Уайт стоял, вцепившись в дверную ручку, его щеки побагровели.

— Мисс Кавано, разрешите дать вам совет. Вернитесь с небес на землю. Я уверен, что с такими деньгами, как у его семьи, Роб Вестерфилд обзавелся в тюрьме достаточно преданным окружением. И некоторые из этих парней теперь на свободе. Кто-нибудь из них, даже без ведома самого Вестерфилда, может решить оказать ему небольшую услугу и убрать лишний раздражающий фактор. Ожидая ответной благодарности, конечно.

— «Кто избавит меня от этого несносного священника»? — выдала я.

— О чем вы?

— Это риторический вопрос, офицер. В двенадцатом веке Генрих II произнес эту фразу при своих придворных, и вскоре архиепископа Томаса Беккета[15] убили прямо в соборе. Знаете что, офицер Уайт? Я не поняла только одно: это предупреждение или угроза?

— Журналист, занимающийся расследованиями преступлений, должен сам понимать разницу, мисс Кавано.

С этими словами он удалился, и шаги его раздавались на лестнице как-то по-театральному тяжело, как будто он хотел подчеркнуть, что это — его финальный выход.

Я закрыла на засов дверь, и, подойдя к окну, проследила, как он сел в патрульную машину и уехал.

Как правило, я принимаю душ утром и, если день выдался особенно напряженным, еще раз перед сном. Замечательный способ расслабить мышцы плеч и шеи! Сегодня я решила пойти дальше. Я набрала воды и налила туда ароматического масла. По тому, что за шесть месяцев бутылочка осталась почти полной, можно судить, как часто я позволяю себе нежиться в ванной. Но сегодня это не роскошь, а необходимость. Как я и думала, это оказалось действительно здорово — просто лежать в воде и мокнуть. Я проторчала в ванной, пока вода не начала остывать.

Меня всегда забавляет реклама обольстительных и вызывающих ночных комбинаций и сорочек, но свои пижамы я всегда заказываю по каталогу «Л. Л. Бин». Они просторные и комфортные и отлично сочетаются с фланелевым халатом. Лучший аксессуар к такому изысканному ансамблю — мягкие обшитые мехом тапочки.

Двустворчатый комод с зеркалом в спальне напоминал мне наш шкаф, который мама так старательно красила белым и отделывала под старину. Расчесывая волосы перед зеркалом, я лениво размышляла о его судьбе. Когда мы с мамой переезжали во Флориду, мы увезли с собой мало что из мебели и ничего не взяли из уютной комнаты Андреа — в этом я уверена. В свое время и у меня была милая комната — очаровательный уголок маленькой девочки, обои с картинками из Золушки. Как-то однажды я заявила маме, что эти обои слишком детские, но та возразила: «У Андреа в твоем возрасте в спальне были почти такие же. Ей нравилось».

Думаю, уже тогда я понимала, насколько мы с сестрой разные. Мне не нравились все эти девчачьи штучки, меня никогда не привлекали тряпки и шмотки. Андреа же, как и мама, была очень женственной.

«…Ты папина дочка, которую нужно хранить и оберегать. Ты — дух Рождества, моя звездочка на елке… И ты — папина дочка».

Сама того не желая, я услышала слова той самой песни, и перед глазами снова встала комната Андреа, и папа в слезах, держащий в руках музыкальную шкатулку.

Такие воспоминания я предпочитала пресекать сразу.

— Ну, все, детка, хватит расчесываться, ложись спать, — произнесла я вслух.

Я критично окинула взглядом свое отражение в зеркале. Я всегда закалывала волосы гребнем наверх, поэтому только сейчас, хорошенько приглядевшись, я заметила, как сильно обросла. Летом мои волосы выгорают почти добела, и, хотя сейчас эта белизна уже сходила, светлых прядей еще хватало.

Я часто вспоминала слова детектива Лонго, когда он допрашивал меня после того, как нашли тело Андреа. Он сказал, что у меня волосы такие же, как у его сына — цвета песка, искрящегося на солнце. Такое теплое и милое сравнение! И теперь, выгоревшие за лето, они снова под него подходили. Это не могло не радовать.

Я включила одиннадцатичасовой выпуск новостей, ненадолго, лишь для того, чтобы удостовериться, что мир за пределами Олдхэма все еще существует. Затем проверила замки на ставнях в гостиной и пошла спать.

Ветер дул изо всех сил, а я приоткрыла оба окна в спальне на добрые пять сантиметров. По комнате гулял такой сквозняк, что я, швырнув халат на спинку кровати и сбросив на ходу тапочки, быстро юркнула под одеяло.

У себя в Атланте я всегда легко засыпаю. Но там все по-другому. С улицы доносятся неясные звуки, а в соседней квартире какой-то любитель тяжелой музыки периодически врубает на полную катушку свои диски. Правда, дружеский стук по смежной стенке быстро приводит его в чувство, но все равно время от времени я засыпаю под вибрацию басов.

Сегодня я была бы даже не против этой вибрации — хоть какого-то знака присутствия поблизости другого человека, размышляла я, взбивая подушку. Я пребывала в каком-то тревожном напряжении — наверное, из-за этой слишком ранней встречи с Вестерфилдом.

Сестра Пита, Джейн, живет неподалеку от Атланты в маленьком городке под названием Пичтри. Иногда в субботу Пит звонит мне с предложением: «Давай съездим в гости к Джейн, Биллу и детям». У них есть немецкая овчарка — Роки — отличный сторожевой пес. Как только мы начинаем вылезать из машины, он уже лает — тут как тут, предупреждая семейство о нашем приезде.

Жаль, что ты не можешь оказаться у меня прямо сейчас, Роки, дружище.

Наконец я погрузилась в тяжелый сон, такой, от которого хочется сразу проснуться.

Мне снилось, что я должна куда-то дойти и найти кого-то, пока не поздно. Вокруг темно, а мой фонарик не работает. Затем я очутилась в лесу. В воздухе пахнет костром, и мне нужно отыскать тропу через лес. Она здесь есть, в этом я уверена. Я уже ходила по ней.

Становится жарко. Я начинаю кашлять…

Это же не сон! Я открыла глаза. В комнате царила кромешная тьма, висел густой запах дыма. Я задыхалась. Откинув одеяло, я села на кровати, чувствуя, как вокруг нарастает жар. Я же сгорю, если не выберусь отсюда! Где я? Первые пару секунд я ничего не понимала.

