— Вы работали на него в Институте. Несколько лет. — Крошечные глазки Тёрнера впились в лицо Стэйвертона пугающим пронзительным взглядом.

— Я сейчас собираюсь наверх пообедать с Паркинсонами. Когда до меня дошло, что вы будете в этом доме, решил заскочить. Сегодня утром услышал новость.

— Это было давно…

Он взглянул на Уоллингфорда.

— Мой босс потратил много лет, чтобы отыскать вас. После того, как вы покинули Институт и вернулись в большой мир…

— Послушайте, но я ничего не знаю, и у меня ничего нет…

— Чарльз, добрый день.

— Мой босс думает иначе.

Приветствие прозвучало прохладно. Кивнув адвокатам, он посмотрел на меня.

— Он что, из полиции? — колко осведомился Стэйвертон.

— Адриан, это моя сводная сестра, Карли Декарло, — сказала Линн. Тон ее был по-прежнему смущенным. — Она работает над статьей о Нике для «Уолл-стрит уикли».

Физиономия Тёрнера расплылась в подобии улыбки.

— Не угадали! Скоро вы с ним познакомитесь. И все о нем узнаете, он не причинит вам вреда. Вы нужны ему.

Сохраняя молчание, он с недоумением смотрел на меня. Я ругала себя за то, что не ушла сразу, как увидела Уоллингфорда и юристов.

— А… Уолтон? Он имеет к этому какое-то отношение?

— Заглянула к Линн по той же причине, что и вы, мистер Гарнер, — твердо произнесла я, — чтобы выразить свое сожаление. Ведь теперь мы почти наверняка знаем, что Ник не выбрался из самолета живым.

— Еще какое! — усмехнулся Тёрнер.

— Я не желаю видеть его, тем более сейчас…

— Я с вами не согласен, мисс Декарло, — резко возразил Адриан Гарнер. — Не думаю, что мы знаем это наверняка. На каждого, кто считает, что этот обрывок рубашки является доказательством смерти Ника, найдется десяток других, которые скажут, что Ник оставил его на месте крушения в надежде, что его найдут. Акционеры и служащие и так достаточно разочарованы и разгневаны. Полагаю, вы согласитесь, что Линн уже и так сильно пострадала от их гнева. Поскольку тело Ника Спенсера так и не найдено, ей не следует говорить ничего такого, что можно было бы считать попыткой убедить людей в его смерти. Мне кажется, ее надлежащий и достойный ответ мог бы прозвучать так: «Не знаю, что и думать».

— Звучит так, как будто вы его ненавидите.

Адриан повернулся к ней.

Стэйвертон натянул на себя жесткую куртку:

— Линн, поступайте, конечно, как считаете нужным. Я желаю вам добра и хочу, чтобы вы об этом знали.

— Уолтон — опасный и подлый тип. Он смешивает людей с грязью. Использует их, а потом выбрасывает прочь.

Кивнув остальным, один из самых богатых и могущественных людей страны удалился.

— А вы, должно быть, имеете представление об этом, не так ли? — Тёрнер наклонился вперед, и в его маленьких глазках вспыхнул зловещий огонек. — Но вы не знаете и половины всего. Хотите узнать?

Уоллингфорд дождался, пока прозвучал щелчок входной двери, и в раздражении произнес:

Стэйвертон вздрогнул:

— Мне кажется, Адриан Гарнер чертовски высокомерен.

— Нет! И видите ли, я рад, что сейчас уже не имею к этому никакого отношения. Прошло то время, когда я мог быть ему полезен. Господи, как же я счастлив, что избавился от Уолтона!

— Пришло время узнать правду о нем.

— Но он, скорее всего, прав, — возразила Линн. — По сути дела, Чарльз, думаю, это так.

Стэйвертон покачал головой:

Уоллингфорд пожал плечами.

— Нет. Сейчас я хочу только одного: чтобы меня оставили в покое!

— Во всей этой неразберихе нет правых, — сказал он, потом сокрушенно добавил: — Линн, мне очень жаль, но вы ведь понимаете, что я имею в виду.

— Понятно. Но моему боссу нужна ваша помощь. Он велел рассказать вам про Уолтона все, что мы знаем. И тогда вы должны будете нам помочь.

Стэйвертон поднял глаза на Тёрнера, затем взглянул на двух его товарищей. Они устало топтались у двери.

— Похоже, у меня нет выбора. — Он пожал плечами.

— Выслушайте меня, а уж потом решайте, — откликнулся Тёрнер.

— Да, понимаю.

Внезапно Стэйвертон почувствовал, как в теплом воздухе дома снова расползается пронизывающий холод. Это восставали из небытия зловещие тени его прошлого, но в ответ на слова Тёрнера Стэйвертон все равно кивнул. Его пугала неизбежность происходящего.

— Хуже всего то, что я любил Ника, — сказал Уоллингфорд. — Проработал с ним восемь лет и считал это привилегией. Все еще не могу поверить. — Покачав головой, он взглянул на адвокатов, потом пожал плечами. — Линн, если узнаю какие-то новости, сообщу.

II

Она поднялась, и по тому, как непроизвольно поморщилась при этом, я поняла, что ей больно стоять.

— Говорил ли вам когда-нибудь Роберт Уолтон что-нибудь о своем первом партнере, Викторе Франкенштейне? — начал Тёрнер.

Очевидно было, что Линн измотана, но по ее настоянию я осталась, и мы выпили с ней «Кровавую Мэри». Темой разговора были наши скудные семейные отношения. Я поведала, что во вторник, вернувшись из больницы, разговаривала с ее отцом по поводу ее состояния, а в среду позвонила матери, чтобы рассказать о своей новой работе.

Услышав это имя, Стейвертон задумался, но ответил отрицательно.

— Франкенштейн, помимо всего прочего, был блестящим хирургом, — продолжил Тёрнер. — Он жил в восемнадцатом веке, а вот когда он умер — никто не знает.

— Я говорила с папой в тот день, когда попала в больницу, и на следующее утро, — сказала Линн. — Потом сказала ему, что отключу телефон, чтобы отдохнуть, и позвоню ему в выходные. Как раз сегодня, ближе к вечеру, это и сделаю.

Стейвертон нахмурился:

Поставив на стол пустой бокал, я поднялась.

— Но ты же сказал, что он был партнером Уолтона. Как это возможно?

— Держите меня в курсе.

— Уолтон не такой, каким кажется. Вы ведь знаете — он прекрасный хирург. Но Франкенштейн был гением! Его талант, его искусство — вот чем желал обладать Уолтон, и ему удалось это присвоить.



