— Сэр, нам пора к Клейтону Уилкоксу — сказал Томми Дагган. — Он должен прийти в три часа.

— А что у вас на него? — спросил Осборн.

Томми наклонился вперед в кресле, сложив ладони.

Эта поза означала у него, что он тщательно взвешивает свои слова.

— Он охотно согласился прийти. Он делает это по доброй воле. Я не стану официально предупреждать его о даче показаний, откровенно говоря, мне это очень не хочется делать, иначе он может замкнуться.

— Что у вас на него? — повторил Осборн.

— Он многое скрывает, и мы знаем, что он лжец. Это, на мой взгляд, очень серьезные обстоятельства.

Клейтон Уилкокс появился ровно в три. Дагган и Уолш провели его в маленькую комнату, где были только стол и несколько стульев.

Уилкокс сразу заявил, что прекрасно понимает сложность ситуации.

В глазах его мелькнула усмешка.

— Вы, вероятно, раздумывали, стоит ли официально предупреждать меня о даче показаний, и пришли к выводу, что, оставляя выбор за мной, вы на всякий случай ограждаете себя перед законом.

Глядя на изумленное лицо Пита Уолша, Уилкокс улыбнулся:

— Господа, вы забываете, что большую часть жизни я провел в академических кругах. Вы представления не имеете, сколько я слышал дебатов о гражданских свободах и судебной системе. Я был президентом колледжа, как вам известно.

Этими словами Томми Дагган воспользовался, чтобы начать разговор.

— Доктор Уилкокс, я внимательно ознакомился с вашим досье и с удивлением узнал, что вы ушли в отставку в пятьдесят пять лет. Причем сразу после подписания контракта на следующие пять лет.

— Состояние здоровья не позволило мне продолжить исполнение своих обязанностей. Поверьте мне, что должность президента небольшого, но престижного учебного заведения требует много сил и времени.

— А в чем была ваша проблема со здоровьем, доктор Уилкокс?

— Серьезное сердечное заболевание.

— Вы обсудили это со своим врачом?

— Разумеется.

— Вы регулярно обследуетесь?

— Последнее время мое состояние стабилизировалось. В отставке у меня нет такого напряжения.

— Доктор, вы не ответили на мой вопрос. Вы регулярно обследуетесь?

— Я стал пренебрегать обследованиями последнее время. Однако я очень неплохо себя чувствую.

— Когда вы были у врача в последний раз?

— Я не помню.

— Вы также не помните, бывали ли вы когда-нибудь у доктора Мэдден. Вы по-прежнему утверждаете, что не помните, или передумали?

— Может быть, я и бывал у нее раз-другой.

— А может быть, пятый и десятый. У нас ведь имеются сведения.

Томми продолжал допрос с большой осторожностью. Он видел, что Уилкокс встревожен, но он не хотел, чтобы тот прервал беседу и ушел.

— Доктор, имя Джины Филдинг для вас что-нибудь значит?

Уилкокс побледнел. Он откинулся на стуле и, явно стараясь тянуть время, задумчиво уставился в потолок.

— Не припоминаю.

— Двенадцать лет назад вы передали ей чек на сто тысяч долларов. Мисс Филдинг было в то время двадцать лет, и она училась в Инок-колледже. Это поможет освежить вашу память?

Долгое время все молчали. Уилкокс посмотрел на Томми Даггана, потом перевел взгляд на Пита Уолша.

— Вы совершенно правы. Двенадцать лет назад двадцатилетняя Джина Филдинг училась в Инок-колледже. Она была очень искушенная особа для своих двадцати лет, могу добавить. Она работала у меня и оказывала мне очень лестное внимание. Я начал посещать ее у нее дома. Какое-то время между нами существовали известные отношения, что было, разумеется, совершенно недостойно и потенциально опасно как повод для скандала. Она была студенткой из малообеспеченной семьи. Я стал давать ей деньги.

Уилкокс долго пристально смотрел на стол, как будто совершенно завороженный созерцанием его исцарапанной поверхности. Потом он снова поднял глаза и потянулся к кувшину с водой, который они предусмотрительно приготовили.

— В конце концов я опомнился и сказал ей, что наши отношения должны прекратиться. Я сказал, что найду ей другую работу, но она угрожала мне судом за сексуальные домогательства. Она была готова заявить под присягой, что я угрожал лишить ее стипендии, если она не пойдет на связь со мной. Она была готова предъявить иск к колледжу. Цена ее молчания была сто тысяч долларов. — Он смолк на мгновение и перевел дыхание. — Я заплатил. Я также ушел в отставку, потому что не мог ей доверять, а если бы она нарушила свое слово и подала в суд на колледж, то это дело не представляло бы никакого интереса для прессы только в одном случае: если бы я ушел с поста президента.

— Я скоро приду, — пообещала Фрида.

— Можешь не обещать. Мне нет никакого дела до твоей личной жизни. Ты уже большая девочка, Фрида. Я тоже.

Раз политика «Лайон-парка» — обеспечение личной свободы, так, может, на то же могли рассчитывать и его служащие? Секретность любой ценой, никаких вопросов и никаких ответов, и узы дружбы тут не имеют значения.

Фрида забрала из прачечной вещи Джеми, отнесла к нему в номер, аккуратно сложила на стуле. Потом принялась с любопытством рассматривать. Футболки были старенькими и поношенными. Две его пестрые рубашки — одна сине-зеленая, другая красно-желто-оранжевая — явно нуждались в глажке. Никаких проблем. Фрида была способной девушкой, а гладить она вообще любила, потому что это ничуть не мешало ей размышлять о самом важном. Иногда ей казалось, что ее мать испытывает такие же чувства и поэтому никогда не жалуется на обилие домашней работы.

Когда все было сделано и белье опрятно сложено, Фрида почувствовала, что покончено с чем-то серьезным. Наверное, именно это мать и имела в виду, когда говорила о важности домашних хлопот. Занимаясь ими, занимаешься и своей жизнью. Сейчас в этом, прежде захламленном номере приятно пахло чистотой и мылом. Она принесла сюда лишнюю подушку и одно из новых покрывал — шелковое, которое обычно предназначалось для важных гостей. Ну и что? Джеми тоже скоро будет знаменитостью, это почти точно. Фрида надеялась, что тот тип из грамзаписи запомнил ее слова о таланте, которым обладает Джеми.

