«Флектарнов» можно было понять. Только что пред их очами находились два таких же, как они сами, пятнистых бойца, собирающихся донести до них какую-то важную информацию. Вдруг один из этих бойцов подпрыгивает, словно кенгуру, и исчезает из зоны видимости, а следом в люк проваливается их товарищ, фонтанируя артериальной кровью из пробитой шеи. И все это на благополучном острове, охраняемом ДОТами и хреновой тучей вооруженного личного состава.

Ступор у противника – штука очень полезная, но, к сожалению, недолговечная. Например, придавленный умирающим сотоварищем «флектарн» то ли рефлекторно, то ли со злым умыслом попытался ухватить меня за ногу. Выяснять мотивы его поступка я не стал, просто с ходу долбанул его в череп выдвижным прикладом МР5. Удар получился смачный, но лишь в конечной точке движения пришло ко мне осознание, что не родной АК у меня в руках, а импортная машинка, нежная и обидчивая на некультурное обращение.

Как говорится, и на старуху бывает проруха с недосыпа да с голодухи. Любитель хватать гостей за лодыжки обмяк, зато заметно напряглись оставшиеся «флектарны». Оба они синхронно вскинули автоматы, второй водитель потянулся к висящей на поясе кобуре, в то время как первый явно вознамерился задавить Шухарта, мелькнувшего где-то перед носом броневика.

Когда на тебя направлена пара стволов, любой человек нижней чакрой почует, попугать его решили автоматчики или же всерьез вознамерились нашинковать свинцом. У меня на этот счет вышеназванная чакра никогда не ошибается. Пытаться стрелять на опережение было глупо: даже если одного срежу, второй меня сто пудов очередью достанет. Поэтому мне ничего не оставалось, как бросить автомат и рухнуть на пол, словно за живым щитом укрывшись за умирающим «флектарном» и его незадачливым помощником.

Видимо, на случай проникновения нежелательных гостей в передвижной дом профессора существовали весьма однозначные и жесткие инструкции. Иначе автоматчики не стали бы стрелять в своих товарищей, один из которых даже не был ранен.

На редкость паскудное ощущение, когда тебя расстреливают в упор, – пусть даже сейчас ты укрылся за двумя телами, секунду назад еще живыми, а теперь уже однозначно мертвыми. Все равно как-то неприятно, когда ты ощущаешь, как бьют в чужую плоть автоматные пули, предназначенные тебе.

Но в то же время лежишь вот так себе на полу, временно живой и относительно здоровый, и ощущаешь невольно гордость за наше российское оружие. Будь в руках «флектарнов» даже тупорылые АКСу, не спасли б меня ни габаритные клоны профессора, ни их легкие бронежилеты. А так повезло в очередной раз, за что низкий поклон моей личной удаче, берегущей меня незнамо для чего.

Стрельба прекратилась резко, так же, как и началась. Выпустив по тридцать пуль, автоматы вполне ожидаемо одновременно замолчали. А на такие паузы у меня рефлекс – тем более что сзади уже наверняка очухался второй водила и сквозь повисший в салоне сизый пороховой дым целится мне между лопаток.

Я не ошибся.

Как только я совершил резкий перекат в сторону водительского отсека, в то место, где я только что лежал, ударила пуля. Я же продолжал катиться, словно сорвавшееся с нитки веретено – до тех пор, пока мое плечо не врезалось в ногу стрелка. Над головой грохнул второй выстрел, но пуля ушла в потолок, а водитель, ноги которого я подсек, потерял равновесие и грохнулся навзничь.

Хороший удар затылком об железку обычно приводит минимум к легкому размытию картины мира и появлению в глазах пресловутых звезд. Тем не менее пистолета водила из руки не выпустил, продолжая пытаться поймать меня на мушку.

Пришлось рисковать – в который раз уже за пару минут. Я ринулся вперед и за долю секунды до того, как водитель нажал на спусковой крючок своего «Зиг-Зауэра», я успел тупо ударить сверху вниз кулаком по направленному на меня стволу – ничего другого я просто не успевал сделать.

Раздался еще один выстрел, и водитель вскрикнул от боли. Пуля раздробила ему колено, а такие раны сразу же дарят букет ощущений в полном объеме. Но до конца осознать горечь потери я ему не дал.

Протянув руки вперед, я схватил незадачливого стрелка левой рукой за запястье, а правой просто взялся за ствол и вывернул пистолет из вражьей кисти, закручивая оружие против часовой стрелки. Оптимальный способ, кстати. Палец противника соскальзывает со спускового крючка, исключая возможность случайного выстрела, а ты, вырвав пистолет, получаешь возможность противоходом треснуть супостата рукояткой по кумполу.

Что я и сделал, но наблюдать последствия удара не стал. Хрустнуло что-то – и ладно, безоружный и оглушенный не так страшен, как автоматчики, уже почти успевшие перезарядить свои МР5.

Но в бою «почти» не считается. Вставать с пола было некогда, поэтому я, ухватив «Зиг-Зауэр» двумя руками, принялся палить из положения лежа по пятнистым силуэтам, плавающим в пороховом тумане.

С расстояния в несколько шагов в плане поражения ростовых фигур обычная пистолетная пуля весьма эффективна – если, конечно, на ее пути к цели не находятся еще два человеческих тела, как было это в моем случае несколько секунд назад. Поймав грудной пластиной легкого бронежилета кусочек горячего свинца, один из «флектарнов» улетел в недра салона, безнадежно сломав по пути резной ореховый стол.

Второму повезло меньше. Он уже поднимал автомат, готовясь изрешетить шибко шуструю цель, но та оказалась быстрее на долю секунды.

Мозги автоматчика неаппетитно брызнули на громадное зеркало. Сам же бывший владелец этих мозгов, снеся легкую перегородку, рухнул на хозяйскую кровать, пятная подушку остатками содержимого черепной коробки.

«Флектарн», унесенный первым выстрелом, оказался упорным. Гибель товарища его ничему не научила. Он шевельнулся и попытался дотянуться до своего автомата, что меня категорически не устраивало – боковым зрением я заметил, как водитель, гонявшийся за Шухартом, изменил первоначальное решение и тоже потянулся за пистолетом, решив принять посильное участие в шоу внутри салона.

Может, в другое время я бы обошелся с автоматчиком более гуманно. Но время было не другое, а самое что ни на есть настоящее, причем у меня не было даже лишней секунды. Поэтому мне пришлось нажать на спуск, повторив трюк с вышибанием мозгов пистолетной пулей, после чего я приставил ствол «Зиг-Зауэра» к голове водилы и сказал:

– Хальт! Хенде хох!

В детстве я любил смотреть кино про фашистов, поэтому, как и все пацаны моего возраста, в совершенстве владел тремя немецкими словами, которыми в фильмах наши бойцы тормозили фрицев и заставляли их поднять руки.

Волшебные слова сработали и на этот раз. Водила резко ударил по тормозам и резко задрал кверху свои «хенде». Понятное дело. Клон ты, не клон, а жить-то охота, и горячий ствол под мочкой уха ясно дает понять, что в случае неповиновения и твои мозги могут расплыться неаппетитной кляксой на лобовом стекле.

– Гут, – сказал я, припомнив еще одно киношное слово и тем самым полностью истощив свои познания в немецком. Теперь еще было бы невредно узнать, задавил все-таки клон Шухарта или же тому повезло в очередной раз?

Тому повезло. По крыше броневика забухали берцы, и американец спрыгнул в салон.

– Факинг шит! – с душой произнес он на родном языке.

– Согласен, – отозвался я. Внутреннее убранство салона после нашей перестрелки выглядело и вправду дерьмово. – А теперь как бы нам объяснить…

Договорить я не успел. Рэд что-то протявкал явно не на английском, и клон, торопливо кивнув, двинул броневик по направлению к пристани.

– Еще одна «большая зуда», – пояснил Шухарт. – Профессор хотел, чтобы я мог свободно общаться с его учеными, выписанными из Германии.

– Логично, – кивнул я, слегка завидуя. Лично для меня языки всегда были проблемой. Ломаные английский и французский, на которых я общался с коллегами в Легионе, не в счет – это не знание языка, а так, необходимость, как лопух вместо туалетной бумаги.

В общем, Шухарт остался координировать действия клона на языке Гейне и Гёте, а я попер наверх, к станковому HK GMG, по сути мало отличимому от нашего российского автоматического гранатомета АГС-40. Наш броневик как раз катился мимо ДОТа, прикрывающего пристань, и иметь в тылу эдакий геморрой было по меньшей мере неблагоразумно.

Когда броневик поравнялся с долговременной огневой точкой, я для пристрелки саданул по нему парой гранат. Легли они в основание ДОТа, подняв кучу пылищи. Угу, значит, для достижения благополучного результата операции берем выше. В принципе, сейчас уже неплохо. Когда мы въедем в зону взаимного огневого контакта, пулеметчики наверняка еще будут чихать, кашлять и вылавливать в глазах соринки, благо ветер дул от нас. Но лучше уж перебдеть, чем недобдеть.