Двести лет назад одна женщина, Маргарет Сэвилл, получила несколько писем от своего брата — исследователя, отправившегося в полярную экспедицию. В одном из них ее брат — звали его Уолтон — рассказывает о том, как однажды в глубине ледяной пустыни он наткнулся на двух странных людей. Один из них называл себя Виктором Франкенштейном. Он был настолько обессилен, что находился фактически при смерти. Франкенштейн поведал Уолтону, как когда-то создал живое существо из одного мертвого тела и частей других трупов, дав этой сущности новую жизнь. Сотворенное им Чудовище взбунтовалось, впало в ярость, принялось крушить все вокруг и объявило войну человечеству. Монстр сбежал в полярную пустыню, а его создатель пустился за ним в погоню.

День был таким чудесным, что мне захотелось пройти две мили до дома пешком. Ходьба проясняет голову, и показалось, я во многом преуспела. Особого внимания заслуживали последние две минуты общения с Линн. Когда я во второй раз пришла к ней в больницу, она разговаривала по телефону. Вешая трубку, сказала: «Я тоже тебя люблю». Потом, когда увидела меня, сделала вид, что разговаривает с отцом.

В своих письмах к сестре Уолтон рассказал, что Виктор Франкенштейн умер на борту корабля, а Чудовище направилось к полюсу, где и погибло. Насколько известно, и ученый, и его создание нашли свой конец в вечной мерзлоте. — С этими словами Тёрнер многозначительно взглянул на Стэйвертона: — Во всяком случае, так утверждал Уолтон в своих письмах.

— И этот Уолтон как-то связан с тем Уолтоном, которого я знал? — Стэйвертон был ошеломлен.

Не ошиблась ли она в отношении дня, когда с ним говорила? Или же она говорила с кем-то другим? Это могла быть подруга. Ничего странного не нахожу в том, чтобы сказать «я тебя люблю» при разговоре с некоторыми из моих приятельниц. Однако можно по-разному произнести слова «Я тоже тебя люблю», а голос Линн прозвучал тогда очень тепло и сексуально.

— Ха! — фыркнул Тёрнер. — Да это один и тот же человек! Последнее письмо к Маргарет Сэвилл было всего лишь уловкой — Виктор Франкенштейн вовсе не умер на том корабле. Уолтон выходил его, скрыл у себя и привез обратно в Англию. Тогда он был богат и имел множество связей. У Уолтона Франкенштейна держали как узника в тюрьме, хотя тот и не осознавал происходящего. Уолтон пил из него соки, как вампир высасывает жизнь из своих жертв. А главное — он высасывал знания!

Следующая мысль, промелькнувшая в голове, повергла меня в шок: неужели миссис Спенсер мило болтала с пропавшим мужем?

— Но ведь это абсурд! — Стэйвертон пытался протестовать, но в его голове уже роились сомнения, склоняя к тому, чтобы признать невозможное.

— Это жизнь, — хмыкнул Тёрнер. — Бессмертие. Вот мечта человечества с первых его шагов. Франкенштейн сумел добиться этого. Уолтон захотел сделать то же самое, и даже еще больше. Он захотел бессмертия для себя.

19

В наше время хирурги каждый день трансплантируют жизненно важные органы, медицина идет вперед семимильными шагами. Но Франкенштейн был величайшим из всех гениев на этом поприще. Он пошел дальше, чем любой современный хирург. Он считал Уолтона своим другом и верил, что Чудовище погибло. Уолтон дал Франкенштейну новые цели, вдохнул в него надежду. Искусно подстрекаемый Уолтоном, ученый начал новую работу. Франкенштейн не хотел создавать еще одного монстра, на этот раз он мечтал о том, чтобы проявить себя. И кто лучше вас, доктор, может понять его одержимость и безумные идеи? Он хотел пересадить человеческий мозг.

Карли Декарло. Ему необходимо узнать, где она живет. Она сводная сестра Линн Спенсер, и это все, что он о ней знает. И все-таки у Неда было чувство, что ее имя ему знакомо, что о ней как-то говорила Энни. Но почему? И как вообще Энни могла с ней познакомиться? Может быть, Карли была пациенткой клиники?

Стэйвертон собрался было возразить, но что-то его удержало.

«Это возможно», — решил он.

Тёрнер продолжил:

Теперь, когда у него был готов план, когда была почищена и заряжена винтовка, Нед немного успокоился. Первая на очереди — миссис Морган. Это будет несложно. Правда, она всегда запирает дверь, но он поднимется наверх и скажет, что у него для нее есть подарок. Скоро он это сделает. Но перед тем как застрелить ее, он хочет сказать ей с глазу на глаз, что не надо было ему врать, будто его квартира понадобилась ее сыну.

— Уолтон упорно учился и стал хирургом, но он знал, что ему никогда не достичь такого блестящего уровня мастерства, которым обладал Франкенштейн. В работе Уолтона бывали ошибки, успешные операции и судебные разбирательства… Наконец его ждало последнее испытание. Уолтон хотел жить вечно, и Франкенштейн пересадил его мозг в тело более молодого мужчины. Операция увенчалась успехом — Уолтон получил то, что желал.

Пока еще темно, он поедет в Гринвуд-Лейк. Там он навестит миссис Шефли и чету Харник. Это будет проще, чем стрелять по белкам, потому что они будут в постелях. Харники всегда оставляют открытым окно спальни. Пока они поймут, что происходит, он успеет поднять окно и перегнуться через подоконник. И ему не понадобится входить в дом миссис Шефли. Он просто встанет у окна ее спальни и посветит фонарем ей в лицо. Когда она проснется, он посветит фонарем на свое лицо, чтобы она его увидела и поняла, что он собирается сделать. Потом он ее застрелит.

Стэйвертону показалось, что кровь застыла у него в жилах. В ужасе он закрыл лицо руками. Он мог бы назвать эту историю бредом, приведя тысячу аргументов, но — помоги ему Господь! — это давало ответ на многие вопросы, возникавшие у него о человеке, на которого он когда-то работал.

— Сколько раз, начиная с тех пор, Уолтон переносил себя в новое молодое тело? — язвительно спросил Тёрнер. — Кто знает? И в какой момент Виктор Франкенштейн стал ему больше не нужен? Держу пари, его тело давно уже зарыто где-нибудь в глуши или сожжено, а пепел развеян.

Он был уверен, что, когда полиция начнет расследование, его будут искать. Вероятно, миссис Шефли рассказала всем в Гринвуд-Лейке, что он хочет снять у нее комнату. «Подумайте, какая наглость!» — так она будет говорить. Так она всегда начинала жаловаться на кого-то. «Подумайте, какая наглость!» — сказала она Энни, когда паренек, стригущий ее газон, пытался поднять цену. «Подумайте, какая наглость!» — сказала она, когда парень, разносящий газеты, попросил у нее чаевые на Рождество.

— Выходит, Роберт Уолтон живет на свете уже двести лет… — пробормотал Стэйвертон.

Не об этом ли она будет думать за миг до того, как он ее убьет? «Подумайте, какая наглость с его стороны — убить меня!»