Она прилегла на минутку на кровать. Его кровать. В усталой голове пронеслась мысль о Ленни, о том странном виноватом выражении, которое застыло у нее на лице, будто ее застигли за чем-то ужасно плохим. Отец говорил Фриде, что люди ведут тайную жизнь, но тайны этой жизни никого не интересуют. Снова вспомнила о письме матери, которое та ей прислала. «Когда будешь стирать белье, которое было вашим общим, обязательно используй отбеливатель, а еще лучше сразу выброси его и купи новое». И, уже чувствуя, что засыпает, увидела перед собой темные дороги, по которым они с отцом, бывало, проезжали, замелькали огоньки в домах. «Каждое такое освещенное окно — чья-то жизнь», — услыхала она сквозь сон голос отца и тут же проснулась. В машине вдруг оказался еще кто-то, она почувствовала, как просело заднее сиденье, как неожиданно стало холодно. Кто это? Ангел? Если да, то который из них? Что с ней будет, если она обернется и взглянет на него? Или данной ему властью и могуществом ангел смерти заберет ее, если она посмотрит на него?

Фрида заплакала и окончательно проснулась. Открыв глаза, увидела, что рядом сидит Джеми, почувствовала сильный запах табака и алкоголя.

— Какой приятный сюрприз, — тихо произнес он.

Девушка спрятала лицо у него на груди, чтобы Джеми не заметил, что она плакала. Но он все равно заметил.

— Не бойся, я все понимаю. Этот мир — жестокая и страшная штука.

Он рассказал ей обо всем. О своей болезни, о долгих месяцах, проведенных в больницах, о боли, которую всегда носил в себе. О том, что он сражался со своим недугом как с врагом. О том, как всю жизнь сопротивлялся плохой наследственности, пытке чужих насмешек, мукам перенесенных операций. К тому времени, когда он дошел до рассказа о наркотиках, Фрида считала его героем.

— Тебе следует обратиться к врачу относительно твоей наркозависимости, — посоветовала она. — Тебе помогут.

Джеми расхохотался.

— Я достаточно навидался докторов в своей жизни, и сам знаю, как бороться с болью. Плохо то, что наркотики мешают мне сочинять. Стоит мне принять дозу, как я начинаю видеть сны, в этих снах звучат песни, они проплывают мимо меня, я слышу каждый звук, а потом просыпаюсь и ничего нет. Они исчезли. Со мной осталась только боль.

Фрида взяла со стола листок, на котором она записала песню «Третий ангел». Она собиралась отдать ему первую, про привидение Майкла Маклина, но теперь подумала, что те строчки слишком жестоки, они могут разорвать сердце. Пусть сначала послушает эту. Момент был серьезный, даже торжественный, и не будь с ней ее смелости, она бы не решилась показать песню Джеми. Но сейчас она прочла всю ее, а он смотрел на Фриду так, будто внезапно проснулся от сна длиной в жизнь. Будто не видел ее прежде.

— Ну и ну… — восхищенно протянул он. — Не думал, что ты можешь понять такие вещи.

— Я тоже знаю кое-что о боли, — негромко сказала Фрида. — У меня отец врач, и я ездила с ним к больным, когда была маленькой.

— Я думал, что ты собираешься писать о том привидении, а ты написала обо мне самом. Странно. — Джеми даже чуть заважничал. — Признаться, я польщен.

Эту ночь они провели вместе, хоть это шло вразрез с правилами отеля, вразрез с правилами самой Фриды и ее уверенностью в том, что из них двоих любит только один. Но что можно знать о любви? Время имеет власть изменять многое на свете, ее мать и об этом написала в том письме. Оно может изменять даже любовь. Фрида любила этого парня и хотела быть с ним этой ночью, неважно, что с ними случится потом. Ее любовь казалась ей жарким, горячечным сном, который унес их на край вселенной. Любовь заставила ее понять вещи, о которых она раньше не подозревала, испытать чувства более глубокие и более безотчетные. Фрида догадывалась, как много женщин познал парень, лежавший сейчас рядом с ней, но ей не было дела до того. Его тело принадлежало сейчас ей, и она целовала его не один раз, а тысячу.

Джеми сказал, что ни одна девушка не значила для него так много. Что он и вправду считает ее своей музой и знает, что так будет всегда, не только сейчас.

Когда пришло утро, Фрида едва нашла в себе силы расстаться с ним. Она никогда не могла понять обреченных людей, как, например, человек, узнавший о смертельном диагнозе, может вставать по утрам, пить чай, завтракать и не думать о том, что каждую минуту к нему все ближе подкрадывается смерть. Ее мысль о Стелле была подобна такому диагнозу, и тем не менее Фрида даже не думала о ней. Стеллы сейчас просто не существовало, ее смыло бледное ничто, с таким же успехом та могла жить на какой-нибудь далекой звезде. Настоящее было здесь, в «Лайон-парке», рядом с Джеми. Когда они лежали рядом, над ними парил ангел. Звучала песня.

Конечно, она проспала в то утро и была вынуждена украдкой выбраться из его номера и, прячась от всех, стремглав кинуться к себе, на второй этаж. Пришлось ужасно спешить, ей надо было выходить в утреннюю смену, вместе с Ленни. Не так уж легко не спать половину ночи, занимаясь тем, что совсем не в твоих привычках, а потом являться на службу. Обе девушки — и Фрида, и Ленни — едва держались на ногах. Превозмогая себя, выпили по чашке крепкого кофе в вестибюле и едва успели явиться к завтраку. Ленни ни слова не сказала подруге, даже не смотрела в ее сторону. Но может, это потому, что она была в точно такой же запарке?

— Где это ты шаталась всю ночь? — спросила у Фриды ее третья соседка по комнате, Кэти, когда они забирали ведра и тряпки из кладовой. — Уж не забрела ли на территорию Ленни?

— Честно говоря, я заснула в номере, который убирала. Прямо стыд. Хорошо еще, что он был пустой.

— Да уж, повезло. — В голосе Кэти явно звучало облегчение. — А я испугалась, что ты пошла по дорожке Ленни, польстилась на легкие денежки. Не такие уж они и легкие, если хочешь знать мое мнение. Парни, которые ей платят, и в подметки не годятся Мику Джаггеру. Понимаешь, о чем я? Нелегко зажмурить глаза и молиться, чтобы он поскорей управился со своими делами.

Фрида рассмеялась.

— Ты ненормальная. О чем ты говоришь?

— О том, как твоя подружка зарабатывает деньги. Ты же не веришь, что можно ходить в платьях с Кингс-роуд при наших заработках? Ты-то ладно, у тебя отец врач, о денежках можно не беспокоиться.

— Мне тоже есть над чем поломать голову, — нехотя призналась Фрида.

Например, о венерических заболеваниях. Или о том риске, которому подвергаются девушки, если спят с незнакомыми парнями. Или о том, что она, оказывается, до сих пор совсем не знала свою лучшую подругу.