Кстати, капитан той посудины, что привезла нас сюда, став свидетелем нестандартной ситуации, прыгнул в рубку с явным намерением завести мотор и смыться на всякий случай. Пришлось задрать ствол гранатомета кверху и отправить в полет еще три гранаты. Легли они с сильным перелетом на середину реки, брызги от эффектных взрывов, небось, даже до катера не долетели. Но до капитана, похоже, дошло – его посудина осталась стоять на месте.

Я же вновь развернул HK GMG – броневик как раз въезжал в зону поражения, и если ДОТ укомплектован крупнокалиберным пулеметом, с такого расстояния, боюсь, даже хваленая броня «Гризли» будет прошита, словно картонный ящик.

Стрелять я начал за несколько мгновений до того, как увидел черную прорезь смотровой щели. В бою кто не успел – тот опоздал, поэтому очень важно было успеть раньше.

Конечно, сорокамиллиметровая граната не годится для разрушения ДОТов. Ее предназначение – уничтожение скоплений живой силы противника и выведение из строя небронированной техники типа автомобилей, пусковых установок или радиолокационных станций. Поэтому я искренне надеялся на поднятую взрывами бетонную пыль, рикошеты осколков и (а вдруг повезет?) попадание гранаты внутрь укрепления.

Я, конечно, постарался. Я сделал все, что мог. Очередь легла почти точно, пересекая смотровую щель по диагонали – ведь мы мчались на приличной скорости, плюс HK GMG оружие для меня непривычное – так, приходилось стрелять разок в Легионе в рамках ознакомления со стрелковым оружием разных стран мира.

Пыли получилось прилично, осколков, надеюсь, тоже. А вот желаемого результата не вышло. Из черноты ДОТа замигали вспышки выстрелов…

«Гризли» содрогнулся, словно раненый медведь, и вильнул вправо.

«Колеса», – понял я. По правому борту колеса в хлам. Все-таки в ДОТе крупный калибр, что-то типа М2НВ.

Специально ли пулеметчик стрелял по ходовой, либо моя очередь сбила ему прицел – без понятия. Но он по-любому сильно ошибся, это точно. В подобных случаях нужно изо всех сил стараться стрелять по опасным врагам, а не по колесам – потому что, например, я, с трудом поймав в прицел смотровую щель, все-таки успел разрядить по ней остаток ленты прежде, чем броневик замер как вкопанный.

С этим малоприятным моментом совпал глухой взрыв внутри ДОТа, словно разом взорвалась в погребе сотня банок с прокисшими помидорами. Полыхнуло из смотровой щели неслабо, видать, моя граната подорвала боекомплект огневой точки. Но все это меня уже мало интересовало, так как в шлейфе пыли, поднятой колесами нашего «Гризли», наметилось какое-то движение.

«Погоня…»

Через секунду стало ясно – точно, она самая. Из клубов пыли вылетел легкобронированный «гелендваген» с открытым верхом и пулеметом, присобаченным прямо к усиленной передней правой стойке кузова. Понятное дело, будь наш «Гризли» на ходу, уделать такую погоню, явно организованную на скорую руку, было бы плевым делом. Но, как говорится, если б у бабушки имелась борода, она была бы дедушкой. У меня же, как назло, гранаты кончились в ноль. А пулеметчик в «гелендвагене» уже ловит в прицел мою полуростовую фигуру. Только трясет стрелка на ходу, и от пыли он еще не проморгался, а то б как пить дать уже перечеркнул меня очередью.

Гранатомет без гранат и транспортное средство без колес – плохое подспорье для беглецов. Поэтому я быстро вылез из люка и, распластавшись на крыше, воспользовался тем, что было под рукой, – «Зиг-Зауэром», машинально засунутым за пояс. Есть у меня такая дурная привычка: ежели оружие попадает мне в руки, я могу случайно позабыть вернуть его хозяину. Нехорошо, конечно, но порой она меня выручает. Как сейчас, например.

В пистолете осталось четыре патрона. Знаю я эту модель, встречались. Три потрачено, остальное моё, если только водила не берег пружину, снаряжая магазин наполовину. Ну не было у меня времени – ни на проверку оружия, попавшего мне в руки, ни даже на то, чтобы как следует прицелиться.

Мы с пулеметчиком выстрелили одновременно. При этом не повезло обоим…

«Флектарна» отбросило назад, на сиденье. Водитель, ударенный локтем падающего трупа, слегка вильнул рулем, но тут же выправил машину и отработанным пинком выбросил мертвеца из автомобиля. Мгновение – и к пулемету, перемахнув через спинку переднего сиденья, встанет второй «флектарн», похожий на первого как две капли воды…

В общем, мое невезение множилось. Пуля по касательной вспорола мне кожу на трицепсе, а замена мертвому стрелку уже перебрасывала свое тренированное тело через сидушку. Водила же, защищенный наверняка бронированным лобовым стеклом, начал дергать автомобиль вправо-влево, уводя стрелка от обстрела. Еще пара секунд – и мне точно конец.

Выяснять, бронированная лобовуха у водителя «гелендвагена» или нет, я не стал – чревато, если не знаешь, сколько у тебя патронов. И пытаться подстрелить наученного горьким опытом пулеметчика тоже глупо: он хоть и клон, но, судя по движениям, не конченый баран. Еще пара секунд – и начнет поливать свинцом вслепую, какая-нибудь из пуль да найдет свою цель.

Оставалось лишь одно – повторить опыт мертвого гарнизона ДОТа и стрелять по колесам. Что я и сделал…

Пистолет глухо тявкнул, словно больная собака, – и его затвор зафиксировался в крайнем заднем положении. Все-таки водила, сволочь, оказался воином бережливым. Хотя оно и понятно. На фига, спрашивается, набивать магазин патронами до отказа на острове, охраняемом бетонными ДОТами и авторитетом его хозяина? Кто ж знал, что шеф привезет на базу пару сталкеров, ценящих свободу больше, чем собственную жизнь.

Но на фоне беспросветного невезения порой случаются светлые пятна. Колеса «гелендвагена» оказались не бронированными, и автомобиль, вильнув в сторону, как давеча наш подбитый «Гризли», остановился. Вот и ладушки, вот и хорошо.

Из люка уже лез хозяйственный Шухарт, отягощенный двумя трофейными автоматами, так что у нас появился некоторый шанс смыться. Один МР5 Рэд бросил мне, из второго дал очередь в сторону «гелендвагена», откуда уже выскочили четверо преследователей – один в длиннополом кожаном плаще, трое во «флектарнах». Впрочем, нет, уже двое. Один споткнулся, наткнувшись грудью на очередь Шухарта, и зарылся носом в пыль. Остальные поспешили укрыться за машиной, попутно открыв беспорядочный неприцельный огонь.

По броне «Гризли» защелкали пули. Но мы не стали вступать в обмен свинцовыми любезностями, а предпочли соскользнуть на землю с другой стороны броневика. До пристани оставалось всего ничего, пара-тройка минут хорошей пробежки – и мы у цели. Однако при приземлении американец застонал, выронил автомат, схватился рукой за правый бок и совершенно точно рухнул бы на землю, если б я его не поддержал.

– Что? – бросил я, уже понимая, что не печеночная колика на фоне сталкерского алкоголизма настигла Рэда при попытке к бегству.

– Шит хэппенз[4], – прохрипел тот, пытаясь зажать рану какой-то тряпкой, невесть как оказавшейся в его руке. – Отбегался я…

Попытка оказалась неудачной – тряпка вывалилась из руки Шухарта, упала в пыль и тут же попала под его ботинок, неловко на нее опустившийся. Еще немного – и, судя по вмиг побледневшему лицу американца, сам он тоже вот-вот рухнет на землю.

– Это точно, – отозвался я. С пулей в печени пробежки даже на короткие дистанции категорически не рекомендуются врачами. Поэтому я зачем-то накинул ремень автомата себе на шею и, присев немного, забросил себе на плечи обмякшее тело Шухарта, словно мешок с овсом. Тот попытался было трепыхнуться на тему «оставь меня, командир!», но я бесцеремонно нажал пальцем на подколенное сухожилие раненого, временно парализовав сокращающуюся ногу. Шухарт, поняв бескомпромиссность моих намерений, перестал дергаться и покорился судьбе.

Я же с такой вот неслабой ношей на спине припустил к катеру, капитан которого совершенно точно собирался свалить во второй раз – он как раз бежал по палубе с явным намерением освободить причальный канат, скинув его с тумбы. И ведь ничего не сделать! Как говорил незабвенный Брюс Ли, «если б можно было бить глазами», капитан уже превратился бы в хорошо отбитый стейк с колоритной якорной фуражкой на голове, темно-синей от гематом. Но в моем положении я мог только перебирать ногами, сильно надеясь, что перед нашими приключениями американец успел сходить по нужде – при серьезном ранении организм рефлекторно освобождается от мочи и дерьма, и очень не хотелось бы, чтоб последствия этого рефлекса оказались на моем камуфляже.