— Вы знаете достаточно о нем и его работе, доктор, чтобы понимать, что такое возможно. Вы единственный, кто может поверить в то, что это правда. Ведь вашей специализацией тоже был мозг.

Нед знал, где живет Линн Спенсер. Но ему предстояло выяснить, где живет ее сводная сестра Карли Декарло. Почему это имя кажется ему таким знакомым? Может, он слышал, как о ней говорила Энни? Или она читала о Карли?

Стэйвертон украдкой взглянул на свои руки.

— Вот оно что, — прошептал Нед. — Карли Декарло вела колонку в той части воскресной газеты, которую любила читать Энни.

Тёрнер холодно усмехнулся:

Был воскресный день.

— В выдержке вам не откажешь. Крепкий как скала. Мой босс обрадуется. Будет лучше, если вы начнете собираться прямо сейчас.

Стэйвертон вздрогнул: возражать было бесполезно.

Он вошел в спальню. Кровать была по-прежнему покрыта тем самым покрывалом, которое Энни очень любила. Нед так и не прикасался к нему. Он представлял себе, как в то последнее утро она разглаживает края покрывала и заправляет верхний его край под подушки.

III

Они отправились в путешествие в старом фургоне: Стэйвертон сидел сзади, Тёрнер — в водительском кресле. Непрошеные гости настояли на том, чтобы выехать немедленно, не оставив Стэйвертону ни минуты на размышление. Ему позволили лишь быстро собрать сумку и взять с собой немного одежды. Тёрнер молчал, сидя за рулем, фургон продвигался сквозь ночь и затихающую бурю. Стэйвертон мысленно погрузился в прошлое, вспоминая время, когда он работал на Уолтона…

Затем Нед заметил воскресное приложение, которое Энни оставила сложенным на тумбочке. Взял газету, раскрыл ее, медленно перелистал страницы. Вскоре он увидел ее имя и фотоснимок: Карли Декарло. Она писала колонку с советами по поводу денег. Однажды Энни послала по почте свой вопрос и потом долгое время высматривала его в колонке. Его не было, но колонка ей все равно нравилась, и она иногда зачитывала мужу выдержки.

Как и каждый хирург, да и вообще любой врач, Стэйвертон был наслышан об Уолтонианском институте. Уолтон пользовался в своем кругу большим авторитетом и вдобавок к этому унаследовал огромную сумму от своих родственников. Говорили, что дед Уолтона основал этот институт как частный исследовательский центр, специализирующийся в области нейрохирургии, а с недавних пор — и в генной инженерии. Периодически, правда, высказывались возражения против методов, используемых в Институте, и некоторых секретных программ, но у Уолтона были очень прочные связи в мире политики. Ходили слухи о нескольких удивительных успехах Института в области пластической хирургии. Так Уолтонианский институт получил парламентские льготы.

«Нед, она со мной соглашается. Она пишет, что если относить расходы на кредитную карту и каждый месяц платить лишь минимум, то теряешь много денег».

Уолтон организовал сеть по всей Европе: Институту удалось привлечь самых одаренных хирургов, невропатологов, генетиков, пусть даже на недолгое время. Стэйвертон был одним из них, в эту цитадель его заманили безграничные возможности Института, неисчерпаемые фонды, средства, недоступные другим. В течение пяти лет Стэйвертон был истинным рабом Института; находясь там, он трудился, полностью отрешившись от внешнего мира и наслаждаясь, именно наслаждаясь открывшимися перед ним возможностями. Но… пересадка мозга? Неужели Уолтону удалось этого добиться? Работа самого Стэйвертона заключалась в том, чтобы приводить этот мозг в порядок, восстанавливать его, корректировать, настраивать. Пересадка мозга из одного тела в другое все же представлялась Стэйвертону неосуществимой фантазией.

В прошлом году Энни сильно ругала его за то, что он приобрел в кредит новый комплект инструментов. Тогда он купил на свалке старый автомобиль и хотел его починить. Он говорил ей: неважно, что инструменты стоят дорого, у него много времени, чтобы расплатиться. Тогда она прочитала ему эту колонку.

После пяти лет работы Стэйвертона внезапно вызвал к себе сам Уолтон и сообщил, что контракт с ним расторгается. Никаких объяснений не последовало: в свои тридцать восемь Стэйвертон полностью сохранил ясность зрения и точность движений — словом, все то мастерство, которого требовала от него наука. Но Институт, похоже, решил его заменить. Может быть, причина заключалась в том, что Стэйвертон стал слишком осведомлен и мог проболтаться. К тому же Стэйвертон начал критически относиться к некоторым методам, используемым в Институте.

Нед уставился на фотографию Карли Декарло. У него возникла идея. Ему захотелось расстроить ее и заставить понервничать. Начиная с февраля, когда Энни узнала, что дом в Гринвуд-Лейке продан, и до того дня, когда в ее машину врезался грузовик, она была встревожена и взвинчена. Много плакала. «Если вакцина окажется никчемной, Нед, мы останемся без гроша», — снова и снова повторяла она.

Увольнение было для Стейвертона тяжелым ударом, однако Уолтон выплатил ему невероятно щедрое пособие, поэтому, когда Стэйвертон покидал Институт, он чувствовал скорее разочарование, чем гнев. Истинную горечь поражения он осознал позже, когда попытался вернуться к своей работе уже вне стек Института. Кто-то приложил немало усилий, чтобы Стэйвертона никто не взял на работу. Разумеется, за этим стоял Уолтон. Созданная им сеть была чрезвычайно эффективна. Поначалу деньги не особенно утешали Стэйвертона, но со временем он начал использовать их, чтобы смягчить чувство разочарования и потери. Однако, как бывший уолтонианец, Стейвертон подвергся остракизму. Сначала он даже думал, что в коллегах говорит профессиональная ревность, но постепенно понял, что всем этим заправляет Роберт Уолтон. Сколько еще сотрудников Института было уволено, подобно ему, каждый из которых знал свою часть страшной правды? Стэйвертон следил за судьбой кое-кого из бывших коллег, но никто из них ни при каких обстоятельствах не стал бы говорить об Институте. Страх цеплялся за них подобно савану.

Стейвертон почувствовал, как в нем снова закипает гнев, стоило ему вспомнить эти понапрасну растраченные годы. Он не спал, впившись глазами в дорогу, и видения прошлого постепенно таяли, размытые дождем и поглощенные серой рассветной дымкой.

Несколько недель перед смертью Энни страдала. Неду хотелось, чтобы Карли Декарло тоже страдала, чтобы она волновалась и нервничала. Он знал, как это сделать. Пусть ей по электронной почте придет предостережение: «Готовься к Судному дню».

— Есть хотите? — Тернер внезапно обернулся к своему пассажиру. Его полуприкрытые глаза с механической сосредоточенностью следили за движением фургона. — Мы скоро перекусим, — продолжил он, отвечая на собственный вопрос, — а днем отдохнем. Вечером вы уже встретитесь с моим боссом.