После обеда, закончив дежурство, она отправилась на поиски Ленни, но та, казалось, избегала ее. Мег сказала Фриде, что сестра, кажется, ушла в парк. Наверное, зайдет куда-нибудь пообедать. Фрида отправилась туда же. Гайд-парк — это огромные зеленые луга и леса, но она знала, где Ленни может быть. На берегу Серпентайна, ее любимого места. Там она и оказалась, сидела на скамье и курила сигарету. Погода последние дни стояла холодная, ранний утренний дождь сбросил с деревьев почти все их золотые листья. В парке царили теперь унылый серый цвет и ненастье.

— Ты что, следила за мной? — недружелюбно поинтересовалась Ленни.

Фрида присела рядом с ней на скамью, выудила из пачки сигарету. Когда-то, ей тогда было лет десять, отец взял с нее обещание, что она никогда не будет курить. Разговор этот зашел в тот день, когда они возвращались от пациента, умиравшего от эмфиземы. Страшнее того зрелища она никогда ничего не видела. Этот человек корчился в постели, борясь за каждый вздох. «Спасите», — хрипел он, а отец уже доставал кислородную маску и прилаживал ее ко рту пациента. В тот день Фрида поняла, что есть люди, спасти которых невозможно, как бы окружающие ни старались.

— Слушай, я не собираюсь оправдываться ни перед тобой, ни перед кем другим, — продолжала ее подруга. — Так что лучше отстань от меня. Тебя не касается, что я делаю.

— Хорошо. — Фрида не стала возражать.

Тогда Ленни глянула на нее и рассмеялась.

— Как же так? Даже не станешь читать мне лекцию о том, что я могу погубить свою жизнь? О том, что кто-нибудь из этих парней запросто может убить меня? О том, что могу подхватить сифилис, забеременеть? Кончу тем, что буду попрошайничать на улицах? Ты ведь именно об этом и собиралась говорить со мной, разве нет?

— Нет. Ты для меня навсегда останешься подругой, моей Ленни, чем бы ты ни занималась. Пока не стоишь у меня на дороге, — пошутила она.

Но ее слова не были лишь шуткой, она говорила серьезно. Если вы любите кого-нибудь, вы должны быть с ним честны, да? Должны открыто объявить диагноз, так, как это всегда делал доктор. «Ну, что у нас здесь?» — бывало, бормотал он у постели больного. В данном случае «у нас здесь» девушка, которая намерена идти своим путем независимо от того, куда этот путь может ее завести.

— Обязательно. Буду стоять у тебя на дороге, где бы ты ни жила, — усмехнулась Ленни. — Явлюсь с тамбурином и маленькой обезьянкой под твои окна и подниму гвалт на целую ночь. Позволяю бросить мне несколько пенсов или шоколадку. Так что жди.

— Ты моя подруга. Я всегда буду поддерживать тебя, что бы ты ни делала.

— Ладно, замнем — Ленни погасила сигарету, лицо ее стало серьезным. — Мне нужны деньги. Это, может, звучит неубедительно и не изменит ничего, но мне наплевать. Я не собираюсь всю жизнь служить горничной в отеле. Эта затея принадлежит Мег, и я отдаю ей половину того, что зарабатываю. Через два года у нас будет свой отель. Пусть недорогой. Тогда я, может, найму Кэти в горничные.

Обе рассмеялись. Невесело.

— Если она к тому времени еще не станет миссис Мик Джаггер, — от смеха еле выговорила Фрида.

И тут девушки закатились неудержимым хохотом.

— Положим, ты тоже мечтаешь о «большом и вечном» чувстве между тобой и этой будущей рок-звездой.

Фрида мгновенно замолчала. Шуток на эту тему она не собиралась терпеть.

— Не обижайся, — заторопилась Ленни, увидев, как изменилось выражение лица у подруги. — Я, наоборот, считаю тебя законченным прагматистом. Считаю, что ты умеешь видеть человека без прикрас.

— Мы, кажется, договорились не учить друг друга, как нам строить нашу жизнь? Забыла? — Тон Фриды был ледяным.

— Но он конченый тип! Каждому видно, что он сидит на игле. И пойми, кто ты для него — горничная, которая убирает его номер в захудалой гостинице. Или еще лучше — девушка, с которой он трахается, если у него есть свободная минутка и желание. После чего ты опять отправляешься убирать его номер.

— Замолчи! — выкрикнула Фрида. — Ты ничего не понимаешь.

— Понимаю достаточно, чтобы знать, шансов у тебя с ним столько же, сколько у Кэти с ее Джаггером. Собственно, даже меньше, потому что у твоего нет ни гроша и он готов на что угодно, чтобы его заработать. А это значит, что на горничной из отеля ему и в голову не придет жениться.

— Ты, по-моему, не из тех, кто имеет право давать советы. Вспомни, с кем ты путаешься по ночам?

— Ах, теперь ты переводишь разговор на меня. Нечего больше сказать, да?

— Разве я осуждаю тебя? — мирно спросила Фрида.

Обе замолчали и некоторое время сидели, обдумывая все ими сказанное.

В тот день она долго вспоминала слова, что Ленни выкрикнула ей вслед. «Под конец люди всегда покажут вам, каковы они на самом деле! Нужно только суметь увидеть это».

Следующую ночь они снова провели вместе. Джеми и она. Они случайно встретились в вестибюле, и он попросил ее подняться к нему, когда она закончит с уборкой. Конечно же, он интересуется ею, Ленни просто ничего не понимает. Освободившись, Фрида постучала в дверь его номера, но никто не отозвался. Она могла войти, ведь у нее, как у любой горничной, был специальный ключ, который подходил к каждому из номеров в отеле. Она постояла перед дверью, раздумывая, что делать. Если его там не окажется, она просто уйдет к себе. Но Джеми был у себя. Спал. Она тихонько разделась и легла рядом с ним. Не собирается она ни над чем ломать голову. Не собирается волноваться и трусить, как ей это свойственно. Она просто будет радоваться жизни, радоваться тому, что вот она, Фрида, лежит рядом со своим любимым. И ничего больше.

— Я боялся, что ты никогда не придешь, — прошептал он, когда проснулся.

Джеми был не первым мужчиной в ее жизни, как не был им и Билл, ее дружок из Рединга. Первого мальчика, с которым она переспала, она встретила на каникулах, когда ей было пятнадцать. Тогда Фрида решила, что для нее пришло время узнать, что такое секс, подобно тому, как оно приходит для получения водительского удостоверения, и стала действовать в этом направлении. Да, ее действительно можно считать прагматиком. Но сейчас все было по-другому. Ей казалось, будто она ждала Джеми всю жизнь, будто она рисовала его в своих мечтах, ей казалось, что она давно знает его. Весь мир, ускользая, исчезал, будто по ее прихоти. На земле больше никого не осталось. Так и бывает, стоит вам влюбиться. Чувство было таким огромным, таким глубоким, что она удивлялась самой себе. И выбросила письмо, которое прислала ей мать.