Но Шухарт держался молодцом. Более того: несмотря на свое неудобное положение он сумел вытащить трофейный пистолет и, извернувшись, принялся прямо с моей спины палить по преследователям. Представляю, как ему там хорошо и комфортно. Я далеко не Шварценеггер, и уж тем более не Крюк, с которым мы как-то оказались в схожей ситуации. Плечи у меня не то чтоб костлявые, но стрелять с них, имея пулю в печени, думаю, не особо приятно. Но американец палил, сдерживая вражью силу, я же бежал что есть мочи к катеру, ибо капитан сбросил-таки канат с тумбы и сейчас чесал в рубку на предельной скорости, намереваясь лишить нас транспортного средства.

Видя, что катер вот-вот отвалит от причала, я, не добежав до пристани метров двадцать, недипломатично сбросил Шухарта на землю, сорвал с пояса гранату, выдернул кольцо и швырнул его на палубу – так сказать, в порядке предупреждения.

Я не особо надеялся, что капитан, уже заведший мотор, обратит внимание на крохотную железяку. Но оказалось, обратил – наверно, сильно ценил собственную жизнь. Так или иначе, катер остался стоять на месте. Я же с гранатой, зажатой в одной руке, другой (откуда силы взялись!) ухватил американца за шиворот и таким вот макаром проволок его через весь причал.

Капитан оказался не только понятливым, но и шустрым. Пока я корячился с американцем, он успел метнуться и скинуть на берег легкий трап. Понял, небось, что любая задержка чревата полетом гранаты в рубку с его драгоценной тушкой, еле вмещающейся внутри. Вот и подсуетился, за что ему наше человеческое спасибо.

Рывком забросив безвольное тело сталкера на палубу, я развернулся и метнул гранату назад, в сторону преследователей. Отлетев, спусковая скоба звякнула о палубу, заставив капитана заметно вздрогнуть и шустро рвануть обратно, на свое рабочее место. Это ничего, полезно для сгонки лишнего веса, общего оздоровления и понимания, что незваный пассажир шутить не намерен.

Задело кого взрывом или нет – не знаю, не было времени рассматривать. Главное сделано. Катер уже отваливал от причала, я же, вслепую дав очередь из автомата в сторону берега, метнулся к пулемету на станине. Если из клубов сизого дыма и пыли, поднятой взрывом, появятся преследователи, теперь-то им точно крышка.

Не появились. Я серьезно опасался, что из недр базы выкатит какой-нибудь грузовик или БТР, оснащенный скорострельной пушкой и ПТУРами. Но, похоже, полоса моего невезения реально закончилась – катер беспрепятственно покинул гавань. Капитан высунул из рубки бледную рожу и, получив мои указания в виде короткой отмашки рукой, нырнул обратно.

Набрав скорость, катер летел в сторону Зоны.

Глава 3

Зона

Он лежал на спине, зажимая ладонью правую часть живота. И улыбался. Это хорошо, что скалится. Значит, живой и пока не в отключке. Вокруг его ладони расплывалось бурое пятно, медленно увеличиваясь в размерах.

Самое поганое на войне – ранение в живот. Хрен его знает, что задето, что нет. Причем делать ничего нельзя. Ни кишки вправлять, ни пулю доставать. Только повязку на брюхо – и в госпиталь как можно скорее, пока друг-товарищ от перитонита не загнулся.

Но в Зоне госпиталя нету. Есть один крупный спец, но не донесу я американца до него по болотам. Проще сразу пристрелить, чтоб не мучился.

– Куда? – прошептал Шухарт. – И сколько?

Сквозь рев двигателя слов было не услыхать, но я прочел по губам и ответил честно.

– Похоже, печень задета. От четырех до восьми часов.

Рэд на мгновение прикрыл глаза – ясно, мол. Потом взглядом показал на мой автомат, болтающийся на боку.

Я его понимаю прекрасно. Чем мучиться от четырех до восьми часов, лучше уйти тихо и практически безболезненно. Но пока катер выруливал из гавани, у меня появилась дурная идея. Дурная настолько, что я сам подивился – придет же такое в голову!

Вообще-то, если разобраться, то на кой мне нужен абсолютно незнакомый сталкер, с которым я знаком всего-то несколько часов? Правильно, на хрен он мне не сдался. И за каким, спрашивается, лядом мне сейчас лезть из кожи вон, рискуя получить в брюхо или другую часть тела аналогичную пулю, которой я только что столь удачно избежал? И это верно, резону никакого. Просит смертельно раненный очередь в голову – уважь человека и не мучай ни себя, ни его заранее провальными прожектами.

Но такая уж я редкостная сволочь, что если втемяшится мне в башку какая-то безумная идея, значит, так тому и быть. И пусть я сейчас мысленно объясняю сам себе глупость и бесперспективность моего плана, в душе я уже знаю: не дождаться Шухарту пули в мозг, пока я, гад такой, вивисектор и садюга, не попробую сделать то, что задумал.

– Зачем? – прошептал американец, поняв по моему задумчивому портрету, что так просто ему не уйти в Край вечной войны.

– Не знаю, – сказал я, доставая из подсумка перевязочный пакет. – Но попробовать надо…

Капитан сначала не поверил, когда я объяснил ему, что от него требуется. Пришлось объяснить повторно, ткнув пальцем в карту, висящую на стене рубки: проходим еще километра три по Киевскому морю, потом поворачиваем налево, потом просто идем по Припяти и вот тут, где у тебя черный кружок, высаживаем пассажиров, то есть нас. После чего расходимся в разные стороны, к всеобщему удовольствию.

– Расходиться некому будет, – мрачно произнес капитан. – Ты знаешь, кто там сейчас живет-то?

– Понятия не имею, – честно признался я. – Слухи разные бродят, но конкретно вроде бы никто ничего не знает.

– Я знаю, – буркнул капитан. – Где-то с месяц назад парнишка один к ним в плен попал, но сумел сбежать. Только не весь. У него местные руку отрезали по локоть, зажарили и сожрали. А на рану швы наложили и каким-то хабаром прижгли. Зажило так, будто на том месте никогда руки и не было. Пацан же ночью умудрился свалить, наверно, от шока силы появились. Как этот инвалид через Зону до Страхолесья добрался – загадка. Только хорошо ему все равно не стало, умом он тронулся. Все говорил, что Чернобыль – это ад, а его обитатели – великие грешники, которые умерли и попали туда на вечные муки. Мол, это живое зло, которому до самого Апокалипсиса предстоит скитаться долиною смертной тени…

– Зло, значит, – хмыкнул я. – Ну, тогда нам бояться нечего. А Апокалипсис – он давно настал, просто ты не заметил.

И щелкнул крышечкой своей зажигалки, изъятой у мертвого профессора.

В общем, капитан согласился доставить нас в Чернобыль. Куда ему было деваться со своей лодки да под автоматом-то? Правильно, некуда.

Десять с хвостиком километров до устья Припяти пролетели быстро – капитан отлично знал фарватер плюс страстно мечтал поскорее от нас избавиться. Потому и в Припять влетел, словно гонщик «Формулы-1» в крутой поворот, вписался красиво и почти не снижая скорости.

Я стоял возле пулемета, смотрел на берега реки, заросшие густым камышом, и гадал, выживет американец или нет. В смысле, дотянет ли до пристани. Признаться, не особо верил я в успех своего предприятия, да и, по большому счету, наплевать было мне на то, чем оно закончится. Я этому Рэду ничего не должен и пытаюсь спасти его шкуру не из-за того, что я высокоморальный альтруист, а просто исключительно по причине вредности своего характера. Как у Высоцкого: «Если я чего решил, я выпью обязательно». Ну и вот. Решил я попытаться вытащить это импортное тело с того света – значит, попытаюсь, пусть даже ради этого придется прогуляться долиною смертной тени. Такой уж у меня паскудный характер – причем паскудный он прежде всего для меня самого…

Пока я от нефиг делать гонял туда-сюда в голове философские мысли, летящий вперед катер налетел на какую-то хрень и чуть не перевернулся. Меня швырнуло на пулемет, Шухарта, лежавшего на палубе, приложило о борт, хорошо, что вообще с палубы не сбросило. Хотя как сказать? Утоп если б, может, ему и лучше было бы…

– Полегче, коновал, – прорычал я. Проклятая пуля, располосовавшая на мне шкуру – хоть молнию вставляй – тоже была далеко не подарком. Хорошо, что перевязочных пакетов нам с Шухартом на двоих хватило. И, как назло, именно раной я приложился об пулемет, после чего у меня незамедлительно появились звезды в глазах и острое желание отрубить капитану руки по самую задницу, откуда они и растут.

– Сомы, – извиняющимся тоном отозвался капитан, высунувшись из рубки. – Мутанты, мля. Кидаются на все, что движется, совсем охренели. Здесь встречаются экземпляры длиной почти с мой катер.

– Очень мило, – сказал я. – Ты скорость-то сбрось, голландец летучий.

И пошел проверить, жив ли там Шухарт.

Американец дышал, но был без сознания. Повязка, туго стягивающая его живот, изрядно напиталась кровищей. По ходу, печень реально задета и в брюхе у него сейчас, как у водяного из известного мультика. В общем, по-хорошему, вряд ли до вечера протянет. Который, кстати, уже не за горами.

Русло Припяти извивалось рассерженной змеей. По пути нам то и дело попадались ржавые останки речных судов, какие-то бревна, торчащие прямо из воды, мусор и тому подобная гадость. Но капитан продолжал уверенно вести катер вперед на средней скорости, умело обходя препятствия, словно делал это уже не раз. Угу, стало быть, дорога на Чернобыль тебе известна. Любопытно, какой же у тебя там, дядя, интерес?