Снаружи ветер неистово бился о фургон, будто колотя по нему кулаками, но старые колеса продолжали тяжело катиться по дороге, неумолимо приближаясь к цели.

IV

Надо было выйти из дома. Нед решил, что доедет на автобусе до центра города и пройдет мимо многоквартирного дома Линн Спенсер, этого модного жилища на Пятой авеню. Само сознание того, что она может быть там, помогало ему представить ее наяву.

Они поступили так, как сказал Тёрнер. Стэйвертон все-таки провалился в сон, а фургон в это время припарковался на обочине, там, где живая изгородь была достаточно высока, чтобы скрыть его от посторонних глаз. По-видимому, Тёрнер предпочитал действовать украдкой. Стейэвертон подумал, что и сам боится Уолтона, этого паука, заманивающего людей в свои сети.

Час спустя Нед стоял на противоположной стороне улицы, напротив входа в дом Линн Спенсер. Он пробыл там меньше минуты, когда привратник открыл дверь, и оттуда вышла Карли Декарло. Сначала он подумал, что это ему снится, точно так же, как приснился человек, выходивший из дома в Бедфорде за минуту до того, как Нед поджег дом.

К концу дня, когда Стейэвертон проснулся, буря утихла, но капли дождя еще падали с кустов и деревьев. Поля размыло, и на них, подобно маленьким озерцам, сверкали лужи. Тёрнер снова сел за руль, молчаливый и невозмутимый, как автомат.

Несмотря на это, он пошел за ней. Она шла долго, пройдя пешком весь путь до Тридцать седьмой улицы, а потом повернула на восток. Наконец подошла к крыльцу одного из этих особняков. Нед был уверен, что она пришла домой.

Стэйвертон начал узнавать сельскую местность, по которой они двигались, — фургон приближался к Институту. Вскоре они въедут в глухие леса, окружающие Институт и отгораживающие его от внешнего мира. Удивительно, что это место находится всего в двадцати милях от Большого Лондона[34]. С таким же успехом оно могло располагаться и на Луне.

«Теперь я знаю, где она живет, — подумал он. — Когда решу, что время пришло, все произойдет так же, как с четой Харник и миссис Шефли. Подстрелить ее будет не сложнее, чем белку».

Стэйвертон проглотил остатки засохшего сэндвича, запив последний кусок чаем из термоса, который они купили по пути. Тёрнер остановил фургон на обочине, в сгустившейся тени. Стэйвертон вгляделся в лесной сумрак и увидел знакомую — высокую и черную — ограду, тянущуюся вдоль дороги.

— Выходим здесь, — коротко сказал Тёрнер.

Выбравшись из фургона, Стэйвертон снова почувствовал пронизывающий холод. Он взял свою сумку и с отвращением взглянул на железные ворота, возвышающиеся перед ними. Он хорошо знал это место: своего рода ориентир для посвященных, известный каждому, кто работал в Институте. Здесь начиналось старое кладбище, заброшенное с тех пор, как открыли крематорий. Обширная территория кладбища прилегала к Институту, финансируемому щедрым хозяином.

20

Один из подручных Тёрнера пристально наблюдал за дорогой, а сам Тёрнер, к удивлению Стэйвертона, достал из кармана большой ключ и открыл им огромный замок, висящий на воротах. Тёрнер жестом пригласил Стэйвертона войти внутрь. Спустя несколько мгновений ворота за ними захлопнулись, и все вместе они зашагали по узкой кладбищенской тропинке. Надгробия заброшенных и заросших бурьяном могил постепенно терялись в сгустившемся сумраке. Пугающе возвышались высокие готические кресты, в зарослях виднелись искрошенные плиты надгробий, редкие кусты и деревья завершали картину жуткого места.

— Поразительно, как вчера Адриану Гарнеру удалось попасть в точку, — сказала я на следующее утро Дону и Кену.

Тёрнер шел по центральной дорожке, под его ногами хрустел гравий, сквозь который уже пробивались буйные заросли сорняков.

Мы трое с раннего утра сидели за рабочими столами и без четверти девять собрались уже в кабинете Кена за второй чашкой кофе.

— Зачем мы идем сюда? — наконец осмелился спросить Стэйвертон. Все это время подручные Тёрнера шли следом за ним как тюремщики, готовые поднять тревогу в любой момент, если Стэйвертон вздумает хотя бы остановиться. — Институт ведь в другой…

— Он здесь, — перебил его Тёрнер.

Они свернули на боковую дорожку.

Предположение Гарнера о том, что люди сразу же расценят обуглившийся и запятнанный кровью лоскут рубашки как часть продуманного плана исчезновения Спенсера, оказалось верным. Бульварная пресса со всех сторон обсасывала эту историю.

— Он любит ночь и уединение, — добавил Тёрнер. — Вам не стоит его бояться.

Фотографии Линн были помещены на первой странице «Нью-Йорк пост» и третьей странице «Дейли ньюс». Создавалось ощущение, что обе фотографии сняты вчера вечером на пороге ее дома. И на обеих Линн выглядела одновременно и сногсшибательной, и уязвимой. На глазах блестят слезы. Левая рука повернута ладонью вверх, и на обожженной ладони видна марлевая повязка. Другой рукой она сжимает плечо домработницы. В «Нью-Йорк пост» шапка во всю полосу: «ЖЕНА НЕ ЗНАЕТ, УТОНУЛ МУЖ ИЛИ ВЫПЛЫЛ», а в «Дейли ньюс»: «ЖЕНА РЫДАЕТ: НЕ ЗНАЮ, ЧТО И ПОДУМАТЬ».

Стэйвертон кивнул, но все, что он сейчас чувствовал, — это боль и мучения.

Немного раньше я позвонила в больницу и узнала, что состояние доктора Бродрика остается критическим. Решила сейчас же рассказать об этом Кену и Дону, а также поделиться своими подозрениями.

Тёрнер указал на массивное здание, частично скрытое кустами дикой ежевики. Похоже на мавзолей, приземистый и мрачный. Двойные колонны напоминали о прошлых веках, давно ушедших, как и его бывшие владельцы.

— Здесь…

— Ты думаешь, несчастный случай с Бродриком имеет какое-то отношение к твоему с ним разговору об этих записях? — спросил Кен.

У Стэйвертона не было выбора. Споткнувшись, он переступил через порог и с удивлением обнаружил внутри полоски света. Тёрнер с трудом захлопнул массивную деревянную дверь, оставляя снаружи в полумраке своих подручных. Он довел Стэйвертона до лестницы, подгнившие ступени которой уходили вниз. Снизу пробивался свет, необычный, как будто из иных времен.

