— Значит, пока ты не знаешь, что делать с информацией о медальоне?
— Нет, не знаю. Я была так счастлива, что мои воспоминания подтвердились, что пока еще все тщательно не взвесила. Медальон — палка о двух концах, и на втором суде Пол может пострадать.
Я рассказала миссис Хилмер об Алфи и чертеже.
— Мы все поняли, что за покушением на миссис Вестерфилд стоит кто-то из близких, — сказала она со смесью жалости и отвращения. — Миссис Дороти Вестерфилд — добрая, утонченная и щедрая женщина. Только подумать, ее внук планировал ее убить! Я несколько раз встречала ее в городе с Робом, до того, как его арестовали. Он проявлял к бабушке такую заботу и внимание. Сама любезность!
— Если Алфи согласится, я выложу историю с чертежом в Интернет, — заверила я миссис Хилмер. — Если миссис Вестерфилд увидит все своими глазами, может, это ее и убедит.
Услышав, как пьяный Уилл Небелз лапал меня в ресторане, миссис Хилмер возмутилась до глубины души.
— И на повторном суде этого пьяницу могут посчитать надежным свидетелем?
— Не обязательно надежным, но он вполне может настроить общественное мнение против Пола.
Несмотря на протесты миссис Хилмер, мы вместе убрали со стола и навели порядок на кухне.
— Вы собираетесь перестраивать гараж и гостевые апартаменты? — спросила я.
Ставя тарелки в посудомоечную машину, она улыбнулась:
— Элли, я бы предпочла, чтобы страховая компания так обо мне и не услышала, но пожар оказался мне даже на руку. Мне должны выплатить круглую сумму. А на месте гаража у меня теперь пустой земельный участок. Джейни с удовольствием там поселится. Она считает, у нас хорошо растить ребенка. Если я отдам участок ей, они с мужем построят там дом, и моя семья будет жить по соседству.
Я рассмеялась.
— Мне стало намного легче. — Я свернула полотенце для посуды. — Ладно, мне пора. Завтра я еду в Мэн, в академию Кэррингтон, копать дальше прошлое Вестерфилда.
— Мы с Джейни почитали протокол и газеты. Сразу вспоминается, как тогда всем вам было нелегко.
Миссис Хилмер дошла со мной до стенного шкафа и сняла мою кожаную куртку. Застегивая пуговицы, я подумала, а не спросить ли нашу бывшую соседку о Филли. Вдруг ей что-то скажет это имя?
— Миссис Хилмер, в тюрьме, судя по всему, под кайфом, Роб Вестерфилд признался, что избил до смерти некоего Филли. Вы случайно не слышали о парне с таким именем в округе? Который бы пропал или стал жертвой убийства?
— Филли, — повторила она, напряженно нахмурившись и глядя мимо меня. — Был Фил Оливер. Он еще ужасно повздорил с Вестерфилдами, когда они не захотели продлить ему аренду. Но он переехал.
— А что с ним стало?
— Не знаю, но могу выяснить. У него и его семьи здесь остались хорошие друзья. Возможно, они все еще общаются.
— Проверите?
— Конечно.
Миссис Хилмер открыла дверь и вдруг в нерешительности остановилась.
— Я что-то слышала или читала о ком-то по имени Филли, погибшем много лет назад… Не помню, где именно. Какая-то очень грустная история.
— Миссис Хилмер, подумайте. Это очень важно.
— Филли… Филли… Нет, Элли, что-то совсем не припомню.
Пришлось остановиться на этом. Правда, уходя от миссис Хилмер пару минут спустя, я попросила ее не ломать голову и положиться на подсознание.
Я все ближе и ближе подбиралась к Робу. В этом я не сомневалась.
Водитель, который следовал за мной в этот вечер, оказался гораздо опытнее Теда. Он ехал с выключенными фарами. Я заметила его, только когда притормозила, чтобы пропустить транспорт на повороте к гостинице, и ему пришлось остановиться за мной.
Я обернулась, пытаясь разглядеть водителя. Машина крупнее и темная. Точно не Тед.
Встречный автомобиль промчался по аллее от гостиницы, осветив лицо сидящего за рулем преследователя.
На этот раз мой отец хотел убедиться, что я доберусь до отеля в целости и сохранности. На долю секунды наши взгляды встретились, а потом я свернула на аллею и продолжила путь.
38
В семь утра в понедельник мне позвонил Алфи.
— Все еще хотите купить чертеж?
— Да. Мой банк «Олдхэм-Гудзон» на Мэйн-стрит. Я буду там в девять. Можно встретиться в пять минут десятого на парковке.