Не хочет она таких списков. Не станет читать эти советы. Она хочет быть собой.

Потом они лежали, тесно обнявшись, и Джеми спросил:

— Хочешь, я спою для тебя ту песню?

Она не сразу поняла, о чем он.

— Мне кажется, она тебе понравится. Я больше всего хочу, чтобы она тебе понравилась.

Встал, взял со стола гитару и снова вернулся к кровати.

— Конечно, она немного не доделана. Я еще над ней поработаю. Увидишь.

Фрида любила незаконченные вещи. Закончено — почти забыто, а она любила сам процесс, как и вообще подвижные, текучие явления: реки, облака, биение сердца.

Голос Джеми звучал потрясающе. Такой ясный, мягкий, он словно исходил не от него. Джеми и сам казался удивленным тем, какой получилась песня. Он пел ее стихотворение «Третий ангел», и текст становился чем-то более значительным, чем-то более глубоким в сравнении с написанными ею словами. Стихотворение превращалось в историю человека, одержимого наркотиками и болью. Человека, побежденного демонами. Его, Джеми, собственной историей.

Голос смолк. Гитара легла на пол, Джеми снова оказался рядом.

— Прекрасно, — тихо произнесла Фрида. — Мне очень понравилось.

— Я же говорю, ты моя самая настоящая муза. Что бы я делал, если бы не встретил тебя?

Настало следующее утро. Когда она рассказала Ленни о том, что произошло ночью, та громко рассмеялась.

— Эта та песня, которую ты написала? Он хоть словом упомянул об этом? Или так и называет ее своею?

— Но это и есть его песня. Он написал музыку. Он исполняет ее. А когда он поет, то песня эта становится совершенно другой. Я, может быть, напишу для него еще. Что-нибудь по-настоящему хорошее.

— Знаешь, подруга, мне, по крайней мере, платят. В отличие от тебя, которая дает бесплатно.

Голос Ленни звучал очень жестко. Что-то новое поселилось в их отношениях. Они постепенно изменялись, и обе видели эти изменения. Началось с того дня в парке, когда они решили не осуждать одна другую. Теперь их отношения теряли смысл.

— Я хочу быть честной с тобой, Фрида. Хоть, по-моему, тебе это не понравится, дела это не меняет. Ту чертову песню написала ты. Значит, она твоя.

На той же неделе Фрида узнала, что на днях ее отец приезжает в Лондон. Он собирается присутствовать на какой-то конференции и хотел бы с ней встретиться. Такой шаг с его стороны был полной неожиданностью для девушки, она вовсе не собиралась видеться с отцом, но избежать этого после отцовского звонка стало невозможно. Раньше она не отвечала ни на одно из его писем, пересланных ей матерью, но теперь, получив от Мег телефонное сообщение, она почувствовала себя загнанной в угол. Фрида не сообщала отцу, где она работает, но он каким-то образом выяснил это, поэтому она перезвонила ему, намереваясь избежать его посещения. Зачем ему видеть этот «Лайон-парк»? Не то чтобы она стыдилась своего отельчика, не совсем так. Скорее не хотела, чтобы их тяжелый и серьезный разговор проходил здесь, например в вестибюле. К тому же тут живет Джеми. Ее воображение отказывалось представить обоих этих людей рядом, хотя бы даже в одной вселенной. Надо всеми способами держать доктора Льюиса подальше отсюда.

Поэтому она быстро согласилась с предложением отца встретиться в одном итальянском ресторанчике на Бейсуотер-роуд. Немножко, конечно, опоздала, потому что пришлось несколько раз переодеваться. Она не хотела выглядеть в глазах отца ни слишком серьезной, ни уж очень легкомысленной. Остановилась на средней степени серьезности. Надела светлую юбку и блузку. Наряд, который показался бы в высшей степени уместным и в Рединге. Но она все-таки осталась верной себе и не сдалась: надела короткие черные сапоги с пряжками. Не станет она больше носить простые школьные туфли. Небольшой макияж с помощью черного карандаша, не под Клеопатру, конечно, но все-таки взрослая и самостоятельная Фрида Льюис. Независимость и индивидуальность.

Отец ждал ее прихода больше чем полчаса, хоть она и торопилась изо всех сил. Предстоящая встреча внушала ей некоторый страх, из-за этого она и двигалась медленнее, чем обычно. Как правило, она не опаздывала, по крайней мере до нынешнего дня.

Доктор Льюис сидел за столиком и изучал газету, когда его дочь появилась в дверях. Увидев отца, девушка вновь ощутила прежнюю привязанность к нему. Почти прежнюю… она не забыла, что он бросил их, предал и что ее любовь не оказалась для него чем-то очень важным. Легко поцеловала его в щеку, когда отец встал, здороваясь с нею, постаралась сохранить максимум самообладания.

— У меня было такое чувство, будто моя дочь исчезла с лица земли, — сказал он.

— Никуда я не исчезала.

Фрида заказала пасту и салат. Отец был вегетарианцем, и, хотя она не придавала большого значения таким делам, однажды с удивлением обнаружила, что часто следует его примеру. Сегодня ей вообще казалось, что она и кусочка проглотить не сможет. Ни малейшего желания есть. Отец начнет свое: что это она такое надумала, убегать из дому! Конечно, Фрида хотела жить в Лондоне, но кроме того, она так же хотела воздействовать этим на отца. Она ведь, кажется, не обязана ему ничем? Особенно после того, как он оставил их с матерью. Ничем она не хочет быть ему обязана.

— Послушай, дочка, я думаю, что ты слишком болезненно восприняла мой уход. Правда состоит в том, что мы с твоей матерью перестали понимать друг друга и плохо ладили последнее время. Но это все-таки еще не конец света.

— Для нее это почти так.

Фрида хотела сказать, что и для нее самой это было едва ли не крушением всей жизни, но промолчала. Могло прозвучать как детская жалоба. Или слишком эгоистично.

— Значит, для того чтобы наказать меня, ты убегаешь из дому и, вместо того чтобы учиться в университете, идешь работать горничной в отель?

— Кто тебе это сказал?

Фрида разозлилась из-за того, что он ухитрился выяснить почти все о ее жизни и к тому же догадался, что все это она устроила ему назло.

— Разве это имеет значение? — Доктор пожал плечами.

Конечно, она сразу же догадалась, что все рассказала мать. С чего это она решила помогать ему?

