— Только «смекнул» он это не без помощи, — хмыкнула я. — К нему пришли. Он согласился выдать нужную им историю, и ему заплатили. — Я отодвинула стул. — Чудесный завтрак. А теперь можно выиграть в шахматы у Сина.
Дэзи считала необходимым скрывать истинную коммерческую подоплеку своих появлений на подобных приемах. Маска дилетантки, под которой она имела обыкновение скрываться, как нельзя лучше позволяла завуалировать тот факт, что она находится здесь, чтобы заработать так необходимые деньги, и что весь вечер она, как правило, осторожно, но целенаправленно подыскивает среди гостей тех, у кого есть дети и кто может представлять для нее интерес как возможный клиент. Она не желала показать, что занимается не чем иным, как охотой за заказчиками.
На секунду я замолчала и выглянула в окно. Второй раз я сидела в этой комнате в то же самое время, и второй раз на дворе стояло прекрасное воскресное утро. И снова я залюбовалась восхитительным видом на реку и гору.
— Вы охотитесь здесь по соседству, мистер Шеннон?
В моем мире, далеко не спокойном, такая красота казалась оазисом в пустыне.
— Охочусь? Здесь? Нет.
Первую партию в шахматы выиграла я. Вторую Син. В «ближайшем будущем» мы решили устроить матч-реванш.
«Господи, — подумал Шеннон, — разве можно ожидать от меня, что всего после месяца занятий в школе верховой езды я начну скакать через изгороди?»
Прежде чем поехать в гостиницу, я позвонила в госпиталь и поговорила с миссис Штройбел. У Пола спала температура, и ему стало намного лучше.
— В таком случае, где же вы охотитесь? — продолжала свои расспросы Дэзи.
— Он хочет поговорить с тобой, Элли.
— Я вообще не охочусь, — коротко ответил Патрик.
Через сорок минут я сидела у его кровати.
— Ну конечно, разумеется, вы этим не занимаетесь. Тогда зачем же вы их нацепили?
— Ты выглядишь намного лучше, чем вчера, — сказала я.
Шеннон заглянул ей в глаза, но в черной бархатистой глубине ее зрачков он не увидел ничего, кроме отблеска свечей. Пламя свечей, букеты хризантем, блеск тяжелого серебра и сверкание ирландского хрусталя — все это лишь оттеняло красоту девушки, перед которой меркло все яркое убранство столовой. Но он ясно различил насмешливые нотки в ее настойчивых расспросах.
Все еще очень бледный, но уже с ясным взглядом, Пол сидел, опираясь на подушку. Он застенчиво улыбнулся:
— Я уверяю вас, что не охочусь, никогда не охотился прежде и не имею ни малейшего желания заниматься этим в будущем, — ответил он с ледяной вежливостью.
— Но… ваши сапоги… — смущенно пробормотала Дэзи.
— Элли, мама сказала, ты теперь тоже знаешь, что я видел медальон.
— А что с ними такое? — встрепенулся Патрик.
— Когда ты его видел, Поли?
— Я работал на заправке. Сначала я там просто мыл отремонтированные машины. Как-то я чистил машину Роба и нашел на переднем сиденье медальон на порванной цепочке.
— Ничего, — поспешила ретироваться она.
— В день, когда нашли тело Андреа?
Как-то это не вязалось. Роб ведь специально утром вернулся за медальоном. Как он мог забыть его в машине? Или он настолько глуп? Пол бросил взгляд на мать.
— Нет, я настаиваю. Что там насчет моих сапог? — Теперь он был просто уверен в том, что Дэзи насмехается над ним.
— Мама? — спросил он.
— Ну, разве… Нет, это и в самом деле не имеет никакого значения. Просто глупо с моей стороны, что я обратила на это внимание, — промямлила Дэзи, стараясь не встречаться с ним взглядом.
— Все в порядке, Поли, — успокоила его она. — Ты выпил много лекарств, и тебе сложно ничего не упустить. Ты говорил, что видел медальон дважды.
Я пристально посмотрела на миссис Штройбел. Не суфлирует ли она его? Но Пол кивнул.
— Так что там с сапогами? — непримиримым тоном продолжал настаивать Шеннон.
— Верно, мама. Я нашел его в машине. Цепочка была порвана. Я отдал его Робу, а он вручил мне десять долларов на чай. Я положил их к деньгам, которые копил тебе на подарок к пятидесятилетию.
— Помню, Поли.
Теперь уже Дэзи рассердилась. Если этот человек собирается допрашивать ее, словно свидетеля на уголовном процессе, то она с радостью его отбреет.
— А когда вам исполнилось пятьдесят, миссис Штройбел? — поинтересовалась я.
— Первого мая. За полгода до смерти Андреа.
— Мистер Шеннон, у вас черные сапоги с коричневыми голенищами. Такие сапоги носят люди из свиты охотника, например загонщики, или хозяин гончих, или сам хозяин охоты. Только они имеют право носить их. Если же вы не охотник, то должны носить одноцветные сапоги.
— За полгода до смерти Андреа?!
Я была поражена. Значит, медальон Вестерфилд не покупал. Какая-то девушка обронила кулон в его машине, а Роб сделал на нем гравировку и подарил Андреа.
— Вот дьявол!
— Поли, ты хорошо помнишь медальон? — уточнила я.
— Кто-нибудь должен был вам подсказать, — поспешила добавить Дэзи.
— Да. Очень красивый. В форме сердца. Золотой, с синими камушками.
В точности мое описание на суде.
— Вы хотите сказать, что, как предполагается, каждый обязан знать об этом?
— Поли, ты еще его видел?
— Это действительно не так уж важно, — как можно холоднее ответила Дэзи.