— Заметано.
Когда я выходила из банка, подъехал Алфи и припарковался возле моей машины. Увидеть нас с улицы здесь было невозможно.
Он открыл окно.
— Бабки вперед.
Я передала ему деньги.
Он пересчитал их и произнес:
— Порядок. Вот чертеж.
Я внимательно рассмотрела рисунок. При свете дня то, что его заказал семнадцатилетний внук потенциальной жертвы, показалось мне еще более страшным. Я поняла, что заплачу Алфи еще сколько угодно, лишь бы выложить его историю в Интернете.
— Алфи, вы знаете, срок давности вашего преступления уже истек. Даже если о нем узнают копы, у вас проблем не будет. Но если я вывешу чертеж в Интернете и напишу вашу историю, это может повлиять на миссис Вестерфилд. На то, отдаст она свои деньги Робу или на благотворительность.
Я стояла возле фургончика. Алфи сидел внутри, положив руку на руль. Такой, каким стал: работящий парень, который не привык расслабляться.
— Послушай, пусть лучше я рискну и наживу проблем с Вестерфилдом, чем он будет купаться в бабках. Давай.
— Вы уверены?
— Да. Верну должок Скипу.
После неудачной поездки в Бостон и пробок я, планируя встречу с Джейн Востром, директором приемного отделения академии Кэррингтон, предусмотрительно выделила на дорогу побольше времени. Так что в Рокпорт я приехала так рано, что успела перехватить горячий бутерброд с сыром и кока-колу в кофейне в миле от школы. Теперь я была готова к разговору.
Меня проводили в кабинет доктора Востром. Она встретила меня приветливо, но достаточно сдержанно. Стало ясно, что особым желанием поделиться со мной информацией она не горит. Миссис Востром сидела за столом и предложила мне стул напротив. Как у многих директоров, у нее имелся уютный уголок с диваном и парой кресел для посетителей, но туда меня не пригласили.
Доктор оказалась моложе, чем я ожидала, лет тридцати пяти, с темными волосами и огромными, немного настороженными серыми глазами. Судя по нашему краткому телефонному разговору, она гордится академией Кэррингтон и не позволит какой-то там журналистке поливать ее школу грязью из-за одного учащегося.
— Доктор Востром, — начала я, — открою вам карты. Роб Вестерфилд проучился в Кэррингтоне два последних класса. Его исключили из предыдущей школы за то, что он жестоко избил другого учащегося. Когда произошел инцидент, Робу было всего четырнадцать. В семнадцать он организовал покушение на свою бабушку. В нее выстрелили три раза, и она чудом осталась в живых. В девятнадцать он убил мою сестру. А сейчас я проверяю информацию о том, что Роб мог лишить жизни еще одного человека.
Выражение лица доктора становилось все более и более обеспокоенным и печальным. После долгой паузы она заговорила:
— Мисс Кавано, то, что вы рассказываете про Вестерфилда, ужасно. Но, пожалуйста, послушайте. Передо мной сейчас лежит его досье, и в нем нет абсолютно никаких упоминаний, что у Роба были какие-то серьезные поведенческие проблемы.
— Не верится, что с таким бурным прошлым он мог проучиться два года и не совершить никаких нарушений. Можно поинтересоваться, сколько вы работаете в Кэррингтоне, миссис Востром?
— Пять лет.
— Значит, вы опираетесь только на записи, которые вполне могли подчистить?
— Я опираюсь на лежащее передо мной досье.
— Скажите, а Вестерфилды делали академии Кэррингтон какие-нибудь значительные пожертвования?
— За время обучения Роба они помогли отремонтировать и переоборудовать наш спортивный центр.
— Ясно.
— Что вам ясно, мисс Кавано? Поймите, многие наши ученики пережили серьезные эмоциональные потрясения, им нужны помощь и сострадание. Некоторые дети — жертвы грязных разводов. У других — один из родителей просто ушел из их жизни. Вы не представляете, как такие вещи влияют на самооценку ребенка.
Нет, почему же, это я представляю. Прекрасно представляю.
— Кое-кто — молодые люди, которым сложно найти общий язык со взрослыми или сверстниками, или и с теми и другими.
— Похоже, Роб Вестерфилд относится к последним, — заметила я. — Но, к сожалению для всех нас, его семья всегда старалась замолчать или закрыть деньгами его проблемы.
— Поймите, мы здесь проводим огромную работу. Мы полагаем, что главный шаг в решении эмоциональных проблем ребенка — это формирование у него чувства собственного достоинства. Мы нацелены на то, чтобы наши воспитанники не отставали в учебе, посещали спортивные и другие секции и по желанию принимали участие в общественных программах нашей школы.