— Это мама тебе обо всем сообщила? Я думала, она даже не разговаривает с тобой.

— И кому твое поведение причинило больше всего вреда? Только тебе, Фрида, одной тебе. Ты разрушила собственную жизнь. Стала простой прислугой. Нет, я не хочу сказать ничего плохого об этой работе, но она не для тебя.

— Ничего я не разрушила. Мне очень весело живется, — пробормотала Фрида. — По крайней мере, я живу своей жизнью. Никому ничем не обязана. И если я решу остаться прислугой навсегда, то останусь. И ни у кого не спрошу разрешения!

— Билл приходит ко мне аккуратно по меньшей мере раз в неделю. — Пошла в ход тяжелая артиллерия. Раньше отец говорил, что она слишком молода для серьезных отношений. — Его очень огорчает то, что ты не хочешь с ним встречаться, дочка. Он даже стал хуже учиться. А ему ведь трудно приходится, ты же знаешь. Откровенно говоря, ты должна была бы учиться вместе с ним. Ты не глупее его, это самое малое, что можно сказать. И кого угодно другого. Из тебя мог бы получиться прекрасный врач, и мы с тобой оба это хорошо знаем.

— Я запомнила ту женщину на всю жизнь, — не отвечая на его слова, сказала Фрида. — Помню, как она плакала. Каким страхом была охвачена в ту ночь.

Принесли заказанную ею пасту, доктор попросил подать им немного вина.

— Думаю, ты иногда позволяешь себе выпить рюмочку?

— Я выпью пива.

Когда официантка ушла, девушка снова повернулась к отцу. Из них двоих не она тот человек, которого можно обвинить в разрушении чьих-то жизней.

— Ты ведь живешь теперь с этой женщиной, я не ошибаюсь?

— Ее муж умер от тяжелой болезни. Ты можешь понять, до какой степени она исстрадалась.

— Мне было всего пятнадцать. И я тогда ничего не боялась.

— Да. Ты всегда была не похожа на других. И ни на кого, кроме меня.

Как давно была та ночь! Ночь, когда ангел смерти сидел рядом с ними. Однажды ей даже показалось, что она видела его, страшное существо в развевающемся черном плаще и низко надвинутой на лоб шляпе. Она опустила стекло в машине, чтобы ветер прогнал его прочь. Но он остался рядом, никуда не исчез, пока они не доехали до дома под ивами. И сейчас ее отец живет там. Вместе с той женщиной, кажется, ее звали Дженни. Каждое утро он, наверное, выходит на луг и несет лошадям овес, и Фрида не знала, бегут ли они к нему, когда слышат, как открывается задняя дверь коттеджа, или ждут на месте…

— Ничего я на тебя не похожа.

Прозвучало гораздо много серьезней, чем она хотела.

— Любовь гораздо более сложная вещь, чем ты можешь себе вообразить.

— Что ж, спасибо за инструкцию. — Фрида торопливо сбросила с колен салфетку, поднялась из-за стола. — Не звони мне, пожалуйста. Я не хочу с тобой встречаться.

— Фрида! — окликнул ее отец, но она не слушала.

Голос его звучал обиженно, но какое ей дело до отцовских обид? Не хотела она думать ни о его ночных дорогах, ни о песнях, которые он пел в пути, ни о том, как люди смотрели на отца, когда их мучила болезнь и на него была их последняя надежда. Нет ей дела до того, что ее отец носит две пары наручных часов, чтобы никогда и никуда не опоздать. Раньше Фрида была уверена, что он единственный человек в мире, на которого можно было положиться, но, оказывается, она ошиблась. Интересно, ушел бы он от них с матерью, если бы она была пугливой малышкой, вскрикивающей при виде мыши? Боящейся смерти. Убегающей от ангелов.

В ту ночь Джеми к себе в номер не вернулся. Она сначала долго стучала, потом отомкнула дверь своим ключом. Зажгла свет, потому что там было совершенно темно. Отворила окно, иначе здесь можно было задохнуться. Прибрала, потому что, по обыкновению, у него было очень грязно. И, присев к столу, стала писать. Но из-под ее пера текли лишь бессвязные, скучные слова. Каждое из них словно противоречило остальным. А уж на песню они и вовсе не походили. Скорее напоминали список из письма матери, а уж такого рода творчество Фриду никак не интересовало. Необузданному гневу не породить ничего стоящего.

Медленно она вышла из номера Джеми и отправилась в вестибюль, там находилась телефонная будка.

— Мама, я получила твое письмо. Ну то, в котором ты меня учишь, как надо расставаться с парнем.

— Помню, — ответила Вайолет. — Я все эти способы перепробовала сама, и ни один из них не помог. Можешь выбросить это письмо. Забудь. Я не собираюсь сидеть дома и умирать только потому, что отец ушел к другой женщине. Я решила налаживать собственную жизнь.

Прежде мать на добровольных началах работала в больнице. В стиле «жена доктора — помощь ему во всем». Но после ухода мужа, разумеется, оставила эту работу. Вместо нее стала посещать занятия по искусству. Теперь она жила только для себя, а это было нечто совершенно новое в ее жизни. Фрида даже понятия не имела о том, что ее мать интересуется искусством. Она также немного изменила свое имя, став из Вайолет Ви. «Это более современно», — смущенно объяснила она.

— Отец приезжал в Лондон и позвонил мне, — продолжала телефонный разговор Фрида. — Поверить не могу, что ты все ему разболтала и адрес мой дала, и то, что я служу горничной…

— Ну и что?

— А зачем ты ему сообщила мой номер телефона? Ты просто навела его на мой след, а я совсем не собиралась видеться с ним. Даже говорить с ним не хочу.

— Он твой отец, Фрида, — беспомощно сказала мать.

— Не очень-то на это похоже. Я ушла из ресторана, в котором мы обедали. Даже есть не стала.

— Как по-твоему, он счастлив?

— У меня не было времени на такие душевные разговоры, — отрубила Фрида.

Ответ им обеим был ясен.

— Нельзя заставить полюбить себя.

— Спасибо за ценный совет.

— А как ты поживаешь? Хорошо?

— Конечно хорошо. Как всегда.

На этом разговор кончился. Она вышла из тесной кабинки и пошла в бар. Спросила у бармена, можно ли ей заказать выпивку.

— Не позволено, — ответил тот.

По правилам отеля его служащие не имели права посещать бар.

— Эта девушка — мой гость, — раздался вдруг голос одного из посетителей. Фрида обернулась. В баре медленно напивался Тедди Хили. — Подайте ей стакан красного.

— Лучше пива, — поправила его Фрида и присела за столик. — Боюсь, рано или поздно вы обзаведетесь циррозом печени. А болезни печени неизлечимы. Против цирроза врачи бессильны.