Но удовлетворять любопытство времени уже не было. Вдали, километрах в десяти отсюда, маячила в предвечерней дымке хорошо знакомая всем сталкерам труба, торчащая из крыши Третьего энергоблока ЧАЭС, а слева из-за очередного поворота среди камышей показалась старая пристань.

– Приехали, – радостно заорал капитан, направляя катер к берегу.

Растолкав носом остовы деревянных лодок, догнивающих возле пристани, наш «летучий голландец» аккуратно притерся бортом к бетонному причалу. Капитан, не глуша мотора, вылез из рубки и метко набросил швартов на единственную сохранившуюся причальную тумбу. После чего, опасливо косясь на берег, сбросил на пристань легкий трап и предложил:

– Ну что, давай помогу твоего другана на плечи забросить.

– Я сам, – бросил я. И добавил: – Не люблю, когда за спиной стоят.

Признаться, кантовать взрослого бесчувственного мужика дело весьма проблемное. Но и капитан не внушал мне доверия. Так что уж лучше мы как-нибудь сами.

Присесть, взять, приподнять, взвалить… выдохнуть. Почему живой всегда легче полуживого, который без сознания? Хотя мертвый тяжелее любого из них, вообще будто мешок с камнями прёшь.

Преодолев шаткий трап, я сошел на берег, сделал десяток шагов и услышал то, что ожидал услышать. Люди не меняются. Они предсказуемы, как погода в Зоне, которая всегда хмурая и промозглая.

Боек лязгнул, но выстрела не последовало. Оно и понятно. Если из пулемета вытащить возвратную пружину, а из ленты – один патрон, процесс не пойдет. Вот поэтому я всегда перед эксплуатацией проверяю любое оружие. Стараюсь по крайней мере.

А капитан, видать, явно не на то учился. Поэтому я не стал ждать, пока он сбегает в рубку за наверняка припрятанным там пистолетом или предпримет еще какую-нибудь пакость, а просто развернулся и из крайне неудобного положения дал очередь от живота, стараясь при этом не уронить Шухарта.

Получилось нехорошо. В нормальном положении я всегда стреляю нормально, то есть если собираюсь убить – убиваю, не позволяя цели мучиться. Ни к чему это, не по-человечески. Но сейчас мне было не до высокоморальных изысков, поэтому капитан из щедро выпущенной очереди поймал объемистым брюхом две или три пули, которые и отбросили его к противоположному борту.

Пуля в живот – плохая рана, с которой можно до суток промучиться, пока кровью не изойдешь и перитонит тебя не доконает. По идее, надо было вернуться и добить. Но у меня на плечах сейчас лежал точно такой же раненый, которого надо было еще нести и нести. Поэтому я рассудил, что капитану тоже не следовало пытаться стрелять в спину человеку с эдакой ношей. Судьба, как всегда, распорядилась справедливо, направив мою руку и наградив незадачливого стрелка по заслугам. Пошатавшись по Зоне с моё, поневоле станешь убежденным фаталистом.

Поэтому я, не обращая более внимания на стоны раненого капитана, направился вперед по растрескавшемуся от времени асфальту, держа курс на полуразрушенный храм, маячивший впереди.

Как-то давно в одной заброшенной лаборатории видел я карту Чернобыля и запомнил ее отлично – такая уж у нашего брата снайпера привычка, фиксировать в памяти местность и всякие-разные топографические документы, ее отображающие. Судя по той карте, прямо за храмом должна была находиться русская школа, функционирующая до аварии восемьдесят шестого года, после нее, естественно, брошенная.

Так вот, про ту школу среди сталкеров ходило много легенд, как и про весь Черный город, окруженный с суши множеством аномалий. Со стороны Припяти, кстати, сюда тоже никто не совался – себе дороже. Потому что из тех, кто сунулся, еще никто не вернулся обратно. А вот слухи ходили, причем весьма правдоподобные. И пёрся я сейчас к той школе, опираясь лишь на легенды и слухи, что, если разобраться, было стопроцентной глупостью. Но больше я ничего для раненого американца сделать не мог. Если б мы с ним бок о бок от общего врага не отстреливались, хрен бы я сейчас трюхал, надрываясь, по развалившемуся от времени асфальту. Но история не знает сослагательного наклонения, потому и тащился я сейчас к той школе, обливаясь потом и тихо матерясь про себя.

Сталкерские байки не обманули. И вправду, сразу за развалинами церкви открылось мне приземистое двухэтажное кирпичное здание, больше похожее на тюрьму, чем на школу. Местами застекленные, узкие окна были забраны решетками, причем как на первом этаже, так и на втором.

Рядом со входом валялась уже поросшая травой хлипкая дверь с ржавой табличкой «Школа № 2». Взамен нее в кирпичном проеме стояла вполне себе грозная с виду стальная дверюга, сваренная грубо, но надежно. Над дверью был прибит гвоздями-«соткой» кусок жести с кривовато намалеванной надписью: «Бар 1000 бэр».

«Красноречиво, – подумал я. – Если мне маразм не изменяет, тысяча биологических эквивалентов рентгена – это стопроцентно смертельная доза радиации при однократном облучении. В этом отношении название другого популярного сталкерского бара намного гуманнее – там доза обозначена, при которой в организме наблюдаются относительно легкие изменения, что могут даже и не привести к острой лучевой болезни».

Руками стучать в эдакие ворота дело не только в моем положении неудобное, но и, подозреваю, вообще бесполезное. Не иначе хозяева бара готовились к долгой осаде и не пожалели на дверь металла. Поэтому, подойдя, я несколько раз долбанул по ней ботинком. Глухо. Что по звуку, что по результату. Вымерли там все, что ли? Тогда я принялся стучать методично и занудно, как по батарее соседям, любящим баловаться с перфоратором – рано или поздно, но результат появится. Какой – неважно, но что он будет, это сто процентов.

И точно. Узкое оконце в верхней части двери открылось, в нем одновременно показались глаз и рядом с ним дульный срез ствола. На всякий случай откачнувшись в сторону глаза, я вежливо попросил:

– Откройте, другу плохо.

– Пшел вон, – раздалось в ответ, и окошко едва не захлопнулось, если б я не успел сунуть туда ствол своего МП5.

– Открывай, у меня дело к хозяину.

– Ах ты, сука, – задумчиво произнесли за дверью.

Оно и понятно. Положение хоть и несложное, но неприятное. Окно не закрыть, и в любую минуту незваный гость может на спуск нажать. Конечно, зона поражения ограничена, но рикошеты опять же, да и по-любому начальство по головке не погладит, что так лоханулся… Плюс гость нахальный больно, хозяина вроде как знает. Короче, для рядового охранника задача непосильная.

Послышались глухие удаляющиеся шаги, и почти сразу вслед за ними – приближающиеся. Стало быть, секьюрити позвал подмогу. Ладно, учтем. Глухо проехался по пазам, судя по звуку, нехилый засов, и сезам отворился – я едва успел автомат из амбразуры выдернуть.

Вполне ожидаемо за дверью стояли две хари с АК в лапах. Причем хари не в оскорбительном смысле этого слова, а в самом прямом. Жуткие, изуродованные кошмарными мутациями морды напоминали человеческие лица весьма отдаленно. Да и фигуры тоже не отличались идеальными пропорциями. Руки длиннющие, ноги кривые, у одного вообще коленками назад, как у древнегреческого Пана. Зато снаряга у секьюрити была правильная. На каждом одеты не просто броники, а усиленные штурмовые костюмы. Такому мой автомат даже в упор не особо страшен, разве что в сочленение бронепластин пуля попадет, но надеяться на это не стоит: пока я их доспехи буду на прочность испытывать, они вдвоем из своих АК всяко меня уделают, без вариантов. Тем более в моем незавидном положении.

– Чего надо? – проскрипел козлоногий.

– К хозяину надо, – повторил я.

– За каким это хреном хомо притащился к нормам, хотел бы я знать?

Вот оно как. По ходу, теперь во всех мирах человека разумного мутанты презрительно зовут «хомо», себя при этом причисляя к «новым людям», «нормам» или как там еще можно красиво обозвать вершину эволюции.

– Про то хозяину скажу, – упрямо повторил я.

Секьюрити переглянулись. Уродливые головы не были защищены шлемами, наверно, чтоб удобнее было ими вертеть. Упущение, кстати. Когда напяливаешь на себя тридцатикилограммовую броню, лучше надевать ее полностью. А то, ежели про шлем забудешь, у противника обязательно появится нездоровый азарт отстрелить тебе именно башку, не тратя боезапас впустую.

– Здесь говори, – отрезал козлоногий. – Иначе тут и ляжешь сейчас вместе со своей падалью.

Мысленно я разместил перекрестие воображаемого прицела на узком лобике козлоногого. Картина мне понравилась, что помогло удержать эмоции и указательный палец, невольно потянувшийся к спусковому крючку.

– Хабар хочу ценный обменять на жизнь своего друга.