— И Роб Вестерфилд занимался всем этим охотно и с удовольствием?
Я готова была грызть локти. Джейн Востром любезно согласилась дать мне интервью и даже отвечала на мои вопросы. Но, к сожалению, даже если у школы и имелись проблемы с Вестерфилдом, никаких записей об этом не сохранилось.
— Очевидно, что Роб Вестерфилд к радости школы добился больших успехов.
— У вас есть список учащихся за период, когда он здесь занимался?
— Конечно.
— Можно взглянуть?
— Зачем?
— Доктор Востром, когда Роб Вестерфилд находился в тюрьме в состоянии наркотического опьянения, он признался другому заключенному: «Я забил Филли насмерть, и это было круто». Учитывая, что он напал на одноклассника в предыдущей школе, вполне возможно, что здесь у него могло произойти столкновение со студентом по имени Фил или Филипп.
До нее постепенно доходил мой намек, и взгляд доктора становился все более и более обеспокоенным и мрачным. Она встала.
— Мисс Кавано, доктор Дуглас Диттрик работает в Кэррингтоне сорок лет. Я приглашу его к нам. И попрошу принести список учащихся за нужные годы. Думаю, нам лучше перебраться в конференц-зал. Там будет проще разложить на столе документы и тщательно их изучить.
Доктор Диттрик передал, что у него урок и что он присоединится к нам через пятнадцать минут.
— Превосходный учитель, — прокомментировала Джейн Востром, открывая документы. — Он с места не сдвинется, пока не закончит урок, даже если школа будет рушиться. — К этому времени она уже свыклась с моим присутствием и была готова к сотрудничеству. — «Филипп» может быть как первым, так и одним из имен, — предупредила она. — Многих наших воспитанников зовут по средним именам, если первое совпадает с именем отца или деда.
В списке за годы обучения Роба Вестерфилда значилось всего около шестисот учащихся. Я сразу заметила, что Филипп — не самое распространенное имя. Всякие Джеймсы, Джоны, Марки и Майклы встречались на каждом шагу. Так же, как и уйма других: Уильям, Хьюго, Чарльз, Ричард, Генри, Уолтер, Говард, Ли, Питер, Джордж, Пол, Лестер, Эзикиел, Френсис, Дональд, Александр…
И, наконец, Филипп.
— Вот один, — обрадовалась я. — Поступил к вам, когда Вестерфилд учился в десятом классе.
Джейн Востром поднялась и заглянула мне через плечо.
— Он в попечительском совете школы, — объяснила она.
Я продолжила поиски. К нам, все еще в учительской мантии, присоединился профессор Диттрик.
— Что случилось, Джейн? — удивился он. Доктор Востром объяснила ситуацию и представила меня.
Диттрик оказался мужчиной лет семидесяти, среднего роста, с лицом ученого и крепким рукопожатием.
— Да, конечно, я помню Вестерфилда. Он окончил школу, а всего через два года убил эту девочку…
— Эта девочка — сестра мисс Кавано, — быстро перебила его доктор Востром.
— Мне очень жаль, мисс. Какая ужасная трагедия! А теперь, значит, вы ищете некоего Филли, который мог учиться у нас вместе с Вестерфилдом и стать жертвой убийства?
— Да. Понимаю, это кажется притянутым за уши, но я должна проверить и такой вариант.
— Конечно. — Он повернулся к доктору Востром. — Джейн, может, узнаешь, освободилась ли Корин, и позовешь ее сюда? Двадцать пять лет назад она еще не руководила школьным театром, но уже там работала. И пусть захватит афиши спектаклей, в которых играл Вестерфилд. Кажется, его еще как-то забавно указывали в программке.
Корин Барски — энергичная, стройная женщина лет шестидесяти с темными живыми глазами и богатым теплым голосом — подошла через двадцать минут. В руках она держала афиши.
В результате мы вместе выделили двух бывших воспитанников Кэррингтона с первым именем Филипп и одного — со средним.
Первый из них, как уже сообщила мне доктор Востром, состоял в попечительском совете школы.
Учащегося со средним именем Филипп вспомнил доктор Диттрик. Два года назад он приезжал на двадцатилетие выпуска класса. Оставалось проверить всего одного. Секретарь доктора Востром прогнала имя и фамилию через компьютер. Оказалось, он живет в Портленде, штат Орегон, и перечисляет ежегодные взносы в фонд выпускников школы. Последний — в этом июне.
— Боюсь, я только зря потратила ваше время, — извинилась я. — Разрешите, я просмотрю афиши и уйду.