— Дочка врача или просто ипохондрик?

— Забавно. — Она подняла стакан пива, который только был поставлен перед нею. — За вас. — Сделала глоток. — Дочка. Но это вас не касается.

— Мне ваш совет запомнился, — признался Тедди. — Возможно, придет время, когда я ему последую.

— Отлично.

Она понятия не имела, о чем он говорит, но хорошо, что ему что-то запомнилось. Сама она мысленно была сейчас далеко-далеко отсюда. Оглянулась на шум в дверях, и взгляд ее упал на группу входивших посетителей. Она узнала их. Джеми и Стелла, её сестра со своим придурковатым парнем, еще одна пара. Конечно, все они явно навеселе.

Фрида неторопливо продолжала отхлебывать пиво. Эта Стелла, надо признать, выглядела великолепно даже издали. На ней была шубка из какого-то светлого меха под цвет ее волос и высокие бежевые замшевые сапоги с застежкой сбоку. «Она погубит его, — мелькнула быстрая мысль, — а если не успеет это сделать, то он погубит себя сам, и эта особа не сможет ему помешать. Будет либо спать, накачанная дурью, либо таращиться в зеркало, чтобы разобрать, не слишком ли сильно она изменилась от наркотиков. Либо просто встать с кровати не захочет ради него. Разве для нее существуют чьи-либо трудности?»

Может быть, Фрида искала неприятностей, может, просто еще не совсем поняла, где ее место в мире, но только она оставила бар и направилась прямо к лифту, в который уже входили гости Джеми. Все они были под кайфом, она это видела. Стеклянный блеск глаз, осунувшиеся лица, неестественная бледность. Джеми кивнул ей и усмехнулся, больше ничего. На нем был фрак, но выглядел он все равно неопрятно. На ногах ковбойские сапоги.

— Она тут как тут, — процедила Стелла. — Твоя муза.

— Привет.

Фрида в ее сторону и не посмотрела, обращалась только к Джеми.

Стелла отвернулась и бросила сестре:

— Скажи ей, ладно? А то мне неохота.

Вся компания уже была в лифте, Марианна обернулась к Фриде и чуть приотстала. Впрочем, она и так держалась позади, с трудом сохраняя равновесие. Смазливое, хитренькое личико, глаза сильно подведены, в ушах огромные серьги из перьев, на руках браслеты, и на одном из пальцев кольцо с зеленым камнем точно под цвет ее глаз. Может быть, это турмалин или даже изумруд.

— Послушайте, девушка, я не хочу вас обидеть, — начала она, хотя выражение ее лица говорило об обратном.

Одета она была в черно-белое стеганое пальто поверх атласного черного платья. Длинные волосы заплетены в дюжину маленьких косичек. Когда она подняла руку, все браслеты о чем-то тоненько стали вызванивать. Похоже на щебет птиц.

— Вы и не обидите. Можете особенно не тревожиться из-за этого, — отрезала Фрида.

— Хорошо. Ладно. Даже прекрасно. В таком случае, слушайте. Вчера эти двое поженились.

Глаза Фриды равнодушно отметили, что медные поручни лифта давно не чищены. Потом — что лифт останавливается, а значит, уже седьмой этаж. Лифт был давнишний, еще с тех времен, когда кабинку окружали медными ажурными решетками и снабжали стеклянными дверьми. Но работал он исправно. Служащие отеля, конечно, не имели права им пользоваться.

— Вы слышали, что я сказала? — уточнила Марианна. — Вчера мы все это и провернули. Сначала поехали в мэрию, там их записали, а потом порулили к Нику в Уилтшир. Всю ночь хлестали шампанское. А утром мы позвали одного священника из церкви, не англиканской, конечно, и он опять их поженил. Это мы уж просто для смеху. А сегодня целый день веселились у нас дома. Позвонили родителям и им рассказали. Ну, в общем, такая история. Муж и жена. Умереть можно. — Марианна просто покатывалась со смеху, рассказывая об этом. — Да вы не переживайте. Он вас всерьез и не воспринимал. Вы не из наших как-то… — Девушка обвела глазами вестибюль седьмого этажа. — Вы как-то отсюда.

— Теперь мне понятно, почему вы так пьяны, — кивнула Фрида. — Праздновали, значит. Вы знаете, конечно, что пьянство и бессонница катастрофически сказываются на эпидермисе. Ну, на коже лица, — добавила она, поняв, что ее собеседница более чем озадачена. — Однажды утром вы проснетесь и увидите, что из зеркала на вас смотрит не юное и свежее личико, а старая морда с обвисшей кожей, лет эдак на сто. Я уже вижу у вас морщины.

Фрида повернулась, вышла из лифта и стала спускаться по лестнице к себе на этаж. Собственно, даже побежала. Оказавшись в своей комнатке, захлопнула дверь и загородила ее стулом. Плакать она не собиралась. Как дочка врача, она прекрасно знала, что с физической точки зрения разбитых сердец не бывает, но только теперь поняла, почему люди избрали такой термин. Очень сходное ощущение. Забралась в постель, прижала колени к груди. И стала вспоминать, что там еще было в письме матери о вещах, которые следует сделать, расставаясь с парнем. Потом бросила думать об этом и принялась раскачиваться на кровати. Любовь — это нечто иррациональное, нет даже доказательств того, что она существует где-либо, кроме человеческого воображения. Стала подсчитывать трещинки в стене. Вскоре заснула, и ей ничего не приснилось. Просто было жарко и как-то пусто. И болела грудь, будто ее кто-то ударил, даже во сне она чувствовала эту боль. Пыталась проснуться, но не могла. И только когда Ленни принялась стучать в дверь, потому что из-за стула не могла открыть ее, Фрида открыла глаза.

— Господи, как ты меня напугала, — сказала Ленни, когда она наконец встала и отворила дверь — Я уж подумала, что ты впала в кому.

— Не надо пугаться из-за меня.

Ленни, сузив глаза, глянула на нее повнимательнее.

— Понятно. Не буду, если это то, к чему ты стремишься.

— У меня все прекрасно.

Фрида отвернулась. Она сама чувствовала, как ужасно выглядит: лицо заспанное, на щеках красные полосы от подушки.

— Вижу. Но все равно я рада, что ты пришла в себя и разобралась, что этот тип собой представляет. Кстати, он только что выписался. Уехал из отеля.