– О как, – козлоногий растянул безгубый рот до ушей. – Так давай его сюда, мы хозяину снесем и ответ передадим.

– За идиота меня не держи, – ответил я. – Хабар в надежном месте. Но если ты такой упрямый, я пойду других клиентов поищу. Правда, если твой шеф узнает, что ты честных сталкеров с деловыми предложениями отваживаешь, он тебя точно по лысине не погладит.

Козлоногий щериться перестал, длинно сплюнул на пол и рявкнул:

– Хрен с тобой. Молчун, забери у хомо ствол и не спускай с него глаз. Что не так – стреляй.

Я не сопротивлялся, когда товарищ козлоногого обезоружил меня. Это нормально. Если ты идешь к начальству, охрана всегда требует сдавать стволы. Большим людям за свою жизнь приходится опасаться гораздо серьезнее, чем маленьким, – что в Зоне, что на Большой земле.

Пройдя недлинным коридором, мы оказались в баре. Обычная сталкерская забегаловка с виду, где можно выпить, закусить, спихнуть лишний товар или приобрести необходимое, дать/получить в морду, а также поговорить по душам. Обшарпанные столы и стулья на заплеванном полу, сизый сигаретно-папиросный дым под закопченным потолком, барная стойка, сколоченная из грубо ошкуренных досок с претензией на элегантность, а также боковая дверь, сваренная из металлических прутьев, куда обычно посторонним вход воспрещен. В общем, обычный бар… с крайне необычными посетителями.

Таковых было тут немного, штук шесть от силы. Подумать «человек шесть» мозг не повернулся. Ибо не люди сидели за столами, совсем не люди. Разве что одежда человеческая да оружие, а остальное – жуть жуткая. Хари, изуродованные чудовищными мутациями, конечности, изломанные под такими углами, что невозможно представить их функциональными. И взгляды – страшные, даже у зверей таких глаз не бывает. У тех просто чистая, незамутненная жажда добычи читается или ярость на того, кто покусился на святое – гнездо, нору, детенышей… И ничего больше. А здесь сидят и смотрят так, будто всю жизнь мечтали мучить тебя, страшными пытками пытать, наслаждаясь тем, как медленно уходит жизнь из тела, трепещущего от адской боли…

– Хомо, – презрительно протянул здоровенный одноглазый урод, сидящий ближе всех ко входу. Второй глаз прикрывало новообразование величиной с детский кулак, и на него же похожее – с пальцами и крошечным ноготком. Нос огромный и крючковатый, с одной ноздрей. А ниже – кожные складки, одна из которых наверняка рот. Ведь чем-то же оно должно было сказать «хомо»?

– Два хомо, – уточнил его сосед, смахивающий на кусок теста, в который понапихали разные органы, причем делали это второпях, суя их куда попало. – Один пока живой, второй почти дохлый.

– Дожили, – вздохнул третий, тощий и узловатый, похожий на старую корягу, долго пролежавшую в гнилой воде. – Хомо в Черный город как к себе домой ходят. Или это ты, Копыто, нам закуску свежую привел?

Ничего себе… Невольно я перевел взгляд на ботинки козлоногого. Да нет, непохоже, чтоб там копыта были, иначе б с него бронештиблеты сваливались. Хотя шнуровка плотная, мало ли…

– Полегче, Сушняк, – бросил на ходу Копыто. – Пока хозяин свое слово не сказал, это гости. А скажет – как знать, может, оно и закуска будет.

– Годится, – хмыкнуло за соседним столом что-то вообще невообразимое, еле втиснутое в громадную брезентовую робу, похоже, сшитую на заказ. – За стейк из свежей хомятины я б прям сейчас пару «черных брызг» отсыпал.

– А тебе лишь бы жрать, все равно что, – заметил Сушняк. – Хотя от жаркого из свежего хомо я б тоже не отказался.

«Похоже, нам тут не рады», – подумал я, пока Копыто отпирал решетчатую дверь. Как по мне, так взгляд бармена мне больше всего не понравился. Здоровенный мужик за стойкой был почти без отклонений, если не считать переразвитые скулы, на краях которых находились внимательные глаза без век. Все это вместе делало бармена похожим на рыбу-молот, неторопливо-медлительную с виду, но, тем не менее, хищную и опасную. Нас с Шухартом эти глаза прям за секунду расчленили, расфасовали и отправили получившиеся части по назначению – что-то на кухню, что-то в морозильник, а наименее аппетитное – свиньям и собакам, или что там у них водится на заднем дворе бара для утилизации остаточного биоматериала.

Но у козлоногого были иные планы, наверняка обоснованные строгими инструкциями. По ходу, он и сам был не прочь завалить нас прямо возле двери и полакомиться свежатинкой. Но, как мне показалось, неведомый хозяин бара гораздо больше пекся о своем кармане, нежели о желудках посетителей бара и его охраны. Как и везде в Зоне, такого рода заведения прежде всего существуют для скупки хабара и перепродажи его за кордон, а все остальное – так, побочный бизнес. Значит, у нас был шанс. Пусть слабый, но был.

Согласно сталкерским легендам, в Чернобыле жили человекообразные мутанты, исповедующие какую-то странную и страшную религию: себя они считали априори грешными перед своим богом, и грехи эти смыть можно было только кровью нормальных людей, не измененных близостью к разрушенной ЧАЭС. Кровью этой они умывались и с удовольствием чистили организм изнутри, принимая вовнутрь, причем зачастую вместе с мясом пойманных людей. На моей памяти сталкеры не раз порывались зачистить Черный город от мутировавшей нечисти, но со стороны суши он был отделен целыми полями смертельно опасных аномалий. Со стороны Припяти тоже не пробраться – река в районе Чернобыля была практически завалена крупногабаритным мусором, и катера сталкеров, не знающих фарватер, непременно садились на мель или напарывались на корягу, торчавшую из воды. Потерпевшим кораблекрушение ничего не оставалось, как броситься в воду и плыть к берегу, после чего их больше никто никогда не видел. Кстати, еще одно подтверждение связи с местным населением нашего капитана, упокой его Зона.

Но была и еще одна легенда, ради которой я и поперся в проклятый город. «Синяя панацея». Светящийся кристалл, способный излечить любое заболевание, в том числе спасти человека после смертельного ранения. Правда, потом «панацея» переставала светиться на некоторое время, заряжаясь энергией для следующего чудотворного сеанса.

Самое интересное, что сталкерская братия абсолютно точно указывала местонахождение «синей панацеи» и ее хозяина Орфа, хозяина бара. Мол, стоит тот бар неподалеку от пристани, сразу за разрушенным храмом. Ежели заболел неизлечимо, то есть шанс у тебя добраться до того мутантского бара и попытаться договориться с Орфом. Можно, конечно, попытаться и до Тереховских болот дотащиться, где еще один великий целитель проживает. Но, во-первых, это через всю Зону переться, и, во-вторых, не каждый знает пути-дороги по тем гиблым местам. Так что, если выбора нет и ты оказался возле Чернобыля, можно и рискнуть.

У меня выбор был – бросить Шухарта и заниматься своими делами. Но я выбрал другое. До болот мне его точно не донести, потому пришлось двинуть туда, откуда пока еще никто излеченным не вернулся. Бред? Согласен. Но, с другой стороны, как сказал Шекспир, наша жизнь – это сказка, рассказанная безумцем и не имеющая никакого смысла. Прав классик, тысячу раз прав. И если жизнь – это бред сумасшедшего, то почему бы не попробовать то, что ни разу не удавалось другим? В бреду-то все возможно.

Вот о чем думал я, поднимаясь по ступеням на второй этаж следом за козлоногим Копытом и заодно прикидывая, что я буду делать, если моя затея не выгорит. Понятное дело, горло под нож не подставлю и одного-двух мутантов с собой в Край вечной войны точно заберу. Во всяком случае, очень постараюсь.

Второй этаж бара представлял собой длинный коридор. С одной стороны ряд окон, с другой – двери, за которыми когда-то очень давно, до аварии, были учебные классы. Сейчас же на широких подоконниках лежали мешки с песком, а по всему полу были разбросаны стреляные гильзы, обглоданные кости и другой мусор, который никто и не думал убирать.

Наименее облезлую из дверей охраняли двое здоровенных мутантов, над которыми природа поглумилась не так грубо, как над их сородичами. У одного при довольно правильных чертах лица я заметил лишь обилие лишних пальцев на кистях, у второго же, полностью лысого, отсутствовали ушные раковины и нос, на их месте были просто черные отверстия.

Вооружены караульные были богато – автоматы СР-3М, объединяющие в себе достоинства знаменитых СР-3, «Винтореза» и «Вала», на поясах – пистолеты «Пернач», разработанные самим Стечкиным для замены его знаменитого АПСа, а также стреляющие ножи НРС-2. Про камуфлу я даже не говорю – дорогие штатовские «мультикамы», о которых нашему брату нищему сталкеру только мечтать. Плюс, опять же, американские бронежилеты OTV. Плюс разгрузки индивидуального пошива, сработанные явно на основе известной MOLLE, но переделанные под запросы хозяев. В общем, снаряга по первому классу, для обычных цепных псов более чем крутая. Интересно, что представляет собой хозяин, имеющий возможность так обряжать свою охрану?