Прежде чем слезть с кровати, я заставила себя думать. Я в домике миссис Хилмер. Дверь из спальни — слева, четко по прямой от изголовья. За ней — маленький коридор. Дверь наружу — налево, в конце коридора.

Все это заняло у меня секунд десять. Затем я выскочила из кровати и закричала, коснувшись ступнями горячего пола. Сверху раздался треск. Огонь перекинулся на крышу. Еще пару секунд — и здание рухнет.

Спотыкаясь, я побрела вперед, пытаясь на ощупь отыскать дверь. Слава богу, я оставила ее открытой. Двигаясь вдоль стены коридора, я миновала темную дыру — проход в ванную. Здесь дыма было поменьше, зато стоило мне оказаться в гостиной, как со стороны кухни взметнулась целая стена пламени. В его отблесках я разглядела стол, свой компьютер, принтер и сотовый. Рядом на полу валялась спортивная сумка. Я не хотела их терять.

Буквально за секунду я отодвинула засов и открыла дверь на лестницу. Затем, кусая губы, чтобы хоть как-то заглушить боль от ожогов на ногах, кашляя и задыхаясь, я бросилась к столу, сгребла ноутбук, принтер и сотовый в одну руку, спортивную сумку в другую, и помчалась обратно к двери.

За моей спиной огонь уже перекинулся на мебель, и спуск вниз застилал черный тяжелый дым. К счастью, лестница была прямая, и я, кое-как ковыляя, умудрилась по ней спуститься.

Похоже, ручку входной двери заклинило. Я бросила на пол компьютер, телефон и сумку, налегла на нее и попыталась повернуть ручку двумя руками.

Я в ловушке, в ловушке, думала я, чувствуя, как начинают тлеть волосы. В отчаянии я дернула за ручку еще раз, и она повернулась. Я открыла дверь, наклонилась, нащупала ноутбук, телефон и сумку и выбралась наружу. Когда я наконец очутилась на улице, по дорожке уже бежал какой-то мужчина. Бросившись ко мне, он подхватил меня, чтобы я не упала, и закричал:

— Там больше никого нет?

Задыхаясь от жара и одновременно дрожа от холода, я отрицательно покачала головой.

— Жена вызвала пожарных, — сообщил он, уводя меня от пылающего здания.

По подъездной аллее к нам прошуршала машина. В каком-то полубреду я поняла, что это его жена, потому что он сказал ей:

— Линн, отвези ее домой. Ей нужно согреться и успокоиться. Я дождусь пожарных. — А потом добавил, уже мне: — Езжайте с моей женой. Мы живем чуть дальше по дороге.

Пять минут спустя, впервые более чем за двадцать лет, закутанная в одеяло и с чашкой чая, я снова сидела на кухне нашего старого дома. Через застекленные двери в столовую я видела любимый мамин подсвечник, все так же стоявший на своем законном месте.

Вот мы с Андреа накрываем на стол к воскресному обеду.

«Сегодня у нас почетный гость — лорд Малькольм Бигботтом».

Я закрыла глаза.

— Ничего страшного, давайте, выплачьтесь, — тепло подбодрила меня Линн, новая хозяйка нашего старого дома. — Вам выпало нелегкое испытание.

Но я не позволила себе разрыдаться. Я знала, что если заплачу, то уже не смогу остановиться.

25

Бригадир пожарников заглянул к Кельтонам и настоял, чтобы они вызвали «скорую помощь», и меня отвезли в больницу.

— Вы наглотались дыма, мисс Кавано, — пояснил он. — Вам стоит провериться. Хотя бы из предосторожности.

В окружной больнице Олдхэма меня продержали всю ночь. Впрочем, это не так уж и плохо — идти мне все равно было некуда. Наконец я легла в кровать — после того как с меня смыли всю сажу и копоть и перевязали мои обожженные ноги — и с радостью согласилась на таблетку снотворного. Меня поместили в палату возле сестринской, откуда доносились мягкие, тихие голоса и звуки шагов. Засыпая, я вспоминала, как несколько часов назад мечтала о компании. Не думала, что это желание исполнится таким странным образом.

Когда в семь утра меня разбудила сиделка, у меня болело буквально все. Измерив мне пульс и давление, она удалилась. Я вылезла из-под одеяла, свесила ноги с кровати, и, не зная, что из этого выйдет, попробовала подняться. На ступнях у меня красовались бинты, так что стоять было ужасно неудобно, но в остальном я чувствовала себя неплохо.

И тут я поняла, как мне повезло. Еще пара минут — и я бы наверняка задохнулась от дыма. К приезду Кельтонов меня было бы уже не спасти, даже знай они, что я там.

Был ли этот пожар случайностью? Думаю, нет. Хотя я сама в гараж никогда не заглядывала, со слов миссис Хилмер я знала, что там почти ничего не было, кроме сельскохозяйственных инструментов. А инструменты просто так не загораются.

Офицер Уайт предупреждал меня, что кто-нибудь из друзей Вестерфилда по тюрьме может решить оказать Робу небольшую услугу и убрать меня. Правда, кое-что Уайт напутал. Я ни капли не сомневалась, что за пожаром стоял сам Вестерфилд. Это он поручил такое задание кому-то из своих бывших шестерок в Синг-Синг. Не удивлюсь, если даже тому самому парню, с которым мы говорили на стоянке.

Я была уверена, что миссис Хилмер уже знает о пожаре от офицера Уайта — я дала ему номер ее внучки в Лонг-Айленде. Представляю, как она расстроилась, услышав, что ее гаража с комнатами для гостей больше нет. Раньше там располагался сарай, и здание представляло определенную историческую ценность.

Миссис Хилмер уже семьдесят три. И гостевой домик был для нее гарантией того, что, если ей понадобится постоянная помощь, у нее под боком всегда есть отдельное жилье. А после происшествия с внучкой моя хозяйка наверняка еще острее почувствовала, как легко оказаться беспомощной. Хватит ли ей страховки, чтобы заново все отстроить? И нужна ли ей такая головная боль? Уверена, сейчас миссис Хилмер размышляет, что добро всегда наказуемо. Нужно обязательно ей позвонить. Только не сейчас — я не знала, как извиняться за такое.