— Да. Андреа хорошо относилась ко мне. Она подбежала ко мне и сказала, что я отлично играю в футбол. Что это я выиграл матч для команды. И я решил пригласить ее на танцы. Я подходил к вашему дому и увидел ее. Она шагала к лесу. Я догнал ее у дома миссис Вестерфилд. На Андреа был медальон. Я понял, что Роб отдал ей медальон. Роб плохой. Он дал мне хорошие чаевые, но он плохой. На его машине всегда были вмятины, потому что он быстро ездил.
— А вы не считаете, что это сделано намеренно? — спросил Шеннон, распаляясь при воспоминании о Чаке Байерсе, отдавшем ему сапоги, ничего не объяснив.
— Ты видел его в тот день?
— Это просто недоразумение, — начиная раздражаться, сказала Дэзи.
— Я сказал Андреа, что хочу с ней поговорить. Она ответила, что не сейчас, потому что спешит. Я ушел в лес. Оттуда я видел, как она зашла в гараж. А через несколько минут туда зашел Роб Вестерфилд.
— Тогда почему никто ничего мне не сказал? Я скакал в этих сапогах весь день, — суровым тоном упрекнул он всех.
— Скажи Элли, когда это было.
— Полагаю, они все сочли, что вы охотник. Это самое простое предположение.
— За неделю до того, как Андреа погибла в гараже.
— Я не так уж здорово езжу верхом, и любой нормальный человек не может заподозрить во мне охотника, — злобно заметил он.
За неделю.
— Тогда, возможно, они все оказались достаточно тактичны и, полагая, что вы расстроитесь, не захотели огорчать вас. Однако почему вы сердитесь на меня, мистер Шеннон, ведь не я продала вам эти сапоги?
— Потом, за несколько дней до ее смерти, я снова говорил с Андреа. Я сказал ей, что Роб плохой человек. Что ей нельзя с ним встречаться в гараже. Что ее отец очень разозлится, если узнает, что она ходит туда с Робом. — Пол посмотрел мне в глаза. — Твой отец всегда был ко мне добр, Элли. Он всегда давал чаевые, когда я заправлял его машину, и разговаривал со мной про футбол. Он очень хороший.
Дэзи повернулась к Чарли Демпси и продолжила разговор о поло, а Патрик Шеннон остался сидеть уязвленный, с трудом сдерживая гнев при мысли о том, что все, с кем он катался сегодня верхом, наверняка удивились его сапогам и, будучи слишком вежливыми, чтобы расспрашивать его, без сомнения, покатывались со смеху у него за спиной. Шеннона отнюдь не радовала мысль о том, что он выглядел перед ними полным идиотом.
— Ты попросил Андреа пойти с тобой на танцы после этого предупреждения?
— Да. Она согласилась. И попросила меня пообещать ничего не рассказывать ее отцу про Роба.
— И больше медальон ты не видел?
15
— Нет, Элли.
— И в гараж не ходил?
В апартаментах, принадлежавших семейству Валериан, была одна-единственная, скрытая от постороннего глаза комната, фотографии интерьера которой не появлялись в прессе, неизменно ставившей читателей в известность относительно очередной осуществляемой Робином не реже одного раза в каждые два года смене мебели и всей обстановки в их огромной квартире на Парк-авеню. Здесь они с Ванессой проводили вдвоем редкие свободные минуты, совершая свой любимый ритуал омовения перед тем, как переодеться к выходу или для домашнего приема гостей. Каждый вечер в шесть часов они неукоснительно встречались в этой комнате, стены и пол которой покрывали цветные шерстяные ковры, а с куполообразного, обитого медными листами потолка струился мягкий теплый свет невидимых светильников, обливая висевшие на стенах корзины с орхидеями. Посредине совершенно пустой комнаты на небольшом возвышении помещалась огромная овальная ванна из черного фибергласа, равная по размерам целой ванной комнате в обычных домах. Резервуар глубиной примерно на пятнадцать сантиметров больше обыкновенной ванны снабжался водой из четырех хромированных кранов, устроенных так, чтобы распылять воду под углом в 11 градусов и создавать водяные вихри. Супруги любили лежать в воде, которая действовала на них успокаивающе, и, попивая ледяное белое сухое вино, неспешно обсуждали свои дела и все происшедшее с ними за день. Погрузив свои прекрасно сложенные и замечательно ухоженные тела в теплую воду и наслаждаясь подводным массажем, они общались, и подобное общение еще больше укрепляло их тесные узы.
— Нет, Элли.
Между Ванессой и Робином существовали более прочные и перспективные отношения, чем это встречается во многих гетеросексуальных семьях, где отсутствует тот дух товарищества, что присущ семьям мужчины-гомосексуала и лесбиянки, который помогает обоим супругам добиваться немалых успехов, как совместных, так и для каждого в отдельности.
Пол закрыл глаза. Похоже, он начинал уставать. Я накрыла его руку своей.
— Поли, не стану больше тебя беспокоить. Все будет хорошо. Обещаю. Я сделаю все, чтобы люди узнали, какой ты добрый и милый. И умный тоже. Уже ребенком ты понял, какой дурной человек Роб Вестерфилд. А многие не видят этого до сих пор.
Так бывает и между гомосексуалистами, состоящими в законном браке, но там царит плотская любовь, которая не всегда гарантирует прочную привязанность и взаимную поддержку, чего нельзя было сказать о чете Валериан. Живя вместе, они обнаружили массу преимуществ, главным из которых явилось отсутствие пересудов относительно их нетрадиционных сексуальных наклонностей. А ведь объектами обсуждения неизменно становятся именно одинокие мужчины и женщины из тех, которым за тридцать. Однако объединившись, они образуют ту ячейку общества, называемую семейной парой, которая позволяет без труда вписываться в общественную жизнь. Валерианы считались идеально подходящими друг другу и даже служили желанным украшением всех светских приемов.
— Пол смотрит сердцем, — мягко сказала миссис Штройбел.