За несколько дней знакомства с Кеном я заметила, что когда он рассматривает все «за» и «против» в какой-то ситуации, то снимает очки и раскачивает их в правой руке. Сейчас он делал то же самое. Щетина на подбородке и щеках указывала на то, что он решил отращивать бороду или же просто опаздывал утром. На нем была красная рубашка, но почему-то я представляла его себе в белом докторском халате с книжкой рецептов, торчащей из кармана, и стетоскопом на шее. Не важно, во что он одет, не важно, оброс ли щетиной, — в любом случае в облике Кена есть что-то от врача.

Тёрнер кивнул, Стэйвертон нерешительно начал спускаться по ступенькам. Каменные арки поддерживали потолок, по обе стороны узкого прохода возвышались колонны. Стены были сложены из огромных каменных глыб. Их поверхность принимала пугающие очертания в желтом пламени факелов.

— Возможно, ты права, — продолжал он. — Все мы знаем, что фармацевтический бизнес по сути своей конкурентоспособен. Компания, которая первой выставит на рынок препарат, предупреждающий или излечивающий рак, заработает миллиарды.

В дальнем конце этих катакомб Стэйвертон различил какую-то сгорбленную фигуру. Силуэт широкоплечего человека, склонившегося над чем-то, возможно над книгой. Тёрнер осторожно направился к странной фигуре, стараясь как можно тише ступать по каменному полу. Человек зашевелился, приподнял огромную голову и повернулся.

— Кен, а зачем суетиться и похищать ранние записи человека, который не был даже биологом? — возразил Дон.

Стэйвертон понял, что это и есть хозяин Тёрнера. Когда человек обернулся, Стэйвертону пришлось схватиться за ближайший столб, чтобы не упасть. Ноги подкосились, а сердце было готово выскочить из груди.

— Николас Спенсер всегда оценивал последние исследования своего отца как основу для разрабатываемой им вакцины. Возможно, кому-то пришло в голову, что в ранних записях может быть нечто важное, — предположил Кен.

Лицо, которое он увидел, было ужасным: мертвенно-бледное, почти серое, кожа казалась высохшей, как у мумии, глаза черные, словно провалы в ужасающую пустоту. Редкие пряди волос, спутанные и иссохшие, спадали на плечи. В сущности, это была голова трупа, двигающегося механически, как будто оживленного напоказ. Когда существо, как мысленно назвал его Стэйвертон, заговорило, он был глубоко потрясен и звучанием голоса, и манерой речи. Это был голос образованного, культурного человека, глубокий и мягкий, настолько не соответствовавший внешнему облику существа, что казалось, будто через эту отвратительную оболочку говорил кто-то другой.

Мне это показалось разумным.

— Вы — Даниэль Стэйвертон, — произнес незнакомец.

— Доктор Бродрик был связующим звеном между записями и человеком, их забравшим, — сказала я. — А может быть, эти записи были настолько ценными, что некто предпочел убить доктора, чтобы не дать ему опознать мужчину с рыжеватыми волосами? Этого человека можно выследить, кем бы он ни был. Он может даже быть из «Джен-стоун» или, по крайней мере, знать кого-то из «Джен-стоун», близко знакомого с Ником Спенсером и осведомленного о Бродрике и записях.

Он не поднялся и даже как будто сильнее сгорбился в своем кресле, так что его квадратные плечи оказались на уровне плеч Стэйвертона.

— Возможно, мы упускаем вот что: Ник Спенсер мог сам послать кого-то за этими записями, а потом сделать вид, что удивлен их исчезновением, — медленно проговорил Дон.

— Да… — Стэйвертон едва дышал.

— Зачем ему это? — спросила я, уставившись на него.

— Вы в ужасе от того, как я выгляжу. Как, впрочем, и все остальные. Что ж, я живу с этим уже очень долгое время. Но если я расскажу вам, кто я, вы не будете меня бояться?

— Карли, Спенсер — мошенник (или был им), достаточно сведущий в микробиологии, чтобы собрать стартовый капитал. Он назначает председателем человека вроде Уоллингфорда, умудрившегося полностью провалить семейное дело, доверяет ему собрать совет директоров из людей, не способных выбраться из тупика, а потом заявляет, что находится на пороге окончательного излечения рака. Ему удавалось это в течение восьми лет. Для человека его положения он жил достаточно скромно. Знаете почему? Потому что знал, что ничего не получится, и копил состояние для выхода в отставку. Тут его пирамида и рухнула. Но Спенсеру было необходимо создать впечатление, что кто-то украл ценные данные, а сам он оказался жертвой чьей-то махинации. Я бы сказал, что его слова о том, будто он не знал о пропаже записей, были сказаны для людей вроде нас, которые будут о нем писать.

— А покушение на доктора Бродрика тоже часть этого сценария? — спросила я.

— Но… кто вы? — прошептал Стэйвертон.

— Готов поспорить, что это совпадение. Уверен, что владельцев всех станций обслуживания и ремонтных мастерских в этой части Коннектикута предупредили, чтобы они сообщали в полицию обо всех машинах с подозрительными повреждениями. Наверняка найдется какой-нибудь парень, возвращавшийся домой после ночного кутежа, или пацан, слишком сильно нажавший на педаль газа.

— Тёрнер рассказал вам о Викторе Франкенштейне, не так ли? Я — его создание, его демон.

— Это возможно, если только человек, наехавший на доктора Бродрика, живет в этом округе, — заметила я. — Но в это не верится. Попробую уговорить секретаршу Ника Спенсера побеседовать со мной, а потом съезжу в хоспис, где Спенсер работал волонтером.

V



Мне сказали, что Вивьен Пауэрс опять взяла выходной. Позвонила ей домой. Когда она услышала, кто я, то сказала, что не хочет говорить о Николасе Спенсере, и повесила трубку. Оставался один путь — позвонить в дверь ее квартиры.

Существо начало рассказ о своей мучительной жизни, о том, как в арктических льдах за ним гнался его создатель, о бегстве на полюс.

Перед тем как уйти из офиса, я просмотрела электронную почту. В мою колонку пришло около сотни вопросов и сообщений. Все в основном типовые, но два вывели меня из равновесия. В первом было: «Готовься к Судному дню».

— Я преследовал корабль Уолтона, пробираясь среди айсбергов. Стало ясно, что Франкенштейн вынужден прекратить свою безумную погоню за мной: силы его были исчерпаны. Уолтон взял его на борт и стал выхаживать день за днем. Я следил за ними. Ярость арктической стихии ничего не значила для меня. Я был выкован в первозданном пламени. Лед или огонь — мне было все равно! — Пустые, жуткие глаза существа подтверждали это лучше любых слов. — Они не знали обо мне. Я понял, что Франкенштейн больше не будет преследовать меня, неизвестно даже, выживет он или умрет. Я оставил их и отправился в сердце полярной пустыни, думая о том, что принесу себя в жертву на погребальном костре. Ах, но жизнь, какой бы она ни была невыносимой, какой бы ни представлялась пародией на саму себя, не так-то легко отпускает нас! Когда настал момент самоуничтожения, оказалось, что даже для такого омерзительного существа, как я, это так же противно, как и для вас. Огонь и холод не смогли одолеть меня.