– Это еще что за цирк? – поинтересовался многопалый, увидев меня с Шухартом на плечах. Удивился по ходу так, что даже от дверного косяка отклеился, который подпирал до этого спиной.

– Это к хозяину, – в тон ему ответил Копыто. – Напросились. Вернее, вот этот носильщик напросился, второму-то уже не до просьб.

– Хомо? К хозяину? По своей воле? – не поверил охранник.

– Ага, я тоже офигел маленько, – согласился козлоногий. – Потому и привел.

– Шел бы ты, Копыто, отсюда, со своими приколами, – посоветовал безносо-безухий. – Хозяин сегодня не в духе.

– А ты шел бы, Боулинг, со своими советами, – ощерился козлоногий. – Вон, Пианисту советуй, каким пальцем в ухе ковырять, мне не надо. У меня инструкции.

– Многовато на себя берешь, – бросил многопалый, нехорошо улыбнувшись.

– Нормально беру, сколь смогу унести – все мое, – в ответ осклабился Копыто.

– Эй, что за базар там? – раздалось из-за двери.

Охрана мигом подобралась и вразнобой сообщила примерно одно и то же:

– Копыто с Молчуном двух хомо приволокли. Говорят, что те, типа, сами к вам просятся.

– Молчун тоже говорит? – рыкнул невидимый хозяин. – Ладно, заводите. Посмотрим, что за хомо такие.

Пианист услужливо открыл дверь, пропуская меня. Ну, я и вошел, стараясь не приложить бесчувственного Шухарта головой об косяк. Кстати, возможно, ему уже все равно было – еще внизу, в баре, он перестал подавать признаки жизни. То ли помер, то ли отрубился. Если первое – обидно, получается, я зря пер на себе эдакий груз, надрывая спину и последние силы.

Правда, когда я увидел хозяина кабинета, то про спину моментально забыл, ибо зрелище было не для слабонервных.

За большим столом, вольготно развалясь в кресле, сидел редкостный урод, положив на столешницу огромные ручищи. На квадратных плечах мутанта удобно разместились две головы на длинных и мощных шеях, ничуть не мешающих друг другу. И были те головы страшными до жути. Вроде и человечьи, но в то же время уж больно много в них было то ли собачьего, то ли волчьего. Вытянутые вперед челюсти с чуть торчащими наружу верхними клыками, глаза внимательные с крохотными точками зрачков и остроконечные уши, расположенные на ладонь выше, чем положено человеку, и развернутые раковинами вперед. В общем, кошмар. Незабвенный Монстр и то выглядел менее отвратно.

– Что, впечатляет? – усмехнулась левая голова, показав ряд крепких, острых зубов.

– Впечатляет, – честно признался я. – Можно товарища на стул посадить?

– Сажай, – пожал плечами урод. – А лучше снеси вниз и закопай, толку больше будет. Или бармену сдай на мясо, еще и заработаешь. Правда, немного – дохлятина в разы дешевле свежака.

Обстановка кабинета была скромной: помимо стола и начальственного кресла стояли тут два обшарпанных стула с деревянными спинками да огромный несгораемый шкаф еще советского производства. Ну, еще карта Зоны отчуждения на стене висела да разобранный «Пустынный орел» лежал на газете промеж хозяйских лап – оно и понятно, другой пистолет в такие грабли просто не поместится. Второй аналогичный пистолет, полностью собранный и готовый к работе, находился рядом с правой лапой мутанта. Это правильно. Если один ствол разбираешь-чистишь, второй должен быть под рукой, мало ли что. С первым разберешься, проверишь все, зарядишь, тогда можно и за второй приниматься.

Сгрузив на стул бесчувственное тело американца, я мимоходом положил ладонь ему на шею. Да нет, закапывать пока рано – нитевидный пульс прослеживается. Хотя Орф прав: осталось Рэду жить на десяток затяжек прокисшим воздухом старой школы.

«Кстати, вот оно почему Орф-то», – подумал я, опускаясь на второй стул и припоминая прочитанную некогда занятную книжку «Мифы Древней Греции». Там как раз описывался злобный двухголовый пес с аналогичной кличкой, которого мимоходом прищучил Геракл, выполняя свои двенадцать квестов. Ну уж не знаю, что там за Халк стероидный был тот Геракл, мочивший древнегреческих мутантов направо-налево. Я б лично не хотел схлестнуться в ближнем бою с эдаким монстром, что сейчас за столом сидел. Судя по его рукам, на которых не было ни капли жира и каждая мышца словно резцом скульптора обточена, двигаться это чудовище должно быстро и смертоносно.

– Дай угадаю, – задумчиво произнесла левая голова, при этом правая демонстративно зевнула во всю пасть. – Тебе было недосуг тащиться на болота, и ты, решив рискнуть, притащил сюда своего кореша в надежде на «синюю панацею». Так?

Я кивнул.

– Хорошо, – хмыкнула левая. – Предположим, я реанимирую твоего друга. Что взамен?

Двухголовый был прирожденным дельцом, это не отнять. Живая иллюстрация к поговорке «одна голова хорошо, а две – лучше».

– Взамен то, что тебе нужно от сталкера, который хорошо знает Зону, – ответил я.

– С чего ты взял, что мне от тебя что-то нужно? – синхронно обеими головами прищурился Орф.

– Все просто. Если б тебе ничего не надо было, твои охранники не провожали б меня к тебе на второй этаж, а вальнули сразу после того, как я сдал оружие, не слушая мои сказки про ценный хабар, что я тебе приволок. Хабар-то проще даром забрать, для вас же хомо – не люди.

Вообще-то, я блефовал по-черному. Хрен его знает, может, у них так принято: пожелало пришлое мясо аудиенцию – а пожалуйста, без проблем, проводим с почетом и уважением.

Но мой ход оказался верным.

– Соображаешь, – кивнула левая голова, в то время как правая многозначительно щелкнула пастью. Похоже, интеллектом она не блистала, выполняя звуковое сопровождение при правой. – Уважаю нахальное мясо, особенно в чесночно-сметанном соусе. Но сегодня это не твой случай. Поясняю почему. Не далее как вчера наш слепой Сыч очередное предсказание кинул. Мол, придет в Зону сталкер, отменный стрелок. И получит он нож, который может рассекать границы между мирами. И много горя принесет тот сталкер и Зоне, и нормам, что живут в Черном городе.

«Вон оно как, – подумал я. – Что ж, их пророк недалек от истины. Только не в тему маленько его пророчество. Я вроде как уже пришел с Бритвой, только теперь она у Жилы. Вряд ли щекастый торгаш и есть тот суперстрелок, которого чернобыльским мутам нужно опасаться».

– И координаты Сыч указал довольно точно, и время. Когда его колбасит, он не ошибается. А вчера его колбасило, плющило и возило по-черному. Вот я и подумал, что хорошо бы убить двух зайцев одной оглоблей. И проблемного хомо зачистить, и ножик его заполучить. Что скажешь?

Я недоуменно посмотрел на двухголового.

– А что, у тебя своих киллеров нема? Вон двое около двери торчат, об косяк задницы протирают. С такой снарягой, как у них, не то что какого-то сталкера завалить, целый военный блокпост зачистить не проблема.

– Ну, насчет блокпоста ты загнул, – сморщила покрытый шерстью нос левая. – Для такого не только снаряга, но еще и мозги требуются, а с этим в любой армии проблема. Но дело даже не в этом. Не любят чернобыльских в Зоне. Что вояки, что сталкеры как увидят человекообразного мута, так сразу стрелять начинают. Посылать же вооруженную группу для проверки предсказаний слепого Сыча, по мне, так накладно, не шибко верится мне, если честно, про тот суперножик. А вот хомо, имеющий в этом деле личный интерес, – в самый раз.

– Логично, – кивнул я. – Только мне нужны гарантии.

Левая с интересом уставилась на меня, словно в первый раз увидела, в то время как правая хохотнула, раскрыв пасть, напоминающую изнутри волчий капкан.

Подождав, пока правая закончит ржать, левая произнесла задумчиво:

– Наверно, стоило спросить, как вас обоих зовут, кто вы такие и откуда…

В голове у меня мгновенно нарисовалась история в духе моих романов – про капитана катера, нанявшего двух помощников и зажавшего при дележке честно добытый хабар, про перестрелку возле чернобыльской пристани, про восстановленную справедливость и раненого друга детства…

– Но не спрошу, – произнес Орф, загубив мою душещипательную историю на корню. – Потому как мне похер ваши имена и биографии. Мне важен результат. И, как понимаю, тебе тоже.

С этими словами мутант уперся руками в стол и полностью вытащил наружу свое тело.

Вот те на…

Мощный торс еле-еле несли, трясясь от напряжения, две рахитично-кривые ножки. Впрочем, это Орфу особо не мешало. Вылезши из-за стола, он упал на четвереньки, оттолкнулся руками и в момент оказался возле шкафа – ножки только помогали телу сохранять равновесие. Мне тут же пришел на ум тираннозавр, которому его недоразвитые передние конечности нисколько не мешали гонять, словно цыплят, практически всех остальных динозавров доисторического мира.