Живя вместе, они создали необычайно уютный дом, и Робин обладал абсолютной свободой в удовлетворении своей страсти к созданию интерьеров в стиле барокко и не менее замечательных композиций из цветов. Он сам подбирал и обучал превосходно вышколенную прислугу, а Ванесса устраивала изысканные, тщательнейшим образом спланированные приемы, в немалой степени способствовавшие карьере ее мужа. Наконец, поскольку они были избавлены от ревности и вольны в удовлетворении своих сексуальных потребностей, то получали дополнительное удовольствие от сознания того, что другой участник семейного содружества с нетерпением предвкушает известия о новом увлечении партнера, готовый оказать помощь, дать совет, облегчить путь к успеху и даже помочь заманить объект страсти в свои сети, а в случае неудачи — утешить и успокоить.
Пол открыл глаза.
— Я засыпаю. Я рассказал про медальон?
Их брак открывал обоим путь к таким вершинам истеблишмента, которые ни один из них никогда не сумел бы покорить в одиночку. Именно в качестве супружеской четы Валерианы обедали в Белом доме, путешествовали на самых роскошных яхтах, получали приглашения погостить в загородных имениях самых знатных английских и ирландских семейств. Хотя о них ходили самые разные слухи, их тем не менее считали безупречной семейной парой, ибо кто в наше время обращает внимание на сплетни? В широком мире знаменитостей, где им выпало вращаться, их брак гарантировал безопасность каждому, а в тесном интимном кругу посвященных лиц их считали замечательно ловкими мошенниками и приветствовали ту замечательную мудрость, с какой они использовали друг друга. В этом кружке была хорошо известна одна истина, впрочем никогда не высказываемая вслух во всей ее грубой наготе: успех не определяется принадлежностью к тому или иному полу, он либо есть, либо его нет. Единственное, что имеет значение, — наш ли это счастливчик, или не наш.
— Да, рассказал.
Валерианы относились к той разновидности семейных пар, в которой обоим супругам — активным гомосексуалистам — было чем поделиться друг с другом.
Миссис Штройбел проводила меня до лифта.
— Элли, уже на первом суде Пола попытались обвинить в убийстве Андреа. Я так испугалась. Поэтому и запретила ему рассказывать про медальон.
— Я понимаю.
Робин и Ванесса по-своему глубоко и нежно любили друг друга. Если он вдруг простужался и заболевал, Ванесса каждый час давала ему таблетку витамина С и следила за тем, чтобы он принял лекарство. Если же она возвращалась домой усталой, то Робин готов был часами массировать ей спину, а затем, когда она немного приходила в себя, он отправлялся на кухню и отдавал приказания повару, готовившему ужин, и сам приносил поднос в комнату Ванессы. Он устраивал ее в постели, подоткнув со всех сторон подушками. Их супружеская жизнь была живым, постоянно развивавшимся, имевшим прочные корни совместным предприятием, в которое каждый вносил свой вклад. Недаром Ванесса часто цитировала Рильке: «Любовь помогает двум одиноким сердцам защищать, оберегать и прославлять друг друга».
— Надеюсь. Особенному ребенку всегда нужна защита. Даже когда он уже взрослый. Ты слышала, как адвокат Вестерфилда заявил по телевизору, что на следующем суде докажет, что Пол — убийца? Ты можешь представить Пола на скамье подсудимых, да еще и под напором этого человека?
Этого человека. Уильяма Гамильтона. Эсквайра.
Помимо любви их связывала самая тесная дружба. Робин восхищался энергией Ванессы, той необузданной силой, с которой она добивалась всего, чего бы ни пожелала, и был благодарен ей за ту роль, которую она сыграла и продолжала играть в его карьере. У нее был собственный врожденный стиль, и она привносила в его роскошные туалеты особую изюминку. Способности Робина как дизайнера были довольно ограниченны. Он знал, что необходимо, чтобы наряды отличались красотой и женственностью, и специализировался на платьях для балов и коктейлей, в изобилии используя кружевную или гофрированную отделку и возможности тафты, но ни разу в своей жизни он не предложил ни одной по-настоящему новаторской идеи. Тем не менее самые богатые женщины по всей стране из года в год неизменно покупали дорогие модели Робина Валериана. В известной мере этим он был обязан исключительно дружелюбным отзывам в модных журналах, сотрудники коих радовались возможности оказаться в списке приглашенных на приемы, устраиваемые этой самой выдающейся парой. Но главное, почему его туалеты так хорошо раскупались, заключалось в том, что Ванесса с ее знаменитым невероятным, просто дьявольским чутьем ко всему шикарному очень часто появлялась на фотографиях журналов одетой в сшитые им платья и окруженной людьми, славившимися высоким положением и отменным вкусом. Туалет от Валериана стал для многих дам высшего общества синонимом заведомо шикарного наряда, в котором они могли чувствовать себя почти что Ванессой Валериан и смело отвечать на вызов самого безжалостного требования высокой моды.
— Нет, не могу.
Эта семейная пара, оберегавшая свой дом-крепость с преданностью кровных родственников, оказалась счастливо избавленной от неизбежной переменчивости в отношениях любовников, от строгих ограничений моногамии, но зато пользовалась всеми преимуществами, предоставляемыми браком.
Я поцеловала ее в щеку.
— Полу повезло, что у него есть вы, миссис Штройбел.
Ванесса Валериан была тонким и искусным мастером сложной науки покровительства. Она выработала свою собственную теорию, согласно которой одолжение, сделанное нужному человеку в нужный момент, причем без заранее обдуманного намерения и расчета на немедленную отдачу, неизменно рано или поздно оказывается полезным и даже ценным в сложной мозаике ее жизни.
Она заглянула мне в глаза.