Затем я вспомнила о спортивной сумке, ноутбуке, принтере и телефоне. Все это точно оказалось со мной в палате, а затем сестра что-то говорила мне о том, что хочет их убрать. Где они?

В палате имелся шкафчик — такие обычно стоят в раздевалках. Я доковыляла до него, молясь, чтобы сумка и ноутбук лежали там, открыла дверцу и с радостью обнаружила все свои вещи, аккуратно сложенные внизу. С не меньшим восторгом я заметила на крючке больничный халат из флока. На мне сейчас красовалась выданная здесь же ужасная ночная рубашка, на кого-то размером с куклу Барби. И это при том, что я — метр семьдесят пять.

Первым делом я расстегнула спортивную сумку и заглянула внутрь. Мятая первая страница «Нью-Йорк Пост» с заголовком «ВИНОВЕН» лежала наверху, точно так же, как и в последний раз. Затем я сунула руку в сумку сбоку от газет и стала прощупывать дно. Наконец я нашла то, что искала, — кожаный футляр. Я с облегчением выдохнула.

Вчера утром я уже собиралась сесть в машину и поехать к Джоан, как вдруг меня посетила неприятная мысль. Что, если следующий нежданный «гость» решит порыться в домике в поисках чего-нибудь ценного? Я взбежала по лестнице, взяла футляр из ящика и спрятала его в спортивную сумку, уже лежавшую в багажнике.

Я вытащила футляр и открыла его. Все на месте: обручальное кольцо и кольцо невесты моей матери, бриллиантовые серьги и моя скромная коллекция. Успокоившись, я положила футляр обратно в сумку и застегнула молнию.

Затем я достала ноутбук и дотащила его до единственного стула у окна. Раз уж я сегодня в больнице, буду работать здесь. Задержав дыхание, я включила компьютер. Раздался характерный писк, зажегся экран, я убедилась, что все материалы в целости и сохранности, и только после этого выдохнула.

Наконец немного придя в себя, я проковыляла к шкафчику, взяла халат и отправилась в ванную. На полочке над умывальником я обнаружила маленький тюбик пасты, запакованную зубную щетку, расческу и решила попытаться привести себя в порядок.

Шок, пережитый мною во время пожара, начинал проходить. По мере того как мое сознание прояснялось, я все больше и больше понимала, насколько мне повезло. Я не только осталась в живых, но даже не получила серьезных ожогов. Впредь буду осторожнее. Не думаю, что это — последнее покушение на мою жизнь. Теперь я не сомневалась: нужно переселяться в место, где всегда есть администратор и другие служащие.

Бросив жалкие попытки продрать малюсеньким гребешком спутанные волосы, я вернулась в палату, плюхнулась на стул и, за неимением бумаги и ручки, открыла компьютер и стала составлять список вещей первой необходимости.

У меня нет ни наличных, ни одежды, ни кредитных карточек, ни водительского удостоверения — все погибло при пожаре. Придется занять у кого-то денег, пока я не обзаведусь дубликатами карточек и прав. Кто же окажется этим счастливцем?

У меня есть приятели в Атланте и школьные друзья, разъехавшиеся по всей стране, которым я могу позвонить и обратиться за помощью когда угодно. Но их всех я отмела сразу: не хотелось пускаться в долгие объяснения, почему я вдруг временно обнищала.

Из всей Атланты об Андреа и о том, почему я здесь, знал один Пит. Когда я брала отпуск, чтобы сюда уехать, друзьям и сослуживцам я сообщила только, что «это личное, ребята». Наверняка, все подумали: Элли, которая всегда слишком занята для каких-то там свиданий, познакомилась с кем-то особенным и пытается с ним встречаться.

Пит? Разве что в самом крайнем случае. Меня раздражала сама мысль о роли беззащитной женщины, бегущей за помощью к нашему герою. Конечно, можно позвонить Джоан Лэшли, но из-за ее уверенности в невиновности Вестерфилда обращаться к ней мне что-то не хотелось.

Маркус Лонго? Точно! Он даст мне в долг, и я верну ему деньги через неделю.

Принесли поднос с завтраком. Через час еду забрали почти нетронутой. И почему не бывает больниц, где подают горячий кофе?

Затем заглянул доктор, осмотрел волдыри на ногах, сказал, что я могу ехать домой в любое время, и вышел. Я тут же представила, как я хромаю по улицам Олдхэма в больничном халате и прошу подаяние. И в этот самый что ни на есть трагический момент в палате возник офицер Уайт в сопровождении некоего мужчины с острым лицом, которого он представил детективом Чарльзом Баннистером из городского полицейского департамента. За ними вошел санитар со складными стульями. Все ясно — они явились сюда не с кратким дружеским визитом.

Баннистер поинтересовался моим самочувствием и выразил надежду, что после всего случившегося я чувствую себя относительно хорошо. Я сразу почувствовала, что за его маской радушия и беспокойства скрывается некий план. Причем не самый дружелюбный.

Я ответила, что мне уже лучше и я очень рада, что осталась в живых.

Последнюю мою фразу детектив сопроводил легким кивком головы, и мне сразу вспомнился наш профессор философии в колледже. Тот всегда точно так же мрачно кивал, когда кто-то из студентов выдавал особенно невероятную чушь. Это означало: «С вами все ясно».

Очень скоро я поняла, к чему клонит детектив Баннистер: он задался целью доказать, что я все выдумываю с самого начала — с той первой истории с проникновением в мою квартиру. Конечно, прямо он мне это не сказал, но в целом его версия звучала примерно так: услышав мой рассказ о «визитере», миссис Хилмер разволновалась. Ей показалось, что кто-то ехал за ней до библиотеки и обратно. Затем, изменив голос, я сама позвонила ей и предупредила о том, что у меня неуравновешенная психика. На этом моменте я удивленно подняла бровь, но ничего не возразила.

По мнению детектива Баннистера, это я устроила поджог, чтобы привлечь к себе внимание и сочувствие и публично обвинить Роба Вестерфилда в покушении на мою жизнь.

— Вы же могли сгореть заживо. Тем не менее, по словам вашего соседа, который видел, как вы выходили из здания, у вас в руках был компьютер, принтер, сотовый телефон и большая тяжелая сумка. Оказавшись в аду, нормальные люди не задерживаются, чтобы собрать вещи, мисс Кавано.