Довольно ловко Орф отпер дверцу шкафа – и я замер в восхищении, ибо подобной коллекции редчайших даров Зоны я еще не видел. Многие из них вообще были для меня загадкой.

Пока я наслаждался невиданным зрелищем, Орф протянул лапу и взял с полки кристалл, похожий на обледеневшую кувшинку, внутри которого, словно живое, бесновалось ярко-синее пламя.

– Ну, вот она, «синяя панацея», – буднично произнес Орф, словно речь шла не о легендарном трофее, стоившем целое состояние, а о «булавке», цена которой пачка патронов 9×18 в базарный день.

– Вижу, – сказал я. – Но этот парень не доживет до того времени, как я выполню задание.

Левая голова поджала губы, правая тихонько зарычала.

– Ладно, твоя взяла, – наконец согласился Орф. – Но смотри, хомо. Если ты не вернешься через сутки в это же время с ножом и головой того снайпера, то твоего кореша наш повар подвесит на крюк и не спеша разделает на отбивные, прижигая места срезов каленым железом. Процесс где-то на сутки, проверено. А чтоб не загнулся он раньше времени, накачаем самогоном до бесчувственного состояния. Кстати, рекомендую – хороший первач, влитый в человечью тушку перед разделкой, придает мясу неповторимый аромат.

Я молчал. Говорить бесполезно, когда человек ли, мутант ли ведет монолог, слушая лишь самого себя. А этому вообще проще – всегда есть с кем поговорить. Правда, сомневаюсь, что вторая голова что-то может выдать членораздельное, кроме подвываний, щелканья пастью и пускания слюней. Хотя некоторым от собеседника больше ничего и не нужно.

Тем временем Орф подковылял к Шухарту и когтем подцепил на нем окровавленную камуфлу на животе. Та разошлась с треском, словно ее лезвием ножа резанули.

– Печень, – хмыкнул мутант. – Самое мое любимое блюдо.

Произнеся это, он вдруг с силой всадил «синюю панацею» в живот американца, будто бил на поражение «плоской розочкой» – так в народе называют донышко разбитой бутылки с торчащими из него осколками. Умельцы, зажав такую штуку в ладони, резко втыкают ее в лицо или в незащищенное брюхо жертвы, а потом проворачивают «розочку», вырывая при этом из тела нехилый кусок плоти.

Орф «панацею» проворачивать не стал, просто отнял ладонь от окровавленного живота Рэда и брезгливо вытер ее об левый рукав шухартового камуфляжа, который, пожалуй, единственный не был насквозь пропитан кровищей. Но меня сейчас интересовали не гигиенические процедуры мутанта. Я, остолбенев, смотрел, как внутри живота американца разливается синее пламя, пробиваясь наружу, словно свет лампочки из-под торшерного абажура, сработанного из тонкой кожи.

– Каждый раз удивляюсь, – прокомментировал Орф. – Ощущение, будто брюхо вскрыл, ладонь чувствует, как кишки рвутся от лепестков «панацеи». А руку уберешь – ничего, только сияние изнутри идет. Недавно пулю Молчуну из башки доставал, так у него из ноздрей, ушей и рта светило, будто я ему фонарь в череп ввинтил. И глаза сверкали, как два прожектора. Но ничего, «панацея» сработала нормально. Правда, и казусы случаются. Бывает, понравится ей внутри пациента, и тогда она его есть начинает изнутри. Но тут уж ничего не поделаешь. Орет бедолага, хоть из дома беги. И добить никак, «панацея» ему смерти не дает. Голову пытались рубить, так бесполезняк, не рубится шея, будто железная. Стрелять – тоже дохлый номер. Пули только плющатся или рикошетят от тела, того и гляди, сам под раздачу попадешь. Боулинг как-то предложил пациенту гранату в пасть запихать, ну, или не в пасть, куда получится, в общем. Дебил, одно слово. Еще не хватало «панацею» повредить. Пусть уж питается, если не повезло клиенту.

– И многим не везет? – поинтересовался я.

– Когда как, – пожал плечами общительный хозяин кабинета. – Иногда десяток подряд вылечит – и хоть бы хны. А порой через одного жрет, утроба ненасытная. И куда все девается – непонятно. Она, как поест, обратно вылезает и снова каменеет, только свет внутри нее переливается. Пациента же можно сеном набивать и в угол ставить для красоты. Пустой он внутри, как барабан, нету ничего. Ни костей, ни клочка мяса. Одна шкура задубевшая, как новая кирза, и глаза реально остекленевшие, синим светом слегка поблескивающие изнутри.

– Что ж ты не предупредил, прежде чем лечить?

– А смысл? – поинтересовался Орф. – Так бы твой кент гарантированно помер меньше чем через час, а так у него какой-никакой шанс. «Синяя панацея» – она как раз для безнадежных, кому терять нечего. Кстати, она чаще вашего брата жрет. Порождения Зоны, вроде нас, нормов, редко от нее страдают, своих она не обижает. Но, похоже, этот твой хомо везучий.

Словно в подтверждение его слов, из черного от запекшейся крови входного отверстия на животе Шухарта вывалился слегка сплющенный кусочек свинца, скатился по заляпанной кровью штанине и упал на пол. Следом выползла «панацея». Сначала один лепесток показался, потом другой, расширяя рану.

Я слегка поморщился. Неприятное зрелище, когда из живого человека вот так лезет не пойми что. Слегка напоминает фильм ужасов про инопланетян и всякие там внеземные формы жизни. Хотя дамп его знает, что на самом деле из себя представляет то, что сталкеры прозвали хабаром. На Большой земле поговаривают и про Посещение инопланетянами, мол, все эти чернобыльские взрывы и их последствия – все это от них. Не верю я в эти сказки, но сейчас, увидев вылезающую из американца «панацею», на мгновение усомнился.

Орф шагнул вперед, подставил лопатообразную ладонь – и в нее упала мерцающая слегка потускневшим небесным светом синяя кувшинка, уже успевшая окаменеть.

– Устала, – улыбнулся Орф, пряча в железный шкаф свое сокровище. – Думаю, следующего хомо она точно схомячит, такой вот каламбур, хе-хе. Так что, если пулю словишь, приходи. Вылечим со скидкой как постоянного клиента.

Правая голова мутанта снова заржала, но я и тут промолчал. Главное достигнуто. Шухарт был еще без сознания, но на его абсолютно белое лицо довольно быстро возвращался румянец. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять – американец будет жить. Осталось только дождаться, пока он придет в себя, и…

– Как я и говорил, твой кореш останется здесь.

В стальном голосе Орфа больше не было свойских нот. Сейчас его левая голова бесстрастно оглашала приговор, в то время как правая скучающе зевнула.

– Времени у тебя сутки, – продолжал мутант. – Если завтра к вечеру ты не вернешься, значит, твой друг пойдет на котлеты, а я все равно найду тебя и взыщу долг. Сейчас Копыто проведет тебя через поля аномалий к Залесью. Там у нас бензозаправка оборудована, на которой останавливаются грузовики, что идут по шоссе номер десять напрямую через Черевач и Андреевку. Слепой Сыч сказал, что тот стрелок должен завтра на рассвете как раз появиться в районе Андреевки. Так что времени у тебя немного.

– Погоди, – произнес я, мысленно представляя карту Зоны. – Грузовики идут по десятому шоссе, которое начинается прямо от ЧАЭС и на другом конце Зоны упирается в блокпост «Дитятки». И потом куда они направляются? Проезжают беспрепятственно через блокпост и едут прямо в Киев?

– А я почем знаю? – сказал мутант, возвращаясь к столу. – Может, в Киев, а может, в Днепровско-Тетеревский заповедник по грибы. Мне их шибанутые водилы не докладываются. И тебе к ним лезть не советую, если жить хочешь. Они два раза в сутки ездят, один грузовик днем, один ночью, так что поторопись. Пока водила заправляется, тихо влезай в кузов. Возле Андреевки грузовик обычно снижает скорость, чтоб их по ошибке с блокпоста из пулеметов не встретили. Тогда дождись момента, тихо слейся и действуй по обстановке. Все, аудиенция закончена.

И заорал зычно:

– Копыто, Молчун, проводите пассажира до заправки. И последите, чтоб его в городе местные не разорвали на антрекоты, он мне пока что нужен.

…Легенды говорили много чего про жителей Черного города. Мол, к людям они относятся, как мы к пище. Холодец из голов варят, из мяса – колбасу делают и продают на Большую землю через третьи руки для подпольных ресторанов, специализирующихся на человечине. Могут, например, кишки выпустить и быстренько, пока вся кровь не слилась, пропустить несчастного через большую шнековую соковыжималку. Кожу, снятую с рук живого сталкера, пустить на перчатки для своей девушки, мыла из подкожного сала наварить или в сушильной камере сделать экспонат для гербария – это все у них в порядке вещей. И я, идя по городу в сопровождении Копыта и Молчуна, в правдивости тех легенд ничуть не сомневался.

Уроды, что попадались нам на пути, провожали меня голодными взглядами. Думаю, не будь со мной Орфовой охраны, разорвали б меня на части прям на улице. Будь ты хоть Бэтменом во плоти, без оружия против толпы ловить нечего. Да и с оружием тоже, если она озверелая и жаждет твоей крови.