Когда Топси Шорт невзначай упомянула, что Дэзи Валенская делает наброски к портрету Синди в качестве пробы, по которой Топси затем предстоит решить, стоит ли ей заказать портреты маслом всех трех ее дочерей верхом на пони, Ванесса уловила в словах подруги легкий намек на открывающиеся перед ней благоприятные возможности. Она наблюдала за Дэзи прошлым вечером за ужином и в отличие от остальных сразу заметила, что зеленый костюм от Шиапарелли был не менее чем сорокалетней давности, что изумруды Дэзи — подделка и что эта девушка так или иначе уязвима. Было не совсем понятно, откуда взялась эта уязвимость при титуле, баснословном наследстве, оставленном ей отцом, и при ее красоте, но Ванесса была убеждена в том, что не ошиблась.
— Ему повезло, что у него есть ты, Элли.
— Почему бы нам не взглянуть на ее наброски, пока она не уехала в Нью-Йорк? — предложила она.
— Не уверена, что ей это понравится, — ответила Топси. — Она предупредила меня, когда я ее приглашала, что это будут очень приблизительные зарисовки, нечто вроде кратких заметок для памяти. Она обещала прислать мне готовый эскиз через несколько недель.
37
— Какое имеет значение, понравится ей это или нет? Давай взглянем на них, моя крошка Топси, это должно быть забавным.
В семь часов я уже ехала на обед к миссис Хилмер. И, конечно же, мимо нашего старого жилища.
Дэзи неохотно позволила женщинам заглянуть в свой альбом, где уже имелось с десяток быстрых карандашных набросков, глядя на которые ни один непрофессионал не смог бы догадаться, каким будет готовый рисунок. Топси просмотрела эскизы молча, но на ее лице явно читалось разочарование, однако Ванесса мгновенно оценила способности Дэзи.
Сегодня в нашем бывшем коттедже ярко горел свет. Позади над лесом сияла луна, и сам дом выглядел, словно с обложки журнала. Мечта моей матери. Образцовый пример с любовью отреставрированного и расширенного фермерского жилища.
— Вы великолепно рисуете, впрочем, вы и сами это прекрасно знаете, — сказала она Дэзи. — Топси, ты совершишь большую ошибку, если немедленно не закажешь княжне Дэзи портреты всех своих дочерей. Через несколько лет тебе придется выложить вдвое больше за любую ее работу, да еще при условии, что она пожелает найти для тебя время.
— Ну… я не знаю. А что будет, если портреты не понравятся Хэму?
Окна моей комнаты располагались над входом, и мне было видно, как от окна к окну перемещается темный силуэт. Кельтоны — новые владельцы дома — пожилая пара лет пятидесяти. Никаких других обитателей я в ночь пожара в доме не видела. Хотя у Кельтонов вполне могли быть дети, которых не разбудили завывания пожарных машин и полицейских сирен. Интересно, нынешний хозяин моей комнаты любит вставать пораньше и ложиться, глядя на закат, как и я?
Топси с обожанием смотрела на Ванессу. Как могла она сейчас что-то решать относительно каких-то картин, когда чувствовала, как ее обнаженные бедра под юбкой трепещут, изнывая по ласкам волшебных рук Ванессы.
В доме миссис Хилмер тоже светились окна. Я свернула на подъездную аллею, которая теперь вела только к дому. Фары машины высветили обугленные останки гаража. И вдруг, совсем не к месту, я вспомнила подсвечники и декоративную вазочку для фруктов, украшавшие обеденный стол в гостиной. Стоили они немного, но миссис Хилмер их выбирала со вкусом и заботой.
— Не могу себе представить, чтобы ему не понравилось, и если ты сейчас не сделаешь это — слушай меня, Топси, — то лишишься возможности запечатлеть своих девочек до того, как они начнут взрослеть. Сейчас у девочек самый подходящий возраст. На твоем месте я бы ни секунды не стала раздумывать. Я заказала бы настоящие большие портреты маслом, которые можно будет передавать по наследству как фамильное достояние. Да, именно так… — уточнила Ванесса, поглядывая на Дэзи. — Если только у вас найдется время взяться за такую работу?
Все в квартирке было куплено с заботой. И если миссис Хилмер решит снова отстраивать домик, заменить все эти вещи будет не так-то просто.
— Я смогла бы выкроить время, — ответила Дэзи.
С такими мыслями я вошла к миссис Хилмер. Я уже хотела извиниться, но она меня остановила.
— Может, хватит беспокоиться о гараже? — вздохнула она, поцеловав меня в щеку. — Элли, его подожгли.
— Прекрасно, значит, мы договорились. Я оказала тебе большую услугу, Топси, и не хочу, чтобы ты об этом забывала. Когда-нибудь ты будешь благословлять меня за это.
— Знаю. Надеюсь, вы не думаете, что я?
— Благодарю вас, миссис Валериан, — поспешила вставить и Дэзи.
— Господи, нет! Элли, стоило мне вернуться, сюда ввалился Брайан Уайт и заявил, что ты чуть ли не пироманьячка! Я высказала ему все, что думаю об этом. Если тебе будет легче, он и мне сообщил, что я все выдумала, и никто тогда не следил за мной до библиотеки и обратно. И по этому поводу он у меня получил. Элли, страшно подумать: пока ты сидела в тот вечер у меня, кто-то воровал из домика полотенца, чтобы обвинить тебя в поджоге!
Ванесса уловила признак облегчения, промелькнувший на лице Дэзи. Итак, значит ей нужны деньги. Это любопытно.
— Я каждый день доставала полотенца из шкафчика для белья, но так и не заметила, что пять или шесть пропали.
— Вы меня благодарите? Это Топси должна быть мне благодарна. Ей чертовски повезло, что она сумела ухватить вас, — ответила Ванесса с открытой, простодушной улыбкой, приятно взволнованная тем одолжением, которое подсказал сделать для Дэзи ее безошибочный инстинкт. Княжна Вален-ская теперь у нее в долгу. — Когда мы в следующий раз будем в Англии, я непременно скажу Рэму, насколько талантливой я вас нахожу. Мы большие друзья с вашим братом и просто очарованы им.