«Это не угроза, — сказала я себе. — Должно быть, очередная чушь на тему конца света».

Я проигнорировала это сообщение еще и потому, что следующее меня буквально шокировало: «Что за человек был в особняке Линн Спенсер за минуту до того, как дом запылал?»

Я бродил в холодной пустыне, среди бескрайних льдов, ни о ком и ни о чем не вспоминая. Моя душевная боль, горечь и отвращение к самому себе грызли меня как волки. Год за годом я носил в себе эти чувства, пока они не выцвели, жалкие обрывки былых переживаний, запрятанные глубоко в душе, безвольные и ничтожные. Все умерло внутри меня, все, кроме ненависти…

Кто мог увидеть человека, выходящего из дома перед самым пожаром? Разве это не тот, кто фактически поджег дом? А если так, зачем ему понадобилось писать мне? Потом в голову пришла мысль: чета слуг не ожидала, что Линн будет дома в ту ночь. Но может быть, они видели, как кто-то другой выходит из дома? В таком случае, почему не заявили об этом? Напрашивался единственный ответ: они могли жить в стране нелегально и опасались, что их депортируют.

И тогда я вернулся.

— Из-за него? — осторожно спросил Стэйвертон.

Теперь мне предстояли три остановки в округе Уэстчестер.

— Да. Судьба связала нас так же крепко, как пуповина соединяет мать с младенцем. Я был ничем. Но Франкенштейн сотворил меня, вызвал к жизни.

Первую я наметила сделать у дома Вивьен и Джоэла Пауэрс, в Бриарклиф-мэнор, одном из городков, граничащих с Плезантвилем. С помощью дорожной карты нашла их дом — очаровательное двухэтажное каменное строение, которому было, вероятно, больше ста лет. На лужайке перед домом заметила риелторский знак — дом был выставлен на продажу.

Мысленно скрестив пальцы, как в тот раз, когда пришла без приглашения к порогу доктора Бродрика, позвонила в дверь и стала ждать. В старой тяжелой двери был глазок, и я почувствовала, что за мной наблюдают. Потом дверь приоткрылась, но цепочка осталась на месте.

— И вы нашли его?

Дверь открыла темноволосая красавица лет тридцати. Она была без макияжа, да он ей и не требовался. Длинные ресницы оттеняли карие глаза. Высокие скулы, безукоризненной формы нос и рот наводили на мысль, что она могла быть моделью. Безусловно, ее внешность вполне это допускала.

— Нет. К тому времени, когда я разгадал и понял все детали, связанные с его жизнью после возвращения из Арктики, моего создателя, разумеется, уже не было в живых. И у меня есть все основания предполагать, что он стал жертвой Роберта Уолтона. Франкенштейн мертв. Но Уолтон жив. Он, как и я, обманул смерть и продолжает искусно маскироваться. Кто же сможет поверить в истинное положение вещей?

— Карли Декарло, — представилась я. — А вы Вивьен Пауэрс?

Стэйвертон покачал головой:

— Да, и я уже говорила вам, что не согласна на интервью, — ответила она.

Опасаясь, что она захлопнет дверь, я поспешно сказала:

— Ученые однозначно осмеяли бы эту историю, если только… — Стэйвертон напряженно взглянул на существо, сидящее перед ним.

— Пытаюсь написать честную непредвзятую статью о Николасе Спенсере. Не думаю, что по поводу его исчезновения в прессе написано все и нечего добавить. Когда мы с вами разговаривали в субботу, у меня появилось ощущение, что вы полностью на его стороне.

— Так и есть. До свидания, мисс Декарло. Пожалуйста, не приходите больше.

— Если только я не заявил бы о себе? — подхватило оно. Да, с моей помощью можно вывести Уолтона на чистую воду. Но я живу во тьме со дня моего возвращения. Я сделал своим домом кладбище, уединенное место вашего мира, где властвуют сумерки. И мои товарищи тоже принадлежат этому царству. Отбросы общества, отвергнутые им, как и я, они понимают меня и преданно мне служат. Время не имеет для меня значения, так же как и для Уолтона. Но сейчас я готов к встрече с ним, и он заплатит за все.

Я рисковала, но пошла напролом.

Стэйвертон вздрогнул — столько боли было в этих словах, как будто странное существо превратило свои страдания в грозное орудие возмездия.

— Госпожа Пауэрс, в пятницу мне удалось съездить в Каспиен, город, в котором вырос Ник Спенсер. Я разговаривала с неким доктором Бродриком, купившим дом Спенсеров и сохранившим некоторые ранние записи доктора Спенсера. В настоящее время он в больнице: его сбила машина, и он, вероятно, не поправится. Считаю, что его разговор со мной по поводу исследований доктора Спенсера может иметь какое-то отношение к этому так называемому несчастному случаю.

Я умолкла, но заметила в ее глазах испуганное выражение. Через секунду она сняла предохранительную цепочку.

— Хорошо, но при чем здесь я? Я не имею ничего общего с Уолтоном уже долгие годы.

— Входите.

— Вы, так же как и я, стремитесь к одиночеству. Вы живете один, без семьи, без родственников и друзей, затерявшись в глуши, оставив тот мир, который знал вас. Вы — призрак, Даниэль Стэйвертон, человеческая тень. Никто даже и не подозревает о том, что вы еще существуете. Но с вами осталось ваше искусство.

В доме все было вверх дном. Свернутые ковры, штабеля коробок с надписями, освобожденные от вещей столешницы, а также голые стены и окна говорили о том, что Вивьен Пауэрс готовится к переезду. Я заметила у нее на пальце обручальное кольцо и подумала, где же ее муж.

— Не знаю, так ли это…

Она привела меня на небольшую закрытую солнечную террасу, в которой пока все оставалось по-прежнему — на столах стояли лампы, а на дощатом полу лежал коврик. Там была плетеная мебель с раскиданными на ней подушками из разноцветного вощеного ситца. Вивьен сидела на двухместном диванчике, а меня пригласила сесть в кресло с такой же обивкой. Я была рада, что проявила твердость, приехала сюда и пробралась в этот дом. Один из секретов продажи недвижимости состоит в том, что дом производит гораздо лучшее впечатление, когда в нем живут люди. Это заставило меня спросить Вивьен, почему она так поспешно выезжает из дома. Я намеревалась выяснить, как давно этот дом выставлен на продажу, и готова была побиться об заклад, что это произошло не раньше аварии самолета.

— Когда упаковщики начали работать в доме, это место стало моим убежищем.

— Вы нужны мне. И вы мне не откажете. Да и как бы вы могли? Вы так же сильно хотите увидеть падение Роберта Уолтона, как и я.

— Когда выезжаете? — спросила я.

— В пятницу.

Стэйвертон и вправду не мог отказать. Конечно, его чувства с годами притупились, но Уолтон все еще мог разжечь в нем ненависть и гнев.