Во всех спектаклях Роб Вестерфилд играл главную мужскую роль.
— Я его помню, — сказала Корин Барски. — Настоящий талант. Очень самодовольный, высокомерный с другими ребятами, зато какой актер!
— Значит, у вас с ним проблем не возникало? — поинтересовалась я.
— Помню, он поругался с директором. Роб попросил разрешения выступать — как он это называл — под «своим сценическим именем», а директор запретил.
— А какое его сценическое имя?
— Минуточку. Сейчас вспомню…
— Корин, а что там была за шумиха из-за Роба Вестерфилда и его парика? — вмешался доктор Диттрик. — Я что-то такое помню.
— Он хотел носить парик, который использовал в каком-то спектакле в предыдущей школе. Но директор и этого ему не позволил. Поэтому на спектаклях Роб выходил из гримерной в своем парике, а в самую последнюю минуту переодевал нужный. Кажется, он его носил и на территории школы. Несколько раз ему делали из-за этого замечания, но безрезультатно.
Доктор Востром подняла на меня глаза.
— Этого нет в его деле, — удивилась она.
— Конечно, досье отредактировали, — с нетерпением прокомментировал Диттрик. — А как еще в то время могли полностью переоборудовать спортивный центр? Просто президент Иган намекнул отцу Вестерфилда, что Робу будет намного лучше в другой школе.
Доктор Востром с тревогой посмотрела на меня.
— Не беспокойтесь. Этого я не напишу, — успокоила ее я. Я огляделась, ища свою сумку, и выудила из нее сотовый. — Все, я вас покидаю, — заверила их я. — Вот только сделаю один звонок. Я вышла на Кристофера Кассиди. Он учился с Вестерфилдом в Арбинджере. Это как раз его избил Роб. Мистер Кассиди рассказывал мне, что Вестерфилд иногда использовал имя своего персонажа из спектакля. Он обещал, что попытается его вспомнить.
Я нашла телефон и набрала номер.
— «Инвестиционная компания Кассиди», — быстро проговорил оператор.
Мне повезло. Кристофер уже вернулся из поездки, и меня с ним сразу соединили.
— Я нашел его, — с триумфом произнес он. — У меня есть имя, которым пользовался Вестерфилд. Это герой пьесы, в которой он играл.
— Я вспомнила имя, — возбужденно проронила Корин Барски.
Кассиди находился в Бостоне. Барски — в Мэне, в метре от меня. И они произнесли одновременно:
— Джим Уилдинг.
Джим! Роб сам нарисовал этот чертеж.
— Элли, мне звонят, — извинился Кассиди.
— Хорошо. Я узнала все, что меня интересовало.
— Ваша статья обо мне для сайта просто великолепна. Выкладывайте. Я поддерживаю вас на все двести.
И он отключился.
Корин Барски развернула одну из афиш.
— Может, вам будет интересно на это взглянуть, мисс Кавано, — сказала она. — Наш руководитель просил всех актеров труппы расписываться на афише в списке действующих лиц напротив своих имен.
Она подняла афишу и показала нам. С вызывающим упрямством Роб Вестерфилд поставил не свое имя, а «Джим Уилдинг».
Целую минуту я пялилась на афишу.
— Мне нужна ксерокопия, — сказала я. — И, пожалуйста, берегите оригинал. Лучше — спрячьте его в сейф.
Двадцать минут спустя я сидела в своей машине, сравнивая подпись на чертеже и на афише.
Конечно, я не графолог, но слово «Джим» на обоих документах выглядело идентичным.
Мне еще предстояла долгая дорога в Оддхэм, а я уже с нетерпением предвкушала, как выложу эти копии бок о бок в Интернете.
Миссис Дороти Вестерфилд придется принять правду. Внук хотел ее убить.
И, честно признаться, я искренне радовалась, что вскоре осчастливлю не один благотворительный фонд, медицинский центр, библиотеку и университет.
39
На ночь я всегда кладу телефон рядом на подушку. И во вторник утром он-то и разбудил меня звонком. Я пробормотала сонное «Привет», бросила взгляд на часы и с ужасом поняла, что уже девять.
— Всю ночь развлекалась?
Пит.
— Конечно, — подтвердила я. — Ездой от Мэна до Массачусетса, через штат Нью-Йорк. Самая веселая ночка в моей жизни.
— Устала? Может, тебе не стоит тащиться в Манхэттен?
— Может, тебе не стоит пытаться увильнуть от приглашения встретиться? — заявила я. К этому моменту я уже окончательно проснулась и начинала злиться.
— Я предлагаю заехать за тобой в Олдхэм и найти там местечко поужинать.