— Когда я добежала до двери на лестницу, в гостиной вспыхнула дальняя стена, осветив стол, на котором я оставила все эти вещи. Они очень важны для меня, вот я и решила пожертвовать парой секунд, чтобы их спасти.

— И чем же они так важны, мисс Кавано?

— Сейчас я все объясню, детектив. — Так как ноутбук все еще лежал у меня на коленях, я начала с него. — На этом компьютере — первая глава моей книги о Робе Вестерфилде. Еще здесь — сотни и сотни страниц моих примечаний к протоколу суда по делу «Штаты против Робсона Вестерфилда». Других копий у меня нет.

Лицо Баннистера оставалось беспристрастным, зато у офицера Уайта возле рта появилась тонкая недовольная складка.

— Я написала номер своего телефона на табличке, с которой стояла возле тюрьмы Синг-Синг. Думаю, об этом вы уже слышали от него. — Я кивнула в сторону Уайта. — Мне уже поступил интересный звонок от одного знакомого Вестерфилда по тюрьме, и этот телефон — мой единственный способ с ним связаться, пока я не дошла до магазина, не купила новую трубку и не перевела на нее старый номер. А насчет моей сумки — она вон в том шкафу. Хотите посмотреть, что в ней?

— Да, с удовольствием.

Я поставила ноутбук на пол и встала.

— Я сейчас ее вам принесу, — предложил детектив.

— Я предпочитаю никогда не выпускать ее из рук.

Стараясь не хромать, я пересекла палату. Рывком открыв дверь шкафчика, я достала сумку, вернулась с ней, плюхнула ее на пол перед собой и, опустившись на стул, расстегнула молнию.

Я почти физически почувствовала изумление этих двоих, когда они прочитали заголовок «ВИНОВЕН».

— Я бы предпочла никогда не показывать вам это, — сказала я, быстро вынимая из сумки газету за газетой и бросая их на пол. — Моя мать хранила их всю жизнь. — Я уже не скрывала раздражения. — Здесь — подборка газетных статей с того момента, как нашли тело моей сестры и до вынесения приговора Вестерфилду. Чтиво не самое приятное, но интересное. И я не хочу их потерять.

Последняя газета упала на пол, и я двумя руками вытащила тяжелый протокол. Я открыла первую страницу, демонстрируя им, что это такое.

— Тоже очень интересная книга, детектив Баннистер, — пояснила я.

— Не сомневаюсь, — все так же бесстрастно согласился он. — Что там еще, мисс Кавано?

— Если вы думаете найти там канистру бензина и спички, то извините. — Я достала кожаный футляр и открыла его. — Посмотрите еще вот здесь, пожалуйста.

Он бросил взгляд на содержимое футляра и вернул его мне.

— Вы всегда храните драгоценности в сумке с газетами, мисс Кавано, или только когда ожидаете пожар? — Баннистер поднялся. Вслед за ним вскочил офицер Уайт. — Мы еще свяжемся с вами, мисс. Вы возвращаетесь в Атланту или планируете задержаться здесь?

— Я остаюсь здесь. С удовольствием сообщу вам адрес своего нового места жительства. Может, полиция станет приглядывать за ним получше, чем за домом миссис Хилмер? Думаете, это возможно?

Щеки офицера Уайта пошли багровыми пятнами. Он в бешенстве. Я понимала, что, возможно, поступаю неразумно, но в тот момент мне было на это плевать.

Так и не удостоив меня ответом, Баннистер резко развернулся и вышел из палаты. Уайт проследовал за ним. Я проводила их взглядом.

В комнату заглянул санитар — он хотел собрать стулья. При виде меня с протоколом на коленях, коробкой с драгоценностями в руке, а также сумки и газет, разбросанных по полу, глаза его удивленно расширились.

— Мисс, может, помочь вам все это собрать? — предложил он. — Или принести вам чего-нибудь? Вы расстроены?

— Да, расстроена, — согласилась я. — Но вы можете мне помочь. В этой больнице есть кафе?

— Да, и неплохой.

— Не могли бы вы… — я запнулась, чувствуя, что еще чуть-чуть, и у меня начнется истерика. — Не могли бы вы угостить меня чашечкой крепкого горячего кофе?

26

Через тридцать минут я уже смаковала последний глоток превосходного кофе, которым меня так любезно угостил санитар. И тут ко мне заглянул еще один, даже более неожиданный посетитель. Отец.

Дверь в палату была приоткрыта. Он постучал по ней и, не дождавшись ответа, зашел внутрь. Мы внимательно посмотрели друг на друга. В горле у меня пересохло.

Его некогда темные волосы стали серебристо-белыми. Он немного похудел, но держался, как всегда, прямо. Очки только подчеркивали пронзительную голубизну глаз, а лоб избороздили глубокие морщины.

«Тед, я понимаю, ты этого не замечаешь, но тебе нужно перестать хмуриться, когда ты пытаешься сосредоточиться. А то с годами ты станешь похож на зануду», — ворчала на него моя мать.

Конечно, на зануду он похож не стал. Все такой же красивый мужчина, от которого все так же веяло несгибаемой внутренней мощью.

— Привет, Элли, — проронил он.

— Привет, папа.

Не знаю, о чем он думал, разглядывая меня, мой дешевый больничный халат, спутанные волосы и забинтованные ноги. Да уж, это вам не звездочка на елке из песни с музыкальной шкатулки!

— Как ты, Элли?

Я и забыла, какой у отца глубокий голос. В нем звучала все та же спокойная сила, которую мы с Андреа так уважали в детстве. Мы чувствовали себя всегда под ее защитой и, по крайней мере, я, всегда перед ней преклонялись.

— У меня все замечательно, спасибо.

— Я примчался сюда, как только услышал о пожаре в доме миссис Хилмер и что там была ты.

— Мог и не волноваться.

Отец все еще стоял на пороге. Затем закрыл дверь и подошел ко мне. Опустившись рядом со мной на колени, он попытался взять меня за руки.

— Элли, господи, ты же моя дочь. Как я мог не волноваться, узнав, что ты чудом выбралась оттуда живой?

Я отдернула руки.

— Ну, эту историю еще сто раз переврут. Копы считают, что это я подожгла дом «на публику». По их словам, я просто пытаюсь привлечь к себе внимание и сочувствие.