Чтобы удостовериться в этом, она поздно ночью поднялась к нему в номер. В коридоре седьмого этажа никого не было. Единственным звуком, нарушавшим тишину, был звук льющейся воды, кто-то принимал душ. Фрида достала мастер-ключ и отворила дверь. Пусто. Номер уже убрали. Наверное, сюда пришлось прислать целый десант уборщиц из-за его неаккуратности. Выдвинула ящик стола, чтобы убедиться, что он не забыл выгрести оттуда наркотики. Иначе его могли настигнуть крупные неприятности. Все было в порядке. Лишь стопка почтовой бумаги со штампом отеля лежала на самой середине стола. На верхнем листке чернилами написано: «Это должна была быть ты». Фрида взяла этот листок, сложила его и сунула в карман. Почувствовала, что эти слова отпечатались в ее сознании навсегда. И теперь не могла думать ни о чем другом. Прилегла на постель, которую когда-то разделила с ним, попыталась думать. Никакие мысли не шли в голову. Только эти слова крутились и крутились в памяти. Не избавиться ей от них.

Пробило пол-одиннадцатого, настал час привидения. До ее слуха донеслись громкие голоса, сначала о чем-то закричал мужчина, в его тоне звучала обида, как будто этого человека обманули и он только что это обнаружил. Он едва мог отчетливо произносить слова. Фрида встала с постели и подошла к двери. И вдруг расслышала: «Я думал, что ты любишь меня».

Они эхом отдались в ее ушах. Ей показалось, что в эту минуту может произойти что угодно, и она медленно распахнула дверь. В коридоре стоял какой-то мужчина в темном костюме. Молодой, довольно красивый, прямо перед дверью номера 707. Ей послышалось, что он плачет.

— Вас зовут Майкл Маклин? — спросила она, но ответа не услышала.

Этот мужчина был тут, но одновременно где-то далеко. Фрида замерла на пороге номера и наблюдала, как он исчезает. Вот стали размываться и таять руки, ноги, постепенно рассеивался темный силуэт туловища, потом голова. В следующую минуту его уже не было. Это произошло очень быстро, она не успела и моргнуть. Остался только крохотный кружок света на полу, такой неясный, что напомнил ей помутнения, которые образуются на радужной оболочке глаза у больного катарактой. Вот исчезло и это пятнышко.

Фрида вернулась к себе и рухнула в кровать, прямо не раздеваясь. А утром собрала свои вещи.

— Ты что, оставишь меня одну в этой крысиной дыре? — спросила Ленни.

Фрида обняла подругу.

— Я не собираюсь оставаться тут, чтобы заниматься тобой, — сказала она суровым тоном. — Это твое дело.

— Ну ладно. Я бы все равно тебя не послушала.

И обе рассмеялись. Самая замечательная дружба — это та, которая длится краткий миг. Останься Фрида тут подольше, между ними неизбежно наступила размолвка; разный образ жизни сделал бы для них невозможным ни понимать, ни дорожить друг другом. Но сейчас другое дело. Сейчас обе хлюпали носом.

Перед тем как окончательно покинуть «Лайон-парк», Фрида подошла к стойке и попросила Мег об одном, самом последнем одолжении. Сказать ей адрес, который Джеми оставил, когда выписывался из отеля.

— Если меня застукают за таким делом, я лишусь работы, — строго сдвинула брови Мег.

— Это не единственное, из-за чего ты можешь потерять работу. Или, например, потерять сестру. Кажется, такие дела называются сводничеством? Или ты назвала бы их сестринской заботой?

— Почему бы тебе не заткнуться? Ты понятия не имеешь, каково приходится тем, кто должен сам о себе заботиться.

— Дай мне его адрес. И можешь заботиться о себе, сколько тебе угодно.

Мег быстро черкнула несколько слов. Ясно. Где-то в Кенсингтоне.

— Не проболтайся только, от кого ты это получила.

Фрида вышла наружу. Ее чемодан был совсем не тяжелый. Не так уж многим она владела в жизни. Да и из того большую часть оставила дома, в Рединге.



Улица была очень живописной, особенно ее украшали многочисленные деревья, дававшие обильную тень. Явно аристократический квартал. Дом, в котором жили сестры, оказался красивым особняком в эдвардианском стиле, однако что-то в его облике неуловимо напоминало свадебный торт. Белый известняк, пять этажей, от улицы его отделял частный скверик, сейчас отданный во власть двух мелких черных псов, гонявших воробьев.

Фрида присела на скамью у кованой решетки, окружавшей сквер. Эта ограда была такой древней, что поросла желтоватым мхом, ставшим от старости твердым, как кирпич. Виднелся небольшой пруд, возле которого с шумом возилось несколько детей.

Небо потемнело и нахмурилось. Сейчас в нем уже ничего не оставалось от ясной голубизны лета или того глубокого индиго, который царствует на сентябрьском небосводе Лондона. Отец рассказывал когда-то, что у смертельно больных развивается странная зависимость от непогоды и что гораздо больше смертей приходится на жаркие удушливые дни или на время сильных снегопадов. Есть и еще одна зависимость: чаще, чем можно было бы подумать, люди умирают сразу после праздников или семейных торжеств. А еще…

— Люди обладают удивительной силой, — говорил доктор. — В исключительных случаях им удается совершать поступки, которые в обычных условиях кажутся невероятными.

К подъездной аллее подрулил зеленый «мерседес», из него вышел водитель и прислонился к капоту, чтобы выкурить сигарету. Молодой парень в коричневом костюме. Фрида решила, что за ним стоит понаблюдать и в зависимости от его действий выработать план поведения.

Ему пришлось ожидать не меньше получаса, пока парадная дверь распахнулась и на крыльцо, смеясь и торопя друг друга, выпорхнули обе сестры. На обеих были тонкие шелковые платья — синее и лиловое — одежда явно не по сезону. На минутку обнялись, будто позируя. Шофер распахнул дверцу, они, даже не наклонив в знак признательности голов, скользнули внутрь. Водитель поймал взгляд Фриды — он как раз обходил машину с ее стороны — и, усаживаясь за руль, небрежно помахал ей, будто знакомой. Она махнула в ответ — оба нуждались в инстинктивном подтверждении того, что они тоже человеческие существа, достойные места на общей карте человеческих судеб.

Когда автомобиль отъехал, она перешла улицу и поднялась по гранитным ступеням. Поймала себя на том, что инстинктивно задерживает дыхание, а это никуда не годится, может наступить перенасыщение легких кислородом. Позвонила в колокольчик, затем увидела молоточек на двери и постучала. Слишком застенчивой она никогда не была. Если не спросите, откуда вам знать, что скажут в ответ?

Дверь распахнулась, и в огромном проеме возникла женщина, светловолосая красивая дама лет пятидесяти. Наверное, Стелла может стать примерно такой, если, конечно, не угробит себя раньше наркотиками. Очень стильного вида, привлекательная и, сразу видно, жутко деловая. Даже не притворяется, что ей приятно вас видеть, дает понять, что вы ее оторвали от важных дел.