— Неудивительно. Полки были ими просто забиты. Какое-то время я не могла пропустить ни одной распродажи. Так что теперь полотенец мне хватит как минимум до второго пришествия. Ладно. Обед уже готов, да и ты, наверное, проголодалась. Давай садиться за стол.
На обед меня ждали креветки по-креольски и салат-латук. Пальчики оближешь.
— Спасибо, миссис Валериан, — снова автоматически поблагодарила Дэзи, ощутив ледяной укол в самое сердце…
— Два раза за день — и такое объедение, — не сдержалась я. — Вы все меня избалуете.
— Что тебе нужно, Люк Хаммерштейн, так это испытать настоящее потрясение, — проговорила своим мелодичным голоском Кики.
Я спросила, как дела у ее внучки, и узнала, что запястье уже заживает.
— Я был близок к тому на этой выставке, — ответил он, подыскивая столик в ресторане «Танцзал».
— Мне казалось, что тебе было интересно. Много ли на свете людей, которые могут похвастать тем, что видели копии рисунков и узоров с крышек канализационных люков Квебека?
— У Джейни так здорово, а малыш — настоящее чудо. Но, Элли, признаюсь честно: через неделю я хотела домой. Все хорошо, но вставать в пять утра, чтобы подогреть бутылочку молока, я уже отвыкла.
— Я определенно увидел их впервые, хотя с детских лет просто мечтал об этом. Меня радует тот факт, что в Сохо нашлись люди, изготавливающие такие копии для демонстрации. Это послужит на пользу культурному обмену, который несомненно поспособствует укреплению наших непростых отношений с Канадой.
Миссис Хилмер упомянула, что бывает на моем сайте. С нашей последней встречи жалости к Вестерфилду у нее заметно поубавилось.
— Да, меня очень беспокоит Канада.
— Когда я прочитала историю психолога о том, как Роб вывернул ей руку в ресторане, то была в шоке. Джейни подрабатывала официанткой, когда училась в колледже. Я представила, что и с ней мог так поступить какой-нибудь ублюдок, и просто взорвалась!
— Правда?
— Ничего, вот прочитаете следующую историю, и узнаете, что он сделал со своим одноклассником, когда учился еще в средней школе!
— Конечно. У нас в Детройте, в самом центре его деловой части, есть тоннель, ведущий прямо в Канаду. Когда мы с братьями были маленькими, то постоянно приставали к отцу, чтобы он сводил нас туда. Это казалось нам таким романтичным.
— Все хуже и хуже. Я так расстроилась, услышав о Поле Штройбеле. Как он?
— В самом деле?
— Поправляется. Я заезжала к нему сегодня.
— Конечно же, нет. Но твой вопрос лишний раз подтверждает, что ты ничего не знаешь ни про Детройт, ни про Канаду.
Я сомневалась, стоит ли мне делиться с ней откровениями Пола о медальоне, но решила, что стоит. Миссис Хилмер — человек надежный. К тому же — барометр местного общественного мнения. Она всегда свято верила, что медальон — плод моего воображения. Ее реакция будет мне и интересна, и полезна.
— Не всем выпадает такое счастье.
Чай остывал. Миссис Хилмер слушала мой рассказ. Лицо ее помрачнело.
— Ты снова смешишь меня, — сказала Кики, и ее задорно изогнутые брови поползли вверх под челку, временно приобретшую свой натуральный каштановый цвет.
— Элли, неудивительно, что миссис Штройбел не хотела, чтобы Пол распространялся о медальоне. Эту историю могли с легкостью повернуть против него.
— Прошу прощения, ничего не могу с собой поделать. Ты похожа на Беатриче из «Много шума из ничего». Если помнишь, про нее говорили, что она родилась в час веселья.
— Знаю. Пол признается, что нашел медальон, отдал его Робу, и очень расстроился, когда увидел кулон на Андреа, поэтому и пошел за ней до гаража. — Я сделала паузу и посмотрела на собеседницу. — Миссис Хилмер, вы верите, что все так и было?
— Но в конце концов она заполучила своего парня?
— Я верю, что, несмотря на все деньги Вестерфилдов, Роб негодяй и дешевка. Он подарил Андреа медальон, потерянный в его машине другой девушкой. Спорю, он отвез его в один из этих огромных супермаркетов, сделал гравировку за несколько долларов, а потом устроил из этого настоящее шоу.
— Ты угомонишься когда-нибудь?
— Я хотела попробовать найти того гравера. Но прошло столько лет… Думаю, это невозможно. В ювелирных отделах универмагов такие гравировки заказывают постоянно.
— Значит, пока ты не знаешь, что делать с информацией о медальоне?
Люк Хаммерштейн потерял свою невинность в двенадцать лет, но ему еще не доводилось встречать женщину, столь откровенную в своих желаниях, как Кики Кавана. До сих пор он никак не мог разобраться, то ли она — ходячая энциклопедия женского коварства, то ли та истинная бескорыстная любительница плотских наслаждений, какой хотела казаться. Люк был человеком, привыкшим к женской изобретательности, но Кики оказалась настоящим «зеленым беретом» к извечной войне полов. В их отношениях ей принадлежала главенствующая роль, и подобное положение немало забавляло его, хотя и выводило из равновесия, что он вынужден был признать в глубине души.
— Нет, не знаю. Я была так счастлива, что мои воспоминания подтвердились, что пока еще все тщательно не взвесила. Медальон — палка о двух концах, и на втором суде Пол может пострадать.
— Добудь мне, ради бога, чего-нибудь выпить, — попросил он.
Я рассказала миссис Хилмер об Алфи и чертеже.
— Это место нам не подходит. Я знаю, что тебе сейчас нужно, — сказала Кики, внимательно глядя на Люка.