Он был в шоке.

— Какая чушь!

Отец сидел так близко, что я ощущала слабый аромат его крема для бритья. Неужели это все тот же запах из моих воспоминаний? Или я ошибаюсь? На отце была рубашка с галстуком, серые брюки и синий пиджак. Конечно, сегодня же воскресенье. Вполне возможно, он собирался в церковь, когда услышал о пожаре.

— Я понимаю, ты приехал из лучших побуждений, — согласилась я. — Но лучше — просто оставь меня в покое. Мне от тебя ничего не нужно, и я от тебя ничего не хочу.

— Элли, я видел твой сайт. Вестерфилд опасен, и я за тебя очень беспокоюсь.

По крайней мере, у нас с отцом осталось хоть что-то общее. Мы оба знали, что Роб Вестерфилд — убийца.

— Я могу о себе позаботиться. Я уже давно занимаюсь этим сама.

Он встал.

— Это не моя вина, Элли. Ты сама не хотела ко мне приезжать.

— В этом ты прав: твоя совесть чиста. Что ж, не смею тебя задерживать.

— Вообще-то я приехал пригласить тебя — вернее, попросить — пожить у нас. Чтобы я мог тебя защитить. Если помнишь, я проработал в полиции тридцать пять лет.

— Помню. В форме ты выглядел просто потрясающе. Кстати, я поблагодарила тебя за то, что ты согласился похоронить прах мамы в могиле Андреа?

— Да.

— По результатам вскрытия, мама умерла из-за «цирроза печени», хотя более точный диагноз — из-за «разбитого сердца». И дело не только в смерти моей сестры.

— Элли, твоя мать меня бросила.

— Моя мать тебя обожала. Ты мог бы подождать, поехать за ней во Флориду и увезти ее домой — увести нас домой. Но ты не захотел.

Мой отец достал из кармана кошелек. Я испугалась, что сейчас он попробует сунуть мне денег, но, к счастью, этого не произошло. Он вынул визитку и положил ее мне на кровать.

— Звони мне в любое время суток, Элли.

И он ушел, но в воздухе еще долго висел слабый аромат его крема для бритья.

А я уже и забыла, как раньше любила сидеть на бортике ванны и разговаривать с отцом, пока он брился! Иногда еще он разворачивался, сгребал меня в охапку и терся мыльной щекой о мою щеку.

Воспоминание оказалось настолько ярким, что я даже подняла руку и коснулась щеки, ожидая почувствовать мокрую пену. Щека оказалась и впрямь мокрой, но не от пены, а от слез, которые, по крайней мере, на секунду, я так и не сумела сдержать.

27

В течение следующего часа я два раза пыталась дозвониться до Маркуса Лонго. Потом я вспомнила — он что-то говорил насчет того, что его жена не любит летать одна. Так что вполне возможно, он улетел в Денвер, чтобы забрать ее домой, и заодно еще раз проведать внука.

В палату заглянула медсестра и напомнила, что я должна съехать до полудня из палаты. К одиннадцати тридцати я уже хотела поинтересоваться, а нет ли у них в больнице службы социальной помощи, когда мне позвонила Джоан.

— Элли, я слышала о том, что случилось. Господи, как ты? Я могу тебе чем-нибудь помочь?

Вся гордость, с которой я хотела отказаться от ее помощи, потому что она не считала Роба Вестерфилда убийцей и чудовищем, вдруг резко испарилась. Джоан мне нужна. К тому же я слишком хорошо понимала, что она столь же искренне верит в его невиновность, как я — в его вину.

— Да, еще как, — согласилась я. Я была так рада услышать дружелюбный голос, что мой собственный даже задрожал. — Ты можешь найти мне что-нибудь из одежды. Ты можешь приехать и забрать меня отсюда. Ты можешь помочь мне найти гостиницу. И еще — ты можешь одолжить мне денег.

— Оставайся у нас, — начала она.

— Нет. Ни в коем случае. Это не безопасно ни для тебя, ни для меня. Ты же не хочешь, чтобы из-за меня тебе спалили дом?

— Элли, неужели ты думаешь, кто-то специально устроил поджог, чтобы тебя убить?!

— Да, именно.

Пару секунд она размышляла над моими словами, вспомнив, судя по всему, о своих трех детях.

— А где тебе будет спокойнее, Элли?

— Лучше в какой-нибудь гостинице. Только не в мотеле, где номера выходят прямо на улицу. — Мне в голову пришла еще одна мысль. — И не в «Паркинсон Инн». Там нет мест. — И там часто ошивается Вестерфилд, добавила я про себя.

— Я знаю одно место. Думаю, можно попробовать, — хмыкнула Джоан. — И у меня есть подруга примерно твоей комплекции. Я позвоню ей и одолжу что-нибудь из одежды. Какой у тебя размер обуви?

— Сорок первый, только учти — у меня на ногах еще пока что бинты.

— У Лео сорок третий. Если не возражаешь, могу привезти его пару кроссовок. Пока сойдет.

Я не возражала.

Через час Джоан приехала ко мне с чемоданом. В нем я обнаружила нижнее белье, пижаму, колготки, штаны, свитер с высоким воротом, теплую куртку, перчатки, кроссовки и кое-какие туалетные принадлежности. Я оделась, и медсестра принесла мне трость, чтобы мне было удобнее ходить, пока не заживут обожженные ноги. На выходе женщина-клерк с неохотой согласилась подождать, пока я смогу выслать ей по факсу копию медицинской страховки.

Наконец мы уселись во внедорожник «форд» Джоан. Волосы я зачесала назад и перехватила позаимствованной у медсестры резинкой. Бросив любопытный взгляд в зеркальце, я убедилась, что прическа смотрится вполне аккуратно. Одежда, одолженная Джоан, пришлась впору, а кроссовки хоть и смотрелись немного нелепо, зато хорошо защищали мои больные ноги.

— Я зарезервировала для тебя номер в гостинице «Гудзон Вэлли Инн», — сообщила Джоан. — Это в миле езды отсюда.

— Если не возражаешь, я бы хотела заглянуть к миссис Хилмер. Там осталась моя машина. По крайне мере, я на это надеюсь.

— Кому она нужна?