— Так-то лучше, — согласилась я. — Я знаю отличный ресторан всего в пятнадцати минутах езды от гостиницы.
— Тогда объясняй, как доехать.
Я объяснила, и Пит меня поздравил:
— Элли, ты — одна из тех редких женщин, которые умеют понятно объяснить, как и куда добраться. Это я тебя научил? Можешь не отвечать. Буду около семи.
Гудки.
Я заказала завтрак в номер, приняла душ, вымыла голову, позвонила в ближайший маникюрный салон и записалась на четыре. Когда я упала на парковке, то сломала пару ногтей: нужно что-то с этим сделать.
Какое-то время я изучала свой гардероб и наконец остановилась на коричневом брючном костюме с каракулевой оторочкой на воротнике и манжетах. Этот костюм я необдуманно купила на сезонной распродаже в прошлом году за огромные деньги — пусть за полцены — и так ни разу не надела.
Отличная идея! Наряжусь для Пита.
Я радовалась, что в конце дня меня ожидает хоть что-то хорошее. Сегодня утром мне предстояло нелегкое дело — написать историю Алфи об ограблении и связать доказательство, чертеж, с любовью Роба Вестерфилда называть себя в школе «Джим».
Говоря «нелегкое», я имею в виду эмоциональное состояние. Если бы Роба посадили за это преступление, Андреа бы точно с ним не встретилась. От этой мысли мне становилось невыносимо.
Роб сидел бы в тюрьме. Андреа выросла бы и пошла в колледж. Затем, наверное, как и Джоан, вышла бы замуж и завела пару детей. А мама и папа так бы и жили в нашем чудесном фермерском доме. Папа когда-нибудь полюбил бы его так же, как мама, и вскоре понял бы, какое это чудесное приобретение.
Я бы выросла в счастливой семье и пошла в колледж. Мое желание стать журналисткой не имело ничего общего со смертью Андреа, поэтому, скорее всего, я выбрала бы ту же профессию. Это работа всегда меня привлекала. Я бы все еще не вышла замуж. Я всегда ставила карьеру выше брака.
Если бы Роба посадили, мне не пришлось бы всю жизнь страдать по сестре и тому, что я потеряла.
А теперь, даже докажи я старой миссис Вестерфилд и всему миру его вину, Роб все равно останется на свободе. Срок давности преступления уже истек.
И даже если бабушка изменит завещание, у отца Вестерфилда достаточно денег — по крайней мере, по общепринятым понятиям, — чтобы Роб жил припеваючи.
Пусть даже Вестерфилд — обманщик и лгун, на втором суде история Уилла Небелза может повлиять на присяжных, и они могут вынести Робу оправдательный приговор. И пятно позора будет смыто с его биографии.
«Я забил Филли насмерть, и это было круто».
Есть лишь один способ засадить Вестерфилда обратно за решетку — отыскать этого Филли, еще одного человека, жизнь которого забрал Вестерфилд. К счастью, для убийств срока давности не существует.
К половине четвертого я была готова выложить все в Интернет: историю Кристофера Кассиди о том, как его избил Вестерфилд; рассказ о желании Роба, чтобы его называли Джим — как персонажа, которого он играл в спектакле; описание роли Роба в покушении на убийство бабушки.
Я упомянула и о Уильяме Гамильтоне, эсквайре, назначенном судом адвокате, который уничтожил оригинал доказательства причастности к преступлению Роба Вестерфилда. В конце я разместила друг возле друга афишу и чертеж. На экране две подписи «Джим» смотрелись поразительно похоже.
Поцеловав кончики пальцев, я нажала на компьютере клавишу, и через секунду весь текст уже лежал на моем сайте.
40
В четверть пятого я добралась до гостиницы. Мультимиллионная косметическая индустрия разорилась бы, если бы рассчитывала на таких, как я. Весь свой небольшой набор косметики я потеряла в огне. День или два спустя я прикупила в аптеке пудру и губную помаду. Оставалось потратить еще полчаса, чтобы заменить тени и тушь.
Несмотря на то что я встала в девять, мне все равно хотелось спать. Я даже подумывала, не вздремнуть ли мне пару часиков перед тем, как начать одеваться на свидание?
Любопытно, всегда ли так на финишной прямой?
Спортсмен бежит марафон и видит, что победа уже близка. Говорят, за несколько секунд до финиша он снижает скорость, группируется и только потом делает рывок к победе.
Сейчас я ощущала себя спортсменом. Роб у меня на крючке. Скоро я узнаю, что он сделал с Филли и где это произошло — в этом я не сомневалась. И если я права, отправлю его обратно в тюрьму.