— Остаетесь в этом округе? — спросила я как можно более небрежно.

— Уолтон писал своей сестре, что я встретил смерть на погребальном костре и ликовал в агонии. Но меня не могут убить ни слова, ни чья-то сила. И Уолтону предстоит это узнать.

— Нет. Мои родители живут в Бостоне. Поживу у них, потом найду себе новую квартиру. А пока сдам мебель на хранение.

VI

Я начинала понимать, что Джоэл Пауэрс не входит в планы жены на будущее.

— Разрешите задать вам несколько вопросов?

Но лишь после того, как Стэйвертон выбрался из каменного прибежища живого мертвеца, его охватил настоящий ужас. Оказавшись наверху, он жадно глотал свежий воздух и чувствовал, как волны страха накатывают одна за другой. Ночь обступала Стэйвертона, он обессиленно прислонился к стене напротив какого-то надгробия. За ним наблюдали вездесущий Тернер и его оборванные приятели.

— Если бы не захотела разрешить вам задавать вопросы, то просто не пустила бы на порог, — заметила она. — Но сначала я задам свой.

— Отвечу, если смогу.

— Видите, он существует, — сказал Тернер. — Ненависть создала его и заставляет жить. На свете нет ничего сильнее ненависти, доктор. Страх делает человека слабым, а ненависть — сильным. Помните об этом.

— Что заставило вас поехать с визитом к доктору Бродрику?

— Я поехала для того, чтобы узнать историю дома, где вырос Николас Спенсер. Кроме того, доктор Бродрик мог знать о лаборатории доктора Спенсера, бывшей когда-то в этом доме.

Стэйвертон кивнул. Он изо всех сил цеплялся за собственную ненависть, не позволяя отчаянному ужасу захлестнуть его.

— Вы были в курсе, что у Бродрика хранились ранние записи доктора Спенсера?

Позже, глубокой ночью, они покинули кладбище, вновь залезли в фургон, и вскоре лесная чаща, темная и безмолвная, скрыла их в своих недрах. Тёрнер, по-видимому, хорошо знал дорогу, да и вся операция, как теперь понимал Стэйвертон, была спланирована почти с хирургической точностью.

— Нет. Доктор Бродрик сам рассказал мне об этом. Он явно встревожился, когда понял, что Николас Спенсер не посылал за записями. Спенсер говорил вам об их пропаже?

— Да… — Она замялась. — На том обеде в феврале, когда Нику вручали награду, произошло нечто, имеющее отношение к письму, которое он получил незадолго до Дня благодарения. Писавшая ему женщина признавалась, что хочет рассказать о секрете, известном только ей и его отцу. Она утверждала, что отец Ника вылечил ее дочь от рассеянного склероза. Она даже оставила номер своего телефона. Тогда Ник передал мне это письмо, чтобы я ответила на него обычным порядком. Он сказал: «Идиотское письмо. Это совершенно исключено».

Внезапно рядом с дорогой из мрака показалась высокая стена — граница Уолтонианского института, обнесенная колючей проволокой. Слишком много людей хотели получить от Института то, что причиталось им по закону: неудивительно, что к проволоке был подключен ток. Тёрнер свернул на узкую дорожку, где около стены уже был припаркован другой автомобиль. Из него вылезла гигантская фигура, и Стэйвертон осознал, каким чудовищно, неестественно огромным было это существо.

— Но вы ответили на письмо?

— Все необходимое вы найдете внутри, — сказал гигант, протягивая Стэйвертону кожаную сумку.

— Мы отвечали на всю почту. Все время приходили письма от людей, которые умоляли включить их в эксперименты, были готовы что угодно подписать, лишь бы иметь возможность получить противораковую вакцину, над которой он работал. Иногда люди писали, что вылечились благодаря питанию, и просили Ника испытать их домашние средства и даже начать их продавать. У нас было две-три формы ответных писем.

— Вы сохраняли копии писем?

Она показалась Стэйвертону слишком тяжелой. Затем существо повернулось и молча наблюдало за тем, как подручные Тернера ловко собрали раздвижную лестницу и приставили ее к стене.

— Нет, только перечень фамилий адресатов. Ни один из нас не помнит имени этой женщины. У нас есть двое служащих, которые занимаются подобной корреспонденцией. И вот на том обеде что-то произошло. На следующее утро Ник был очень взволнован и сказал, что должен немедленно вернуться в Каспиен. Сказал, что узнал нечто страшно важное. И добавил, что чутье подсказывает ему всерьез принять то письмо от женщины, писавшей, что отец Ника вылечил ее дочь.

— Здесь же ток… — начал было Стэйвертон, но, увидев насмешливую гримасу Тёрнера, замолчал.

— Тогда он снова помчался в Каспиен, чтобы забрать ранние записи отца, и обнаружил, что они пропали. Это произошло незадолго до Дня благодарения, примерно в то время, как письмо пришло в офис, — сказала я.

— Верно.

— Приготовьтесь двигаться быстро, док, вот и все, — сказал тот.

— Позвольте спросить без обиняков, Вивьен. Вы полагаете, между этим письмом и последующей пропажей ранних записей отца Ника из дома доктора Бродрика существует связь?

— Думаю, да. И с того дня Ник изменился.

Тревога Стэйвертона переросла в ужас, когда существо потянулось к колючей проволоке и схватило ее обеими руками. Проволока зашипела, в воздух взлетели сверкающие искры, блеснула вспышка света, и повалил дым… Но существо просто разорвало провода, не чувствуя боли, позволяя своей плоти гореть и обугливаться. Используя свою чудовищную силу, гигант рвал один провод за другим. Наконец он выломал целую стойку, образовав в стене пролом, и тут же кинулся внутрь.

— Он когда-нибудь говорил, кого навещал после доктора Бродрика?

— Пошел! — рявкнул Тёрнер, и Стэйвертон неловко полез вверх по лестнице, едва удерживая сумку в руках.

— Нет, не говорил.

— Не могли бы вы посмотреть его календарь за этот день? Торжественный обед состоялся пятнадцатого февраля, так что меня интересует шестнадцатое февраля. Может быть, он черкнул фамилию или номер?

Наверху запах горелого мяса стал невыносим, но Стэйвертон заставил себя перевалиться через стену. Кустарник с густым подлеском смягчил удар от падения. В тот же момент рядом приземлился Тёрнер с подручными, они мгновенно убрали лестницу и спрятали ее.

Она покачала головой.

— Они знают, что мы здесь, — заметил Тёрнер, — но это не имеет значения.

— В то утро он ничего не записал и с того дня ничего не отмечал на календаре относительно встреч за пределами офиса.

— Когда вам надо было связаться с ним, как вы это делали?

Над ним возвышался его хозяин.