— Может, и никому, но я припарковала ее буквально в метре от гаража, так что, надеюсь, на нее не упала какая-нибудь балка или обломок.

От милого домика, радушно одолженного мне миссис Хилмер, теперь не осталось и камня на камне. Все пепелище было огорожено и охранялось полицейскими. Трое мужчин в тяжелых ботинках на резиновой подошве старательно прочесывали остатки фундамента, пытаясь установить причину возгорания. Посмотрев на нас, они снова вернулись к поискам.

Я с облегчением увидела, что мою машину передвинули метров на семь в сторону коттеджа миссис Хилмер. Мы с Джоан вылезли из «форда» и пошли осматривать мой автомобиль.

Эту подержанную «БМВ» — первую приличную машину в моей жизни — я купила два года назад. Теперь ее покрывал слой черной сажи, а со стороны пассажирского сиденья краска кое-где вздулась пузырями. Тем не менее мне повезло: у меня остались колеса, пусть даже пока я и не могла ими воспользоваться: свою сумочку я забыла в спальне. В ней, кроме всего прочего, лежали и ключи от машины.

К нам подошел один из копов — очень молодой и вежливый. Когда я объяснила ему, что лишилась ключей и теперь мне придется заказывать через компанию «БМВ» другие, он заверил меня, что с моим автомобилем ничего не случится:

— Ближайшие несколько дней мы будем дежурить на участке.

И пытаться найти что-нибудь, чтобы повесить на меня это дело, подумала я, поблагодарив его вслух.

К тому времени, когда мы с Джоан снова сели в «форд», все мое хорошее настроение — появившееся, когда я наконец оделась и выбралась из больницы — окончательно улетучилось. На улице стоял погожий осенний день, но вокруг нас в воздухе висел лишь запах гари. Оставалось надеяться, что к приезду миссис Хилмер он все-таки рассосется. Да, и еще: раньше или позже мне все равно придется ей звонить и объясняться.

Я уже в красках представляла этот разговор: «Мне так жаль, что из-за меня сгорел ваш гостевой домик. Обещаю, второй раз я такого не допущу».

Вдалеке послышался колокольный звон. Любопытно, отец все-таки поехал на мессу с женой и сыном, этой звездой баскетбола, после визита ко мне? Я выбросила его визитку, уходя из палаты. Правда, я успела прочесть, что он все еще живет в Ирвингтоне. Значит, скорее всего, он до сих пор ходит в церковь Непорочного Зачатия — храм, где меня когда-то крестили.

Моими крестными, которые должны были помогать моим родителям в моем религиозном воспитании и духовном становлении, стали близкие друзья отца — Баррисы. Дэйв Баррис, как и отец, работал в полиции, и, скорее всего, уже тоже ушел на пенсию. Интересно, он и его жена хоть иногда вспоминают обо мне? «Кстати, Тед, от Элли ничего не слышно?» Или предпочитают избегать столь неприятную тему, покачивая головой и тяжело вздыхая? «Иногда в жизни случаются довольно грустные вещи. Нужно просто оставить их в прошлом и идти вперед».

— Что-то ты все время молчишь, Элли, — забеспокоилась Джоан. — Как ты себя чувствуешь?

— Намного лучше, чем могло бы быть, — заверила ее я. — Ты просто ангел, и я хочу угостить тебя ланчем — с тех денег, которые ты мне так великодушно одолжила.

Я сразу поняла, что «Гудзон Вэлли Инн» — то, что мне нужно. Большое трехэтажное здание в викторианском стиле с широкой мраморной лестницей, позолоченными перилами и пожилой женщиной-администратором, которая, как только мы вошли в вестибюль, встретила нас из-за стола пристальным, изучающим взглядом.

Джоан объяснила, что я потеряла сумочку и получу новые кредитные карты только через пару дней, и мне оформили номер на карточку Джоан, за что я по гроб жизни благодарна администратору — миссис Уиллис. Представившись, добрая женщина рассказала нам, что семь лет назад сама потеряла сумочку на вокзале, положив ее рядом с собой на скамейку.

— Я отвернулась перелистнуть газету, — объяснила она, — а буквально через долю секунды сумочка испарилась. Так глупо. Я осталась без копейки. Я так расстроилась. Когда я пришла в себя и позвонила в банк, с моей карточки уже потратили триста долларов, и…

Наверное, понимая и разделяя мое горе, миссис Уиллис проявила ко мне особое внимание и дала комнату, как нельзя лучше соответствовавшую моим требованиям.

— По цене это обычный номер, но на самом деле — почти люкс. Там даже есть отдельная гостиная с маленькой кухней. Вдобавок оттуда великолепный вид на реку.

Если что-то и нравится мне в этом мире, так это речные пейзажи. Сама не знаю почему. Меня зачали в доме с видом на реку Гудзон, в котором я прожила первые пять лет своей жизни. Помню, когда я была совсем маленькой, я часто пододвигала стул к окну и залезала на него, пытаясь разглядеть отблеск реки внизу.

Мы с Джоан медленно поднялись на два этажа к моему номеру, согласились, что это именно то, что мне нужно, и так же медленно спустились вниз в симпатичный ресторан в дальней части гостиницы. К тому времени мне уже начало казаться, что количество волдырей у меня на ногах увеличилось раз в десять.

«Кровавая Мэри» и огромный гамбургер сотворили чудо и привели меня в норму.

Мы пили кофе, и вдруг Джоан нахмурилась и выдала:

— Элли, мне неприятно заводить этот разговор, но придется. Вчера вечером мы с Лео были на фуршете. Все говорят о твоем сайте.

— И что?

— Многие считают это возмутительным. Я понимаю, ты зарегистрировала сайт под названием «Роб Вестерфилд» вполне легально, но многие думают, что это — уже слишком, — нервно призналась она.

— Не волнуйся, — успокоила ее я. — Вестников я не убиваю. Вдобавок мне самой интересна реакция окружающих. Что еще говорят?

— Что тебе не стоило выкладывать фотографии из дела Роба в Интернете и что результаты медицинской экспертизы с описанием ударов, нанесенных Андреа, — просто страшно читать.

— Это было жестокое убийство.

— Элли, ты сама спросила, что говорят люди!

Джоан выглядела такой несчастной, что мне стало за себя стыдно.

— Прости. Я понимаю, как тебе тяжело.

Джоан пожала плечами.