— Извините, что побеспокоила вас… — начала Фрида.

— Тогда и не беспокойте, — недружелюбно сказала мать Стеллы. — Я только что вернулась из долгого путешествия, во время которого тут все пошло кувырком. В доме полнейший беспорядок. Домашние словно с ума посходили и только и знают, что портить друг другу жизнь. Так что побыстрей говорите, что вам надо.

— Мне надо увидеть Джеми.

Дейзи Ридж подняла на нее любопытные глаза, оторвавшись от листка, который держала в руках. Наверное, это был список домашних дел. Пристально оглядев девушку, спросила:

— Увидеть? Джеми?

— Всего лишь на минутку, — заторопилась Фрида, — я быстро.

— Если вас послали сюда в качестве посыльного, то вам на заднее крыльцо. Единственная прислуга, которая у меня осталась, творит бог весть что. Собирается увольняться, я полагаю.

— Я не посыльная.

На Фриде было ее черное платье, поверх которого она накинула плащ. Подведенные глаза. Вид довольно уверенный и независимый, можно подумать, эта девушка знает, что делает. Поставила на ступени чемодан. Миссис Ридж бросила на него задумчивый взгляд. Чемодан был старенький, давно порванный, но аккуратно подклеенный.

— В таком случае проходите. И можете забрать этого типа отсюда, если вы намерены это сделать. Вы же не просто так сюда пришли, полагаю? Считайте его своим, это сокровище.

Она часто жалела, что не сказала этих слов когда-то своей сестре. В те давние дни, когда у них шли споры из-за одного и того же парня.

Фрида заглянула в холл, который простирался за спиной миссис Ридж. Огромный вестибюль, пол выложен черно-белой мраморной плиткой. За вестибюлем — гостиная, темно-красные стены отполированы до блеска.

— Могли бы вы передать ему, что я здесь? Меня зовут Фрида.

Дама приоткрыла дверь чуть пошире.

— Сообщите ему об этом сами. Вторая дверь налево. На третьем этаже. Полагаю, он в кровати, где и проводит все свое время.

— Благодарю.

Фрида вошла в дом. Поставила чемодан в угол, где на стене висело зеркало в нарядной раме и стояла стойка для зонтов. Она была позолоченная, и каждая грань украшена головкой лебедя.

— Можно я оставлю это здесь?

— Он, случайно, не сделал вам ничего плохого? — уточнила хозяйка дома. — Потому что в таком случае я сейчас же вызову полицию. И, откровенно говоря, с большим удовольствием. Буду счастлива, если его арестуют.

— Не беспокойтесь.

Она вообще была не из тех, кто охотно делится с людьми своими переживаниями, а уж рассказывать что-либо этой даме вовсе не собиралась, хотя той и не потребовалось бы, наверное, много времени, чтобы поверить в то, что муж ее дочери — отъявленный преступник. Ясно, с каким бы удовольствием миссис Ридж избавилась от него.

— Может быть, вы от него беременны?

— Я не беременна от него. Но даже если б это было так, это ведь не преступление с его стороны, правда?

— Вы правы. Но думаю, что если бы мы вместе постарались, то за этим Джеми могли бы отыскать что-нибудь криминальное.

— Ваш муж его так же ненавидит?

— Что касается моего мужа, то он ненавидит всех одинаково. Абсолютно одинаково.

— Понятно. Я ненадолго.

Теперь она знала достаточно. Стала подниматься по лестнице, не поднимая глаз, пока не добралась до третьего этажа. Обстановка внутри дома так же напоминала свадебный торт, как и его фасад. Карнизы, лепка, отделка дверей. Во вторую дверь слева Фрида постучала. Дверь была кремового цвета и тоже обильно позолоченная. И на вид достаточно прочная, чтобы выдержать атаку полицейских. Из комнаты не доносилось ни звука, хотя, наверное, из-за такого «барьера» немного услышишь. Фрида мельком подумала, что содержать подобный дом в порядке не под силу и трем или четырем горничным.

Осторожно приоткрыла дверь в комнату. Внутри почти все было голубого цвета — стены, занавески на окнах, покрывало. И напоминало большую птичью клетку. Ковер на полу был персидским и очень толстым, мебель из красного дерева обильно украшена позолотой. На кровати спал Джеми. Минуту она смотрела на него. Он показался ей таким прекрасным и одновременно таким далеким.

Фрида присела на стул у окна. Сиденье на нем тоже было обтянуто голубым дамасским шелком, расшитым золотыми нитями. Пахло жасмином и лимоном, наверное, любимые ароматы Стеллы. Был виден сквер перед домом, золотая листва на деревьях, синее небо. Мир отсюда казался маленьким и страшно далеким.

Подождав чуть-чуть, девушка встала и подошла к гардеробу, который представлял собою огромный встроенный в стену шкаф. Распахнула дверцу, и ее глазам предстало множество полок, десятки платьев, несчитанное количество пар обуви. Рядами висели эпатажные наряды от Мэри Куант,[9] белые, кремовые, желтые платья от Биба, прозрачные блузки в викторианском духе с крохотными перламутровыми пуговками. Три кожаные куртки: черная, розовая и белая в бежевую полоску. Яркие, будто цыганские, платья и строгие костюмы от Шанель.

Несколько меховых шуб, одна из них была бледно-абрикосового цвета. Две пары белых сапог от Кураж[10] и несколько дюжин балеток самых разных цветов. Пальто из кожи питона, в котором Стелла была в «Египетском клубе», было небрежно наброшено на крючок. А из глубины шкафа выглядывала пара высоких замшевых сапог роскошного бежевого цвета на пуговицах. От этих сапог Фрида пришла в восторг. Быстро присела на стул, стянула с себя коротенькие черные сапожки и надела сапоги Стеллы. Они были как раз ее размера. Застегнула, решительно шагнула к кровати и присела на край. Через какое-то время Джеми открыл глаза и улыбнулся, увидев ее.

— Где я? — спросил он, удивленно оглядываясь.

— Думаю, что в постели для новобрачных.

Он сел, потер ладонями глаза, прогоняя сон.

Сейчас он был почти трезв. Но знал, что таким останется недолго — голова словно разламывалась, а боль в ноге просто убивала его.

— Ты что, нанялась к ним на работу?

Фрида рассмеялась.

— Со службой я покончила.

— Молодец, — кивнул Джеми. — Что за работа такая, горничной? Никуда не годится. — Он мгновение помолчал. — Не могу понять, что со мной произошло. Все как-то само собой делается. Я хотел попрощаться с тобой.

— Можешь это сделать теперь.