«Я забил Филли насмерть, и это было круто». И только тогда, после того, как он ответит за все по заслугам, когда общество «В защиту Роба Вестерфилда» будет расформировано и канет в Лету, тогда и только тогда, как вылупившийся из скорлупки цыпленок, я сделаю первый неуверенный шаг в будущее.
А сегодня я встречаюсь с человеком, которого очень хочу видеть и который хочет видеть меня. Что нас ждет? Я не знала. Так далеко я не заглядывала. Первый раз в жизни я начинала задумываться о будущем — ведь долги прошлому скоро будут отданы. И это наполняло меня радостью и надеждой.
Я миновала двери гостиницы. У входа меня ждал сводный брат Тед.
В этот раз он не улыбался. Тед выглядел обеспокоенным, но полным решимости.
Приветствие вышло каким-то скомканным:
— Элли, давай зайдем. Нужно поговорить.
— Я пригласила вашего брата подождать на террасе, но он побоялся вас пропустить, — объяснила миссис Уиллис.
Да, именно. И пропустил бы. Знай я, что он меня ждет, я бы взлетела наверх пулей.
Я не хотела, чтобы миссис Уиллис услышала наш разговор, поэтому направилась с ним на террасу. Мой брат закрыл дверь, и мы остались наедине.
— Тед, — начала я, — послушай. Я знаю, ты желаешь мне добра. И твой отец тоже. Но хватит ходить за мной по пятам! Я сама могу о себе позаботиться.
— Нет, не можешь! — Его глаза засверкали, и на секунду он так напомнил мне отца, что я перенеслась снова домой в столовую, когда отец кричал Андреа, что категорически запрещает ей иметь дело с Робом Вестерфилдом.
— Элли, мы видели, что ты сегодня выложила на сайт. Папа весь на нервах. Он сказал, что теперь Вестерфилдам придется тебя остановить, и они тебя остановят. Ты стала для них угрозой, и теперь ты в большой опасности. Элли, ты не должна так поступать с собой и отцом. И со мной.
Тед казался таким несчастным и отчаявшимся, что мне стало жаль его. Я положила руку ему на плечо.
— Тед, я не хочу расстраивать тебя или твоего отца. Я делаю то, что считаю нужным. Не знаю, сколько раз тебе повторять, но, прошу тебя, оставь меня в покое. Ты обходился без меня всю жизнь, а твой отец — с моего детства. Зачем все это? Я уже второй раз пытаюсь тебе объяснить — ты меня не знаешь. Тебе незачем обо мне беспокоиться. Ты — хороший парень, и давай на этом остановимся.
— Я не просто хороший парень. Я твой брат. Хочешь ты или нет. И хватить повторять «твой отец». Ты думаешь, что все знаешь. Но это не так, Элли. Папа не перестал быть и твоим отцом. Он все время рассказывает о тебе, и мне всегда интересно его слушать. Он говорил, ты была замечательной девочкой. Ты и не догадываешься, что, когда ты получала диплом, папа поехал к тебе в колледж и сидел в зале. Он подписался на «Атланта Ньюз», когда ты стала там работать. Он прочитал все твои статьи. Так что не говори, что он не твой отец.
Я не хотела этого слышать и замотала головой.
— Тед, ты ничего не понимаешь. Когда мы с мамой уехали во Флориду, он нас отпустил.
— Отец говорил, что ты так думаешь, но это неправда. Он не отпускал вас. Он хотел, чтобы вы вернулись. Он пытался вас вернуть. Но те несколько раз, когда ты его навещала после их разрыва с матерью, ты не сказала ему ни слова. Ты у него даже не ела. Что ему оставалось? Твоя мать заявила отцу, что ей слишком больно жить с ним под одной крышей, что она хочет оставить в памяти только хорошее и начать новую жизнь. Так она и сделала.
— Откуда ты все это знаешь?
— Я его спрашивал. Я думал, отца удар хватит, когда он увидел, что́ ты выложила на сайте. Ему шестьдесят семь лет, Элли, и у него повышенное давление.
— Он знает, что ты здесь?
— Я его предупредил. Я здесь, чтобы попросить тебя поехать со мной домой. Или хотя бы выписаться отсюда и переселиться куда-нибудь, чтобы никто, кроме нас, не знал, где ты.
Он говорил так искренне и с таким беспокойством и заботой, что я была готова заключить его в объятия.