— Элли, я уверена, что Андреа убил Уилл Небелз. Половина нашего города считает преступником Пола Штройбела. А большинство остальных если и признают Роба Вестерфилда виновным, то полагают, что он отсидел свой срок и заслужил досрочное освобождение. И с этим ты ничего не поделаешь.

— Джоан, если бы Роб Вестерфилд признал себя виновным и чистосердечно раскаялся, я бы все равно ненавидела этого урода, но сайта бы не завела. Я понимаю их точку зрения, но мне уже не остановиться.

Джоан протянула руку через стол, и мы сцепили пальцы.

— Элли, может, ты все-таки проявишь жалость? Хотя бы к старой миссис Вестерфилд. Ее экономка ходит и сетует, как та расстроилась из-за твоего сайта. Старая женщина хочет, чтобы ты его прикрыла хотя бы на время, пока новый состав присяжных не выслушает показания Небелза.

Я вспомнила Дороти Вестерфилд, элегантную женщину, которая пришла в день похорон выразить соболезнования моей матери и которую отец выгнал из нашего дома. Он не принял ее сочувствия тогда, а я не имела права проявить его сейчас.

— Давай сменим тему, — предложила я. — Боюсь, мы не сойдемся.

Джоан одолжила мне триста долларов, и мы обе искренне улыбались, когда я платила за ланч.

— Чисто символически, — согласилась я, — но мне так приятней.

Перед дверьми в вестибюле мы попрощались.

— Я не могла смотреть, как ты карабкаешься наверх по этой лестнице.

— Вид из окна того стоит. К тому же у меня есть клюка, — в качестве подтверждения я постучала тросточкой по полу.

— Если что — звони. В любом случае, завтра я сама с тобою свяжусь.

Я подумала, не стоит ли закончить на этом разговор, но мне хотелось задать Джоан еще один вопрос.

— Джоан, я знаю, ты ни разу не видела медальон, который носила Андреа, но скажи, ты все еще общаешься с кем-нибудь из ваших школьных подруг?

— Конечно. И теперь, после всего, они точно мне скоро позвонят.

— А не могла бы ты спросить, не видел ли кто-нибудь из них на Андреа тот самый медальон? Золотой, в форме сердечка, выпуклый по краям, с маленькими синими камушками посередине и выгравированными буквами «А» и «Р» — инициалами Андреа и Роба — сзади.

— Элли…

— Джоан, чем больше я об этом думаю, тем больше я убеждаюсь, что Роб вернулся в гараж только потому, что не хотел, чтобы медальон нашли на теле Андреа. Мне нужно знать, почему он был так важен Вестерфилду. И не помешало бы, если бы кто-то подтвердил факт его существования.

Джоан решила не спорить. Пообещав навести справки, она уехала домой к обыденной жизни, детям и мужу.

Тяжело опираясь на трость, я прохромала наверх в номер, закрыла дверь, заперла щеколду, аккуратно сняла кроссовки и плюхнулась в кровать.

Я проснулась от телефонного звонка и с удивлением отметила, что в комнате все еще темно. Опершись на локоть, я нащупала выключатель и, поднимая телефон со столика у изголовья, бросила быстрый взгляд на часы.

Восемь. Я проспала шесть часов.

— Алло, — мой голос звучал, словно с похмелья.

— Элли, это Джоан. У меня для тебя ужасная новость. Сегодня днем экономка старой миссис Вестерфилд заявилась в магазин Штройбелов и накричала на Пола. Она вопила, что он должен признаться в убийстве Андреа и что это он виновен во всех несчастьях Вестерфилдов. Элли, час назад Пол закрылся у себя дома в ванной и перерезал вены. Сейчас он в больнице, в реанимации. Он потерял много крови. Врачи говорят, он не выживет.

28

Я нашла миссис Штройбел в приемном покое у реанимации. Женщина плакала беззвучно — только по щекам текли слезы. Губы плотно сжаты, как будто она боялась, что через них наружу хлынет всесокрушающая волна боли. На плечи накинуто пальто, а на кардигане и юбке, хоть они и были темно-синего цвета, виднелись темные пятна — могу поспорить — крови Пола. Рядом с ней, словно охрана, сидела крупная, скромно одетая женщина лет пятидесяти. Она враждебно посмотрела на меня.

Я не знала, чего ожидать от миссис Штройбел. Это ведь из-за моего сайта экономка миссис Вестерфилд устроила скандал, вызвавший такую отчаянную реакцию Пола. Но тут миссис Штройбел встала и подошла ко мне.

— Видишь, Элли, — заплакала она, — видишь, что они сделали с моим сыном.

Я заключила ее в объятия.

— Вижу, миссис Штройбел.

Через ее плечо я бросила взгляд на вторую женщину. Она поняла мой молчаливый вопрос и махнула рукой, поясняя, что с Полом пока еще ничего неясно.

— Я — Грета Бергнер, — представилась она. — Я работаю в магазине миссис Штройбел и Пола. Я приняла вас за журналистку.

Следующие двенадцать часов мы просидели там вместе, время от времени вставая и подходя ко входу в бокс, где под кислородной маской лежал Пол, весь в трубках и проводах, с туго забинтованными запястьями.

Всю эту долгую ночь я видела искаженное страданием лицо миссис Штройбел и ее губы, шевелящиеся в беззвучной молитве, и вскоре я тоже обратилась к Богу. Сначала чисто интуитивно, а потом все более и более осознанно. «Господи, если ты спасешь Пола ради нее, я попробую принять все, что случилось. Не знаю, насколько получится, но, клянусь, я попытаюсь».

Первые лучи солнца начали пробиваться сквозь царивший на улице сумрак.

В девять пятнадцать в приемный покой вошел врач.

— Состояние Пола стабилизировалось, — сообщил он. — Он выкарабкается. Думаю, вам стоит поехать домой и отдохнуть.

Из больницы я уехала на такси. По дороге я попросила водителя остановиться и купила утреннюю газету. Бросив взгляд на первую страницу «Вестчестер Пост» я порадовалась, что у Пола в реанимации нет газет.

«Подозреваемый в убийстве пытается покончить с собой», — кричал заголовок.