— Мы все поняли, что за покушением на миссис Вестерфилд стоит кто-то из близких, — сказала она со смесью жалости и отвращения. — Миссис Дороти Вестерфилд — добрая, утонченная и щедрая женщина. Только подумать, ее внук планировал ее убить! Я несколько раз встречала ее в городе с Робом, до того, как его арестовали. Он проявлял к бабушке такую заботу и внимание. Сама любезность!
— Так что же?
— Если Алфи согласится, я выложу историю с чертежом в Интернет, — заверила я миссис Хилмер. — Если миссис Вестерфилд увидит все своими глазами, может, это ее и убедит.
— Китайская кухня!
Услышав, как пьяный Уилл Небелз лапал меня в ресторане, миссис Хилмер возмутилась до глубины души.
— Господи, а ты права, это единственное, что я смогу сейчас проглотить. Как ты догадалась?
— И на повторном суде этого пьяницу могут посчитать надежным свидетелем?
— Очень просто, ведь ты — еврей, а все евреи, когда испытывают культурный шок, приходят в себя, только проглотив какой-нибудь деликатес или пообедав в китайском ресторане. Это нам, язычникам, достаточно просто усесться в кружок и наблюдать, как сгорает белый хлеб.
— Не обязательно надежным, но он вполне может настроить общественное мнение против Пола.
— Ты хочешь сказать «поджаривается»? — мягко поправил ее Люк.
Несмотря на протесты миссис Хилмер, мы вместе убрали со стола и навели порядок на кухне.
— Нет, именно горит, как святочное полено. Собирайся, мы идем в «О-Хо-Со», это прямо через дорогу.
— Вы собираетесь перестраивать гараж и гостевые апартаменты? — спросила я.
Поскольку у них еще не приняли заказ, они без лишних разговоров покинули «Танцзал» и перешли через улицу в бар китайского ресторана.
Ставя тарелки в посудомоечную машину, она улыбнулась:
— Двойной бурбон джентльмену, а мне — крепкий сидр, — бросила она официанту. — Ну а теперь давай поговорим о вчерашней ночи. Почему ты не пожелал заниматься любовью? Ты что, действительно так сильно устал? — спросила она Люка с самой непристойной усмешкой, какую способна была изобразить.
— Элли, я бы предпочла, чтобы страховая компания так обо мне и не услышала, но пожар оказался мне даже на руку. Мне должны выплатить круглую сумму. А на месте гаража у меня теперь пустой земельный участок. Джейни с удовольствием там поселится. Она считает, у нас хорошо растить ребенка. Если я отдам участок ей, они с мужем построят там дом, и моя семья будет жить по соседству.
— Вот черт, стоит тебе вести себя со мной, как подобает порядочной женщине, как ты все портишь своим нетерпением. Подожди, пока парень дойдет до кондиции.
Я рассмеялась.
— Ну вот я, например, несмотря на сумасшедший день, ничуть не устала, а с чего это ты так устал? Так в чем дело? Ты что, застеснялся? Или ты обязательно хочешь дождаться третьего свидания, ибо так тебе подсказывают твои религиозные убеждения?
— Мне стало намного легче. — Я свернула полотенце для посуды. — Ладно, мне пора. Завтра я еду в Мэн, в академию Кэррингтон, копать дальше прошлое Вестерфилда.
— Дай парню созреть, — невозмутимо напомнил Люк.
— Мы с Джейни почитали протокол и газеты. Сразу вспоминается, как тогда всем вам было нелегко.
Полностью отдавая себе отчет в своих возможностях, он не хотел обнаруживать свои слабости. Прежде он не встречал женщину, достойную себя, и втайне этим гордился. Как он любил говаривать, три его старших сестры дали ему куда более полное представление о всех типах женщин, чем он сам. того хотел, но теперь он ясно понимал, что все это — в прошлом. Кики раззадоривала его не хуже крупье в Монте-Карло или подставных игроков в Лас-Вегасе. Он улыбнулся ей чуть насмешливо.
Миссис Хилмер дошла со мной до стенного шкафа и сняла мою кожаную куртку. Застегивая пуговицы, я подумала, а не спросить ли нашу бывшую соседку о Филли. Вдруг ей что-то скажет это имя?
— Знаешь, кого ты мне напоминаешь? — сердито спросила Кики. — Те выкопанные из земли греческие головы V века до нашей эры, что хранятся в «Метрополитен»: у них такие же самодовольные загадочные улыбки. Абсолютное самодовольство, которое длится три тысячи лет. Честно говоря, хотя бы ради приличия мог бы притвориться.
— Миссис Хилмер, в тюрьме, судя по всему, под кайфом, Роб Вестерфилд признался, что избил до смерти некоего Филли. Вы случайно не слышали о парне с таким именем в округе? Который бы пропал или стал жертвой убийства?
— Подожди, пока плод созреет, — повторил он.
— Филли, — повторила она, напряженно нахмурившись и глядя мимо меня. — Был Фил Оливер. Он еще ужасно повздорил с Вестерфилдами, когда они не захотели продлить ему аренду. Но он переехал.
— Ладно, тогда берегись!
— А что с ним стало?
— Ты всегда предупреждаешь свою будущую жертву?
— Не знаю, но могу выяснить. У него и его семьи здесь остались хорошие друзья. Возможно, они все еще общаются.
— Я стараюсь быть честной, ведь мужчины во многих отношениях гораздо более хрупкие существа, чем женщины.
— Проверите?
Люк только вздохнул, видя, что Кики смотрит на него, словно на сверток с подарками, который ей не терпится поскорее развернуть, чтобы узнать, что в нем.
— Конечно.
— О\'кей, давай поговорим о ком-нибудь еще. Расскажи мне о своей матери, — предложила Кики.
Миссис Хилмер открыла дверь и вдруг в нерешительности остановилась.