— Тед, ты кое-что не понимаешь. Я знала, что в тот вечер Андреа могла пойти на свидание с Робом. Но я ее не выдала. И с этим грузом я прожила всю жизнь. И сейчас, если Вестерфилд добьется пересмотра дела, он убедит многих, что Андреа убил Пол Штройбел. Я не спасла сестру, но я должна попытаться спасти Пола.
— Папа винит в смерти Андреа себя. Он поздно вернулся домой. Один из его коллег отмечал на работе помолвку, и они пошли пить пиво. Отец уже тогда заподозрил, что Андреа за его спиной все еще встречается с Вестерфилдом. Он говорил мне, что, приди он домой в тот вечер пораньше, он бы ни за что не отпустил Андреа к Джоан. И тогда Андреа не оказалась бы в гараже, а сидела бы дома — в безопасности.
Тед верил в свои слова. Неужели я все так плохо помнила? Не совсем. Но все оказалось непросто. Неужели мое постоянное чувство вины — «Если бы только Элли нам сказала» — только фрагмент целой картины? Мама отпустила Андреа одну после захода солнца. Отец подозревал, что Андреа все еще встречается с Робом, но так и не поговорил с ней. Мать настояла, чтобы мы переехали в тогда еще сельскую местность, на отшиб.
Отец был слишком строг с Андреа, и его попытки защитить ее привели лишь к тому, что она перестала его слушаться. А я — ее поверенная — знала о тайных встречах.
Неужели каждый из нас сам избрал горе и вину и спрятал их в глубине своего сердца? И был ли у нас выбор?
— Элли, моя мать — замечательная женщина. Они встретились с отцом после того, как она овдовела. Она знает, что такое потерять близкого человека. Мама хочет с тобой познакомиться. Она тебе понравится.
— Тед, обещаю тебе, как-нибудь я с ней встречусь.
— Надеюсь, скоро.
— Когда все закончится. Ждать осталось недолго.
— Ты поговоришь с отцом? Дашь ему шанс?
— Когда это завершится, мы сходим в ресторан. Честное слово. Послушай, я сегодня встречаюсь с Питом Лорелом, моим коллегой из Атланты. И я не хочу, чтобы ты или отец за мной следили. Пит заедет за мной сюда, а потом доставит обратно в целости и сохранности. Обещаю.
— Папа будет рад это услышать.
— Тед, мне нужно наверх. Я хочу сделать перед отъездом еще пару звонков.
— Я все сказал. Хотя нет, не все. Папа еще просил тебе кое-что передать: «Я потерял одну свою девочку. И не могу потерять другую».
41
Если я и ожидала от нашей встречи хоть какой-нибудь романтики, все мои надежды сразу развеялись. Вместо приветствия Пит выдал:
— Хорошо выглядишь, — и поцеловал меня в щеку.
— А ты, смотрю, разоделся. Что, выиграл бесплатную пятнадцатиминутную пробежку по универмагу «Блумингдэйл»? — усмехнулась я.
— Двадцатиминутную, — поправил Пит. — Я проголодался. А ты?
Я заказала столик «У Катрин». По дороге туда я сказала Питу:
— У меня к тебе большая просьба.
— Давай.
— Сегодня я не хотела бы обсуждать, чем я занималась последние недели. Ты просматриваешь мой сайт и знаешь, что происходит. А я хочу отвлечься от этого хотя бы на пару часов. Сегодня твой вечер. Расскажи мне, где ты побывал после нашей встречи в Атланте. Я хочу знать все о твоих собеседованиях с работодателями. И чем тебя так привлекает новая работа. Можешь мне даже поведать, долго ли ты выбирал этот очень красивый и, судя по всему, новый красный галстук.
Пит любит характерно поднимать одну бровь. Это он и сделал.
— Ты серьезно?
— Абсолютно.
— Как только я увидел этот галстук, то понял, что должен его купить.
— Отлично, — подбодрила я его. — Продолжай.
Приехав в ресторан, мы глянули в меню, заказали копченого лосося, спагетти с дарами моря и решили распить на двоих бутылочку белого вина «Пино Грижио».
— Удобно, что мы с тобой любим одни и те же главные блюда, — заметил Пит. — Проще выбирать вино.
— В прошлый раз я заказала баранину, — возразила ему я.
Пит с упреком посмотрел на меня.
— Мне нравится тебя злить, — призналась я.
— Это видно.
За ужином он пустился в откровения.
— Элли, я знал, что газете скоро конец. Такова судьба любого семейного бизнеса, если последнее поколение интересуют только деньги. Да и в любом случае, газета мне поднадоела. В издательском деле, если у тебя нет веской причины оставаться в компании, нужно искать другие возможности.
— Тогда почему ты не ушел раньше? — поинтересовалась я.