На оставшейся части первой страницы поместили фотографии трех человек. Слева — Уилла Небелза, с выражением уверенности в собственной правоте на слабовольном лице. Справа — женщины лет шестидесяти с озабоченным взглядом, только усиливавшим и без того жесткие черты лица. А в центре — Пола Штройбела за прилавком с хлебным ножом в руке. Его фотографию обрезали так, чтобы была видна только рука с ножом: никакого французского батона, который Пол нарезает для бутербродов. Взгляд устремлен в камеру, брови сдвинуты на переносице — похоже, его сфотографировали неожиданно. В общем, в результате со страницы глядел мрачный тип с грозным оружием в руке.

Под каждой из фотографий вместо подписи стояло по цитате. Под Небелзом — «Я знал, что это сделал он». Под суровой женщиной — «Он в этом признался». Под Полом — «Простите, простите».

Сама статья располагалась на третьей странице, но ее я отложила на потом — такси подъехало к гостинице. Вернувшись в номер, я снова села за газету.

Женщина с первой страницы оказалась Лилиан Бекерсон, экономкой, проработавшей у миссис Вестерфилд тридцать один год.

«Миссис Вестерфилд — одна из самых замечательных людей, когда-либо рождавшихся в этом мире, — цитировала ее слова газета. — Ее муж был сенатором США, а дед — губернатором Нью-Йорка. Более двадцати лет она прожила с пятном позора на чести семьи. А теперь, когда ее внук пытается доказать свою невиновность, эта женщина, которая лгала в суде еще ребенком, снова хочет его уничтожить через свой сайт».

Похоже, это про меня.

«После того как миссис Вестерфилд заглянула вчера на этот сайт, она проплакала весь день. И я не выдержала. Я дошла до магазина и закричала этому человеку, чтобы он сказал правду и признался в своем преступлении. Знаете, что он мне повторял? „Простите, простите“. Вот вы бы стали так извиняться, если бы были невиновны? Не думаю».

Стали бы, если бы были Полом Штройбелом. Я заставила себя читать дальше. Я сама журналист, и я поняла, что Колин Марш, автор этой статейки, — один из тех любителей сенсаций, которые умеют подбирать и правильно вставлять броские цитаты.

Он разыскал и Эмму Уоткинс, школьного психолога. Женщину, которая когда-то в суде заявила, что, когда она сообщила в классе об Андреа, Пол пробормотал: «Я не думал, что она мертва». Миссис Уоткинс рассказала Маршу, что все эти годы она сомневалась в приговоре Роба Вестерфилда. По ее словам, Пол был легко возбудимым мальчиком, и узнай он, что Андреа только в шутку согласилась пойти с ним на танцы в День благодарения, он мог очень расстроиться и сорваться.

Сорваться. Какая тактичность!

Уилла Небелза, это жалкое подобие человека, этого пьянчугу-любителя девочек-подростков, цитировали на полстатьи. Он еще более красочно, чем по телевизору, расписал Маршу, как Пол зашел в гараж-«убежище» с домкратом в руке. В конце Уилл жалко сетовал, что всегда будет чувствовать вину перед Вестерфилдами за то, что не рассказал эту историю раньше.

Я дочитала заметку и швырнула газету на кровать. Во мне кипела смесь ярости и беспокойства. К делу подключили прессу, и теперь все больше и больше людей будут убеждаться в непричастности Вестерфилда. Не знай я сути дела, даже я могла бы поверить, что за решетку упрятали невинного человека. Но если миссис Вестерфилд расстроилась, почитав мой сайт, значит, несомненно, и он оказывает определенное влияние на окружающих.

Я открыла ноутбук и села за работу:


«Из лучших, но ошибочных побуждений, экономка миссис Дороти Вестерфилд вломилась в магазин Штройбелов и стала оскорблять Пола. Несколько часов спустя он, человек ранимый и тонкий, которому уже и так изрядно попортили нервы ложь и клевета, распространяемые за деньги Вестерфилдов, попытался свести счеты с жизнью.
Я искренне сочувствую миссис Дороти Вестерфилд, по-настоящему чудесной и порядочной женщине. Преступление, совершенное ее внуком, принесло ей много горя и страданий. Но гордое имя ее семьи могут еще долго помнить и уважать наши потомки. Все, что ей для этого нужно сделать — это пожертвовать свое огромное состояние на благотворительность: на образование будущих поколений и медицинские исследования, которые помогут спасти множество человеческих жизней. Если она завещает деньги убийце, это станет трагедией. Не меньшей, чем та, что двадцать лет назад унесла жизнь моей сестры, а вчера чуть не стоила жизни Полу Штройбелу.
Я думаю, общество „В защиту Роба Вестерфилда“ уже существует.
И предлагаю всем создать другое общество — „В защиту Пола Штройбела“.
И в первую очередь Вам, миссис Дороти Вестерфилд!»


Неплохо, подумала я, загружая текст на сайт.

Я закрыла ноутбук, и тут зазвонил телефон.

— Почитал я газетки. — Я сразу узнала голос: это тот самый мужчина, который сидел с Вестерфилдом и которому Роб признался в еще одном убийстве!

— Я ждала вашего звонка. — Я старалась говорить как можно более отстраненно.

— Я смотрю, Вестерфилд неплохо выставил этого дебила, Штройбела, плохим парнем.

— Он не дебил, — резко поправила его я.

— Как знаете. Ближе к делу. Пять тысяч баксов, и с меня имя того парня, которого пришил Вестерфилд.

— А фамилия?

— Я знаю только имя. Не хотите — не ешьте.

— А еще вы что-нибудь знаете? Когда и где это произошло?

— Больше ничего. Деньги мне нужны к пятнице.

Сегодня понедельник. У меня три тысячи долларов на счету в Атланте. Если до пятницы не получу аванс, остальное — как ни противна эта мысль — придется одолжить у Пита.

— Ну? — нетерпеливо переспросил он.

Я знала, что рискую остаться в дураках, но попробовать стоило.

— К пятнице я достану деньги, — пообещала я.

29

В среду к вечеру моя жизнь уже более-менее вернулась в нормальное русло. У меня имелись кредитные карточки, водительское удостоверение и деньги. Аванс за книгу автоматически перевели в банк возле гостиницы. Жена моего управдома в Атланте заглянула ко мне в квартиру, упаковала кое-что из одежды и отправила мне. Ожоги на ногах постепенно заживали. Я даже успела подровнять волосы.