Но обошлось. Похоже, людей Орфа тут уважали, и за весь наш путь до окраины города никто из встречных мутантов даже слова не сказал в нашу сторону. Хотя, судя по звукам за спиной, постфактум каждый второй плевался брезгливо. Правда, себе под ноги, так как замыкал нашу процессию Молчун, а харкать ему в затылок, судя по всему, было делом небезопасным.

Чернобыль город небольшой, минут за двадцать хорошего хода мы вышли к границе города. Колоритное место. Справа большое старое кладбище, слева – разбитые в хлам машины, словно облитые прозрачной пленкой, по которой время от времени пробегают слабые электрические разряды. Золотом меня обсыпь, на десять метров не подошел бы к такой хрени – от нее смертью веет хуже, чем от кладбища.

Вперед тоже идти не особо хотелось. Прямо передо мной расстилалось поле, сплошь покрытое аномалиями, будто их тут собрали со всей Зоны. Травы на том поле не было, только морщинистая, лысая земля, будто скукожившаяся от страшной ноши. А на ней весь спектр местного счастья: и обширные лужи «ведьмина студня», и гигантские «комариные плеши», в которых навечно застыли сплющенные, покореженные автомобили, и «мясорубки», по краям которых разбросаны мелкие обломки костей и птичьи перья – какой-то там вороне сильно не повезло… В общем, настоящий сталкерский ад наяву.

– А теперь мы тебе глаза завяжем, – буднично произнес Копыто. – Чисто чтоб ты тропку не запомнил.

Я и тут спорить не стал и даже не дернулся, когда Молчун повязывал мне на голову тряпку, насквозь провонявшую у него в кармане прогорклым кожным салом и кислым потом. Нелегкое испытание для любого, кто ранее не бывал в плену. Я бывал, потому далось мне это дело проще. Секрет элементарный: еще до того, как тебе перевязали голову этим счастьем, начать дышать ртом – тогда, может, и не стошнит. Просто такие повязки никогда не стирают и не заменяют на новые. Наверно, специально, дабы пленник думал не о побеге, а именно о том, чтоб не проблеваться на спину впереди идущему конвоиру. Ибо чревато, особенно в моем случае, когда держишь того конвоира за ремень, а справа и слева потрескивает и пышет жаром неминуемая смерть.

Хорошо, что наше путешествие длилось недолго. Минут через десять зловещее потрескивание осталось позади, и Молчун снял с моей головы тошнотворную повязку.

– Ну, вот и все, – сказал Копыто. – Теперь идешь километр прямо по шоссе до села Залесье. Пройдешь старую школу, сразу за ней справа будут гаражи и АТП, где наши бензозаправку оборудовали. Она охраняемая, но ты парень ловкий, разберешься. Но смотри, если кого из наших грохнешь, мы узнаем моментом, и тогда твой дружок точно до утра не доживет.

– А вам разве Орф не велел меня до заправки проводить? – поинтересовался я.

– А ты не много вопросов задаешь, хомо? – процедил мутант сквозь зубы.

– Понятно, – кивнул я. – Оружие мне вернуть он тоже не распорядился?

– Короче, завтра вечером в это же время мы будем ждать тебя здесь, на границе аномального поля, – проговорил Копыто, будто и не слыша моего вопроса. – Хотя, думаю, не придешь ты, и ждет нас всех завтра в «Тысяче бэр» знатный ужин.

Сказав это, мутант повернулся спиной и, уверенно лавируя меж аномалий, направился обратно. Молчун двинулся за ним, словно плечистая тень. Я еще успел заметить, как Копыто что-то швырнул назад, в большую «мясорубку», после чего та тут же взвилась вверх трехметровым пыльным вихрем, скрывая мутантов от моего взгляда. Ага, это они все же опасаются, как бы я их секретную дорожку меж аномалиями не вычислил. Кстати, правильная мера безопасности. Даже и предположить не могу, что он такое туда бросил. Так «мясорубка» только на крупную добычу реагирует, типа лося или, на худой конец, человека. Хотя, похоже, у чернобыльских мутантов свои взаимоотношения с аномалиями.

Больше тут делать было нечего, поэтому я развернулся на сто восемьдесят и потопал себе по дороге.

* * *

Копыто не обманул. Минут через пятнадцать хорошего ходу я дошел до столба со ржавой табличкой, на которой, впрочем, еще вполне читалась надпись:

с. Залiсся
2849 мешканцiв
до аварiї на ЧАЕС
Евакуйоване 04.05.1986 р.
у Бородянський район
Київської областi[5]


Сразу за столбом начиналась темная стена леса, углубляться в который на ночь глядя без оружия решительно не хотелось. Но дорога вела именно туда, так что выбора не было.

– М-да, – пробормотал я себе под нос, входя под мрачную сень деревьев. – Если выживу, обязательно напишу подробную инструкцию по тому, как ночью в Зоне пройти через лес и остаться в живых.

Словно в подтверждение моих слов, слева кто-то завыл, причем довольно близко. То ли мутировавшая собака, то ли еще какая-то тварь, мне неизвестная, но явно голодная. На сытое брюхо так тоскливо не воют.

И я побежал, хотя тоже готов был выть от голода и усталости. Зажевать бы сейчас кусок хлеба с тушенкой, рухнуть куда-нибудь под куст да поспать минут шестьсот. Мне ни матраца, ни одеяла не надо, только б никто не трогал. Но здесь, в лесу, до утра не дожить, потому я и мчался вперед, развлекая себя мыслями о еде и отдыхе и при этом очень стараясь на бегу не сбиться с пути и не врубиться башкой в дерево.

Хорошо, что дорога была прямой, как стрела, а асфальт при СССР еще не научились разбавлять и класть пятисантиметровым слоем, так что шоссе было относительно в порядке. Я бежал, шестым чувством понимая – невидимые во тьме твари уже учуяли меня и сейчас продираются через кусты, чтобы догнать, повалить, разорвать…

Да уж, поздним вечером в лесу треск ломаемых веток по обеим сторонам дороги стимулирует лучше, чем фантазии на тему хлеба и тушенки. Лес стал немного реже, и я на бегу различил в сени деревьев контуры сельских домов со слепыми провалами окон. Мертвая земля, мертвое село. И ты, ночной спринтер, скоро будешь мертвым, если остановишься или хотя бы немного снизишь темп.

В общем, через Залесье я промчался на скорости, думаю, никак не ниже чемпионской. Отметив справа от себя знакомые очертания старой школы, которые в Союзе наверняка строили по одному и тому же чертежу, я резко свернул с дороги прямо через поле, к смутно белеющим впереди одноэтажным строениям, сложенным, похоже, из силикатного кирпича.

Хриплое дыхание, которое я уже слышал за спиной, стало отдаляться. Наверно, неизвестные хищники предпочитали охотиться в лесу, недолюбливая открытые пространства.

Над белыми строениями в сгустившихся сумерках я различил контуры наблюдательной вышки – и тут же рухнул в траву, хрипя как загнанный конь. Думаю, если я засяду писать новую книгу, инструкция в ней по выживанию в чернобыльском лесу будет очень короткой: не ходи туда в сумерках, а уж если зашел сдуру или по необходимости, то беги со всей мочи.

Немного отдышавшись, я раздвинул руками упругие стебли метлицы. Отлично. Наблюдатель на вышке есть, но, похоже, во время моего забега смотрел он в другую сторону. Хоть в чем-то повезло. Так. А прямо перед гаражами – кладбище брошенных автобусов. Оттуда мы и начнем.

Между тем ночь уже полностью вступила в свои права. Знаем ли мы украинскую ночь? А то. Не зря ж столько по Зоне шастали. Только что сумерки были, и вдруг будто ночник выключили. Щелк – и хоть глаз коли, ни хрена не видно, сколь ни вглядывайся в непроглядную темень.

Надежнее было, конечно, преодолеть сотню метров до автобусов по-пластунски, но в моем случае это было неоправданной роскошью. Когда именно подъедет грузовик, Орф не обозначил. Сказал – ночью и намекнул, что опаздывать нежелательно. Так что берем за аксиому, что времени у меня в обрез.

Так что я рискнул. Рванул по полю изо всех оставшихся сил – и не ошибся. Нырнув в тень ближайшего автобуса, я услышал тихий щелчок, и следом луч прожектора резанул по траве в том месте, где я скрывался меньше минуты назад.

– Что там, Тарас? – спросил кто-то неподалеку.

– Та бис його знае, – донеслось с вышки. – Може, кролик, може, лисиць[6].

«Точно, лисиць, он самый, – думал я, осторожно лавируя меж проржавевшими насквозь автобусами. – Загнанный как конь и голодный как волк».

Аккуратно пройдя вдоль кирпичной стены, я выглянул из-за угла. Ага. Прямо через дорогу расположены здания типичного советского АТП – два одноэтажных строения и два двухэтажных, скудно освещенные электрическим фонарем, закрепленным на деревянном столбе. А прямо перед комплексом зданий – обещанная бензоколонка под дырявым навесом, на котором установлены шесть грязных фанерных щитов с буквами, вместе составляющими очевидную надпись «БЕНЗИН».