный, насмешливый, уверенный в себе, что поневоле засомневаешься, не ошиблась ли она.

— Мы проверяем, — промямлила девушка, — не является ли убийство вашей супруги, — на лету импровизировала она, — делом рук серийного убийцы, маньяка.

— Вот как? Что же, случались аналогичные преступления?

— Да! Еще два, оба в Москве. Одно — в Кузьминском лесопарке, — споро принялась выдумывать частный детектив, — а второе — в Сокольниках. Обстоятельства всех трех дел схожи: везде пострадали девушки, которые совершали пробежки, везде они были ограблены, однако насилия не совершалось…

— Выпьете чего-нибудь? — бесстрастно вдруг прервал ее хозяин. — Чай, кофе, чего покрепче?

— Н-нет, пожалуй, — испугалась она. — Я бы, если можно, вашими удобствами воспользовалась.

— Хорошо. Прошу. — Мужчина легко вскочил и указал ей дорогу. Чтобы попасть в гостевой туалет, следовало спуститься по лестнице вниз, в цокольный этаж.

В туалете имелось оконце под самым потолком. А еще — душевая кабина и раковина. Первым делом Римма достала из сумочки блокнот, открыла свои заметки. Вот оно, девятое июля, вторник. Она встречалась с психиатриней в частной клинике «Лечсанупр», а потом в ночи гамбургер ела с красным вином — в кафе напротив. И подкатил «мерсбрабус», и оттуда вышел чел с букетом и усадил к себе на пассажирское сиденье гражданку Бобылеву, доктора меднаук. И был этот мен, хоть она и видела его всего секунду, и то издалека, очень похож на хозяина особняка, вдовца Карагозина. А еще она записала тогда номер «мерса». Вот он, Х 273 ТО 750.

Тот самый, что стоит здесь, во дворе дома Карагозина.

Потом Римма открыла субъективное изображение, сиречь фоторобот, что составляла она вчера у себя на «Павелецкой» с Тучковым. Да, пожалуйста: вот человек, который назвался режиссеру Клибановым, кто принимал его в загородном имении с проститутками и выпивкой и приглашал вступить в клуб самоубийц. И он, да, похож на хозяина дома.

И тогда девушка присела на край ванны и стала лихорадочно строчить Пашке. «Прочтет ли он? И когда?»

«ПАША, ЭТО ОЧЕНЬ ВАЖНО! — набрала она капслоком. — ПАША, ASAP[22]! — И дальше: — Я узнала человека, который назывался Тучкову КЛИБАНОВЫМ».

Она стремительно печатала по одному предложению и сразу их отправляла. И с облегчением и теплым чувством вдруг увидела, как вскорости рядом с каждым отправленным мессенджем вспыхивают две синие галочки: значит, Паша все видит, все читает, прямо сейчас, в режиме реального времени.

«На самом деле — это Александр Карагозин, вдовец.

Его жену Кристину Карагозину убили в мае в Лосином острове.

Я опознала его по субъективному портрету, что составил Тучков.

И я его однажды видела живьем!

Я его узнала и машину тоже!

Я тогда записала ее номер и сейчас проверила: это его «Брабус»! Он приезжал в прошлый вторник к врачихе Бобылевой, к клинике, где она принимает, с цветами.

Я видела Карагозина-Клибанова вместе с ней!

И к Бобылевой все ниточки сходятся.

Она ведь была врачом первого погибшего, Порецкого.

А еще я установила, что в ее клинике работала медсестрой Ольга Мачникова.

И туда, в ту клинику, называется «Лечсанупр», на прием ходит наш режиссер Тучков!

Я все поняла! Он, лже-Клибанов, а в реальности Карагозин, и подруга его, Бобылева, — именно они пациентов той клиники вербуют в клуб самоубийц!

И я сейчас у них, в особняке.

Это поселок Листвянка, по Ярославке. Улица Тенистая, дом два. Срочно приезжай!!!»

И только тут Синичкин откликнулся:

«Уходи оттуда немедленно.

Ни о чем их не спрашивай.

Я скоро буду».

Из коридора послышались шаги на лестнице, поскрипыванье ступеней.

Римма бросилась к унитазу и спустила воду.

В дверь осторожно постучали.

— Римма, с вами все нормально?

— Да-да, все хорошо. Извините, я сейчас иду!

Шаги снова удалились, проскрипели по лестнице вверх.

Римма посмотрелась в зеркало, подкрасила губы, постаралась притушить азартный проблеск в глазах.

Вышла в коридор. За распахнутой дверью в цокольном этаже виднелся зал домашнего кинотеатра на десять персон. Запасного выхода из дома нет — а она бы с большим удовольствием, чтобы больше не пересекаться с хозяином, убежала с заднего крыльца.

Вздохнула и поднялась по крутой лестнице на первый этаж.

Карагозин (Клибанов?) безмятежно сидел на диване, уставившись в телефон. На журнальном столике перед ним дымились, исходили паром две чашки с чаем.

— Я взял на себя смелость за вами поухаживать, — обворожительно улыбнулся хозяин. — Сам я в столь позднее время пью обычно иван-чай. Прекрасно освежает, но не будоражит, как зеленый или цейлонский. Наоборот, спишь после него сном младенца. Воистину, наши предки, русские люди, были большие молодцы, что научились его использовать. Надеюсь, вы тоже, как и я, предпочитаете без сахара. Сахара я, извините, в доме не держу. — А потом, после успокаивающей сентенции — вдруг острый выпад. И глаза смотрят пристально, буравят: — Так что вам удалось выяснить по части убийства моей супруги?

— В сущности, особо ничего. А что вам говорят правоохранители?

— Ищут, — развел руками Карагозин-Клибанов.

А тут по лестнице, со второго этажа, стала спускаться дама. И, да, это была та самая Любовь Михайловна Бобылева, доктор медицинских наук. Одета она была стильно, но по-дачному, по-домашнему: хлопковый пуловер, розовые бриджи. Явление психиатрини очень не понравилось Римме, еще больше напрягло ее. Оно, это явление, как бы говорило: «Мы не хотим перед тобой, девочка, таиться!» А в каких случаях преступники принимают решение не таиться? Правильно: когда свидетеля решают убрать. На всякий случай Римма взяла свою сумочку с дивана и переложила ее на колени.

Однако выглядела Любовь Михайловна — само радушие.

— Риммочка, здравствуйте! Детективное агентство «Павел», я не ошибаюсь? Как ваши успехи в раскрытии убийства Порецкого? Вы ведь им занимаетесь, насколько я понимаю?

— Оно практически раскрыто.

— Вот как! — воскликнула докторица. — Поздравляю! — Она присела на диван напротив девушки, рядом с Карагозиным, бок о бок со своим полюбовником.