— Моя мать — сверхконсервативная женщина. Она никогда не меняет мебель в доме. У нас в доме полное смешение различных стилей, пастельные тона, большое количество стекла.
— Я что-то слышала или читала о ком-то по имени Филли, погибшем много лет назад… Не помню, где именно. Какая-то очень грустная история.
— А моя — меняет мебель каждый год. Сейчас у нее как раз начинается период модерна, ведь он вроде бы возвращается.
— Миссис Хилмер, подумайте. Это очень важно.
— Моя мамаша предупредила меня, что если я вздумаю жениться на хорошенькой нееврейке, то она вышибет меня вон.
— Филли… Филли… Нет, Элли, что-то совсем не припомню.
— А моя мать уверена, что единственный надежный способ обновить только что полученную от меховщика шубу из соболей — это пойти в ней в японский ресторан. Она заказывает там сукияки, которое готовят прямо за столом, и сидит в шубе в течение всего обеда. Потом требуется почти неделя, чтобы проветрить ее, но зато, как она выражается, после этого шуба знает, кто ее хозяйка. А еще мне кажется, что она — антисемитка.
Пришлось остановиться на этом. Правда, уходя от миссис Хилмер пару минут спустя, я попросила ее не ломать голову и положиться на подсознание.
— А моя мать ушла из своего клуба, когда туда стали допускать не только немецких, но и русских евреев.
Я все ближе и ближе подбиралась к Робу. В этом я не сомневалась.
— А моя еще того хуже. Она прошла курс обучения искусственному дыханию «изо рта в рот» на случай, если у отца случится сердечный приступ, но однажды, когда она была в банке, у одного мужчины прямо перед ней случился такой приступ, и она даже не попыталась спасти его, потому что он выглядел так омерзительно, что она побоялась чем-нибудь от него заразиться, и он умер у ее ног.
Водитель, который следовал за мной в этот вечер, оказался гораздо опытнее Теда. Он ехал с выключенными фарами. Я заметила его, только когда притормозила, чтобы пропустить транспорт на повороте к гостинице, и ему пришлось остановиться за мной.
— О боже, неужели она действительно так поступила? — спросил возмущенный Люк. Кики поняла, что выиграла эту игру под названием «Кто хуже отзовется о собственной матери?».
Я обернулась, пытаясь разглядеть водителя. Машина крупнее и темная. Точно не Тед.
Встречный автомобиль промчался по аллее от гостиницы, осветив лицо сидящего за рулем преследователя.
— Нет, — созналась она, — но это действительно произошло с той дамой, что является агентом по покупке недвижимости.
На этот раз мой отец хотел убедиться, что я доберусь до отеля в целости и сохранности. На долю секунды наши взгляды встретились, а потом я свернула на аллею и продолжила путь.
— У моей матери нет такого агента, — с холодной усмешкой произнес Люк.
— Разве вы никогда не переезжали? У вас обязательно должен был появиться такой агент, если вы покупали дом.
— Моя мать не признает переездов, она боится всего нового. Она попросту владеет…
38
— Апартаментами на Пятой авеню, домом на Паунд-Ридж и поместьем в Вест-, нет, в Ист-Хэмптоне. Я права?
В семь утра в понедельник мне позвонил Алфи.
— Почти что. Как тебе удалось так точно все угадать?
— Все еще хотите купить чертеж?
— Это же так очевидно! Мне кажется, что наши матери очень похожи, хотя и не подозревают об этом.
— Да. Мой банк «Олдхэм-Гудзон» на Мэйн-стрит. Я буду там в девять. Можно встретиться в пять минут десятого на парковке.
— Ты знаешь, — угрюмо спросил Люк, — что людей, покупающих корм для домашних животных, впятеро больше, чем покупающих детское питание? Разве это не ужасно?
— Заметано.
— Нет, дурачок. Просто дети вырастают и начинают есть обычную пищу, а животные питаются этим кормом всю свою жизнь.
Когда я выходила из банка, подъехал Алфи и припарковался возле моей машины. Увидеть нас с улицы здесь было невозможно.
— А ты не глупа, — нехотя признал Люк. Большинство его знакомых вполне искренне начинали возмутиться этой статистикой закупки кормов.
Он открыл окно.
— Ты не хочешь пожать мне руку? — с надеждой в голосе спросила Кики.
— Только не в то время, пока я ем омара по-кантонски, — недовольно ответил Люк.
— Бабки вперед.
Я передала ему деньги.
— Ты слишком холоден, — пробормотала Кики, с жадностью разглядывая его губы. — Все-таки в мужских губах, обрамленных усами и бородой, есть нечто такое… особенное.
Он пересчитал их и произнес:
— Ты это говоришь просто для того, чтобы спровоцировать меня к доказательствам, что я не зануда. Это у тебя не выйдет.
— Порядок. Вот чертеж.
Люк спокойно, с явным удовольствием принялся за своего омара. Кики разочарованно наблюдала за ним: у нее ничего не получалось. Большинство мужчин в ее богатой практике не могли устоять против ее хорошо организованных и совершенно бесстыдных атаки. Сконфуженные, сбитые с толку, польщенные, они сдавались на милость и становились легкой добычей. Люк оказался твердым орешком.
Я внимательно рассмотрела рисунок. При свете дня то, что его заказал семнадцатилетний внук потенциальной жертвы, показалось мне еще более страшным. Я поняла, что заплачу Алфи еще сколько угодно, лишь бы выложить его историю в Интернете.
Может быть, он просто голоден? Или устал? Ничего! Дэзи уехала на весь уик-энд, а у нее припасено достаточно провизии на завтрашние завтрак и ленч и найдется достаточно времени, чтобы сломить сопротивление этого упрямца. Она просто обязана покорить его.
— Алфи, вы знаете, срок давности вашего преступления уже истек. Даже если о нем узнают копы, у вас проблем не будет. Но если я вывешу чертеж в Интернете и напишу вашу историю, это может повлиять на миссис Вестерфилд. На то, отдаст она свои деньги Робу или на благотворительность.