— Звонила ему на сотовый. Но это было не всегда. Существовали еще и запланированные мероприятия, например медицинские семинары, обеды, заседания правления. Однако за последние четыре или пять недель Ник часто отлучался из офиса. Когда в офис пришли люди из окружной прокуратуры, они сообщили, что, по их сведениям, он дважды был в Европе. Корпоративным самолетом не пользовался, и ни один человек из администрации не знал о его планах, даже я.

— В лесу, где полно сторожевых собак, будет сложнее. Держитесь вместе, особенно это касается вас, Стэйвертон.

— Власти, похоже, считали, что он либо готовится к пластической операции по изменению внешности, либо подготавливает будущее жилье. А что вы думаете, Вивьен?

— Думаю, что-то шло совсем не так, и он это понимал. Похоже, боялся, что прослушивают его телефон. Я была в кабинете, когда он звонил Бродрику, и теперь вот думаю: почему он просто не сказал, что ему нужны записи отца, а только спросил, нельзя ли ему заглянуть к доктору?

Стэвертон отвернулся, чтобы не видеть его обугленных рук, но тут он снова испытал приступ паники: Тёрнер и его товарищи вытащили мачете с длинными лезвиями.

Для меня было очевидно, что Вивьен Пауэрс отчаянно стремится поверить в то, что Ник Спенсер стал жертвой тайного сговора.

Едва они успели войти в лабиринт из деревьев, как послышался яростный лай. Прятаться или отступать было некуда. И вот уже через секунду, выскочив из зарослей папоротника, огромные черные звери накинулись на маленький отряд. Гигант быстрым движением схватил одну из собак и сдавил ее шею руками, прежде чем она успела вонзить в него свои зубы. В ночи раздался звук хрустнувших костей. Собака повалилась на бок и издохла.

— Вивьен, — спросила я, — вы думаете, он всерьез ожидал успеха с вакциной или же всегда знал, что затея провалится?

Другие псы атаковали Тёрнера и его помощников, но те ловко орудовали смертоносными ножами, и результат не заставил себя ждать. Стэйвертон присел, прикрывшись сумкой, как будто она могла спрятать его. Вокруг рычали взбешенные звери, сверкали ножи и лилась кровь. Собак было не меньше дюжины, но через несколько минут ни одной из них не осталось в живых. Одного из подручных Тёрнера какая-то из них все-таки цапнула за руку, выхватив изрядный кусок плоти, но его товарищи быстро остановили кровь, перевязав рану куском ткани, оторванным от одной из курток.

— Нет. Им двигало желание найти лекарство от рака. Эта страшная болезнь отняла у него мать и первую жену. Я познакомилась с ним дна года назад в хосписе, где мой муж был пациентом. Ник работал там как волонтер.

Они продолжили движение по лесу в глубоком молчании, но Стэйвертон был уверен, что незримые наблюдатели следят за каждым их шагом. Наверняка здесь работала система телевизионного слежения.

— Вы познакомились с Ником Спенсером в хосписе?

Они прошли еще пару миль, приближаясь к корпусам Института, и хотя слышали вдалеке злобный лай, собаки больше не появлялись. Дойдя до стоянки перед входом в Институт, все присели, спрятавшись за кустами живой изгороди, и осмотрелись.

— Да. При больнице Святой Анны. Это было за несколько дней до смерти Джоэла. Тогда я ушла с первой работы, чтобы за ним ухаживать, и была референтом директора брокерской фирмы. Ник зашел в палату Джоэла и разговаривал с нами. Через несколько недель после смерти Джоэла Ник позвонил мне. Сказал, что если захочу работать в «Джен-стоун», то могу прийти в компанию. Обещал найти место. Полгода спустя я приняла его предложение. Никак не ожидала, что буду работать лично с ним, но мне повезло. Его секретарша была беременна и собиралась пару лет провести дома, поэтому мне досталась эта работа, ставшая для меня божьим даром.

— Как он ладил с другими сотрудниками компании?

— Вы знаете это место, — обратилось к Стэйвертону существо. — Скажите, как проще всего проникнуть внутрь?

Она улыбнулась.

— Мы никогда туда не попадем, — пробормотал Стэйвертон. — Собаки — это только начало. Помнится, здесь всегда было много вооруженной охраны, целая армия. Да вот посмотрите!

— Прекрасно. Ник очень хорошо относился к Чарльзу Уоллингфорду. Иногда отпускал на его счет разные шуточки. Говорил, что, если еще раз услышит о его генеалогическом древе, то прикажет его срубить. Не думаю, что Ник очень любил Адриана Гарнера. Считал его властолюбивым, но мирился с этим из-за тех денег, что Гарнер мог выложить на стол.

Я вдруг снова различила в ее тоне ту восторженную нотку, которую заметила в субботнем разговоре по телефону.

Он указал на группу мужчин, появившихся из-за угла массивного здания: одетые в униформу, подняв автоматы, они рассыпались веером, окружая кусты. Лучи прожекторов засверкали над лесом и как ножами разрезали тьму, разыскивая непрошеных гостей. Институт был заполнен охраной.

— Ник Спенсер был очень предан своему делу. Если бы для выпуска вакцины на всемирный рынок понадобилось приносить Гарнеру домашние тапочки, Ника это не смутило бы.

— Но если он понял, что вакцину получить не удастся, и брал деньги, которые не мог компенсировать, что тогда?

Стэйвертон заметил, как безобразные черты существа исказило отчаяние.

— Допускаю, что он мог все провалить. Нервничал. Рассказал мне о том, что случилось за неделю до аварии самолета. Последствия этого происшествия могли быть фатальными. Поздно вечером он ехал из Нью-Йорка в Бедфорд, и в машине заело педаль газа.

— Я был глупцом, думая, что Уолтон не сможет защитить себя как следует! — пробормотало оно.

— Вы кому-нибудь рассказывали об этом?

— Нет. Он не придал этому значения. Сказал, что ему повезло, потому что транспорта было мало и он смог управлять машиной, пока он выключил двигатель и она сама не остановились. Автомобиль был старым, любимым, но Пик сказал, что явно пришло время от него избавиться. — Она замялась. — Карли, теперь и думаю, а не мог кто-то специально все это подстроить? Происшествие с машиной случилось всего за неделю до аварии самолета.

— Есть только один возможный путь, — неуверенно обратился к нему Стэйвертон. — Примерно в миле от Института, в самом конце сада, находится старая оранжерея. В зданиях вокруг нее есть подвалы, куда ведут подземные ходы, вырытые, еще когда эта часть Института была монастырем. Я слышал об этом, хотя сам никогда там не был.

Стараясь сохранить нейтральное выражение лица, я лишь задумчиво кивала. Не хотелось, чтобы она заметила, что я абсолютно с ней согласна. Надо было выяснить кое-что еще.

— Что вам известно о его взаимоотношениях с Линн?

— Ведите нас туда! — прохрипело существо.

— Ничего. При всей своей общительности Ник был очень закрытым человеком.

VII