— Ждал подходящего варианта. Когда подтвердилось, что газету продадут, я знал две вещи наверняка. То, что я либо стану работать с солидным изданием — типа «Нью-Йорк Таймс», «Лос-Анджелес Таймс», «Чикаго Трибьюн» или «Хьюстон Кроникл», либо попробую что-нибудь совершенно иное. Работу в газетах мне предложили сразу, но тут мне подвернулось это «совершенно иное», и я согласился.
— Новая кабельная сеть.
— Именно. Мы пока только начинаем. Риск, конечно, есть, но солидные инвесторы твердо намерены добиться успеха.
— Ты говорил, нужно много путешествовать?
— Под «много» я подразумеваю, сколько приходится ездить журналисту-телеведущему, чтобы отснять крупный репортаж.
— Ты не упоминал, что будешь ведущим!
— Слишком громко сказано. Буду выступать в новостях. В наши дни — все предельно быстро, сжато и ярко. Может, получится. Может, нет.
Я задумалась. Пит энергичен, он хорошо и быстро соображает.
— Думаю, из тебя выйдет отличный ведущий, — заверила его я.
— Ты так трогательно меня расхваливаешь, Элли. Не переборщи, а то зазнаюсь.
Я пропустила его реплику мимо ушей.
— Значит, ты теперь обоснуешься в Нью-Йорке. Скоро переезжаешь?
— Уже. Я нашел квартиру в Сохо. Не супер, но для начала сойдет.
— Для тебя это не слишком резкая перемена? Вся твоя семья — в Атланте.
— Дедушка с бабушкой жили в Нью-Йорке. Я часто навещал их в детстве.
— Ясно.
Мы молча подождали, пока уберут со стола, и заказали эспрессо. Затем Пит продолжил:
— Ладно, Элли. По твоим правилам мы уже поиграли. А теперь я скажу. Я хочу знать все, чем ты занималась. Абсолютно все.
Теперь я была готова к разговору и рассказала Питу обо всем, включая визит Теда. Я замолчала, и Пит заявил:
— Твой отец прав. Тебе стоит переехать к нему или хотя бы не светиться в Олдхэме.
— В общем, верно, — с неохотой признала я.
— Утром я еду в Чикаго на встречу с дирекцией «Паккард». Там я проторчу до субботы. Элли, давай ты переберешься в Нью-Йорк и поживешь в моей квартире. Оттуда ты сможешь держать связь с Маркусом Лонго, миссис Хилмер и миссис Штройбел и вести свой сайт. И в то же время там ты будешь в безопасности. Что скажешь?
Он прав.
— Я согласна. На несколько дней, пока не решу, куда податься.
Мы вернулись к гостинице. Пит припарковал машину на стоянке и проводил меня в фойе. За столом сидела ночной администратор.
— Мисс Кавано никто не искал? — спросил у нее Пит.
— Нет, сэр.
— И никто ничего не передавал?
— Звонили мистер Лонго и миссис Хилмер.
— Спасибо.
У подножия лестницы Пит положил мне руки на плечи.
— Элли, я знаю, ты должна довести дело до конца. И я тебя понимаю. Но ты не можешь идти дальше одна. Мы нужны тебе.
— «Мы»?
— Твой отец, Тед и я.
— Ты общаешься с моим отцом, да?
Он потрепал меня по щеке.
— Конечно.
42
Всю ночь мне снились сны. Причем не самые спокойные.
…Андреа пробирается через лес. Я зову ее, но она меня не слышит. Я с отчаянием наблюдаю, как она проходит мимо дома старой миссис Вестерфилд и вбегает в гараж. Я снова кричу, пытаясь ее предупредить. Но тут появляется Роб Вестерфилд и машет рукой, чтобы я убиралась.
Я проснулась от собственного крика — я звала на помощь. Занимался рассвет. Похоже, сегодня нас ожидал очередной серый пасмурный холодный день, типичный для начала ноября.
Еще в детстве первые две недели ноября наводили на меня тоску и беспокойство. Правда, со второй половины месяца появлялось радостное предвкушение праздника — Дня благодарения. Но все равно, эти первые недели казались неимоверно долгими и скучными. А затем, после смерти Андреа, они навсегда стали связаны с теми последними днями, которые мы провели вместе. До годовщины ее гибели оставалось всего ничего.
Именно с такими мыслями я и легла в кровать, решив подремать еще часок-другой. Сон меня не удивил. Приближающийся день смерти Андреа и предчувствие того, что Вестерфилд придет в бешенство, узнав, какие материалы я выложила на сайте, не давали мне покоя. Нужно быть очень осторожной.