— Принесите, пожалуйста, горячий чай, — попросила она пробегавшего мимо официанта, — и каких-нибудь пирожных, чтобы поднять настроение.
Я стояла возле фургончика. Алфи сидел внутри, положив руку на руль. Такой, каким стал: работящий парень, который не привык расслабляться.
* * *
— Послушай, пусть лучше я рискну и наживу проблем с Вестерфилдом, чем он будет купаться в бабках. Давай.
В следующую пятницу после поездки на уик-энд в Мидлбург обстановка на студии показалась Дэзи непривычно мирной. Норт в первый раз за этот год уехал отдохнуть на неделю, и поэтому до середины следующей недели никаких съемок не предвиделось. Хотя у Дэзи оставалась еще куча дел в офисе, она с радостью приняла приглашение Ника Грека и Винго Спаркса позавтракать вместе с ними. Обычно она съедала свой завтрак, не отходя от письменного стола, держа сандвич в одной руке и телефонную трубку в другой.
— Вы уверены?
Когда официант подал заказанную еду, Ник как бы между прочим спросил:
— Да. Верну должок Скипу.
— Ну, как идут дела, детка? Ты справляешься? Всем известно, как непросто работать с Нортом. Порой мне кажется, что он просто тебя недооценивает.
После неудачной поездки в Бостон и пробок я, планируя встречу с Джейн Востром, директором приемного отделения академии Кэррингтон, предусмотрительно выделила на дорогу побольше времени. Так что в Рокпорт я приехала так рано, что успела перехватить горячий бутерброд с сыром и кока-колу в кофейне в миле от школы. Теперь я была готова к разговору.
— Да уж, благодарностей от него не дождешься, но, когда он не орет с пеной у рта, это означает, что я хорошо поработала.
Меня проводили в кабинет доктора Востром. Она встретила меня приветливо, но достаточно сдержанно. Стало ясно, что особым желанием поделиться со мной информацией она не горит. Миссис Востром сидела за столом и предложила мне стул напротив. Как у многих директоров, у нее имелся уютный уголок с диваном и парой кресел для посетителей, но туда меня не пригласили.
— Итак, ты хочешь сказать, что тебя удовлетворяет подобная оценка с его стороны? — спросил Винго.
Доктор оказалась моложе, чем я ожидала, лет тридцати пяти, с темными волосами и огромными, немного настороженными серыми глазами. Судя по нашему краткому телефонному разговору, она гордится академией Кэррингтон и не позволит какой-то там журналистке поливать ее школу грязью из-за одного учащегося.
— А почему бы и нет? Что в этом плохого? — ответила Дэзи, не намеренная жаловаться своим коллегам.
— Доктор Востром, — начала я, — открою вам карты. Роб Вестерфилд проучился в Кэррингтоне два последних класса. Его исключили из предыдущей школы за то, что он жестоко избил другого учащегося. Когда произошел инцидент, Робу было всего четырнадцать. В семнадцать он организовал покушение на свою бабушку. В нее выстрелили три раза, и она чудом осталась в живых. В девятнадцать он убил мою сестру. А сейчас я проверяю информацию о том, что Роб мог лишить жизни еще одного человека.
— Многое, — сказал Ник. — Это все равно что довольствоваться крошками с богатого стола, подружка, и я, Ник Грек, решил сказать тебе, что с этим пора кончать.
Выражение лица доктора становилось все более и более обеспокоенным и печальным. После долгой паузы она заговорила:
— К чему ты клонишь, Ник? — с удивлением спросила Дэзи. — Ты получаешь свои комиссионные, и это отнюдь не крохи.
— Мисс Кавано, то, что вы рассказываете про Вестерфилда, ужасно. Но, пожалуйста, послушайте. Передо мной сейчас лежит его досье, и в нем нет абсолютно никаких упоминаний, что у Роба были какие-то серьезные поведенческие проблемы.
— Может быть, ты ей скажешь, Винго? — обратился Ник к молодому оператору.
— Не верится, что с таким бурным прошлым он мог проучиться два года и не совершить никаких нарушений. Можно поинтересоваться, сколько вы работаете в Кэррингтоне, миссис Востром?
— Не бойся, я скажу. Слушай, Дэзи, у нас с Ником был разговор. Мы оба решили открыть собственное дело. Ник — лучший агент в городе, ему известны все заказчики, которые хотели бы иметь ролики, снятые в манере Норта, но не желают платить столько, сколько он запрашивает. Норт считает меня просто оператором, но я могу справиться и с его работой. Мне известна масса парней, которые совмещают обязанности режиссера и оператора. Для того чтобы получить удостоверение оператора, мне потребовалось пять лет, однако я могу режиссером объявить себя хоть завтра. И я хорошо справлюсь с этим делом.
— Пять лет.
— Откуда ты это знаешь? — с вызовом осведомилась Дэзи.
— Значит, вы опираетесь только на записи, которые вполне могли подчистить?
— Я достаточно долго наблюдал за тем, как он работает, и потом, не такое уж это сложное дело — ставить рекламные фильмы.
— Я опираюсь на лежащее передо мной досье.
— Вот что мы придумали, — прервал Ник приятеля, — мы решили организовать собственную студию, но хотим, чтобы ты была с нами в качестве партнера и продюсера. Тебе не потребуется вкладывать в дело ни цента, но ты будешь владеть третьей частью акций и доходами от них. Мы зовем тебя потому, что ты лучший из известных нам продюсеров, ты работаешь прилежнее всех, умеешь разговаривать с людьми так, что они готовы все для тебя сделать, ты следишь за расходами, будто это твои собственные деньги, и по два раза проверяешь каждый чек. Итак, дорогая леди, ты можешь поучаствовать в нашем деле, ничего не вкладывая и ничем не рискуя.