Яковлев Юрий

Яковлев Юрий

Скрипка

Сыновья Пешеходова

Юрий Яковлевич Яковлев

Юрий Яковлевич Яковлев

СКРИПКА

СЫНОВЬЯ ПЕШЕХОДОВА

ПЕРВЫЕ ОТКРЫТИЯ

ШКОЛЬНЫЕ КОРИДОРЫ

Когда в Белозерской школе пишут сочинение о войне, учителя знают: у кого-то в тетрадке обязательно появятся сыновья Пешеходова - Семен и Василий. Сыновья или кинутся под танк, или окажутся в горящем Сталинграде, или спасут полковое знамя. И, прочитав, к примеру, о том, что Семен и Василий первыми таранили фашистский \"мессер\", учителя не возмущаются и не дают волю красному карандашу. Они знают, в чем дело.

Вы когда-нибудь стояли под окнами музыкального училища на мокром асфальте, в котором отражается свет больших прямоугольных окон? Идет невидимый мелкий дождь.

В воскресные дни в людных местах Белозерска появляется старик с выцветшими глазами. Былой цвет определить трудно, словно глаза заволокло дымом, а сквозь дым не видно цвета. На старике солдатская гимнастерка. Видимо, приобретенная по случаю у демобилизованного, потому что своя, фронтовая, давным-давно растворилась в дожде, в поту, в лучах солнца, в мыльной пене.

Взрослые люди с плохо скрытой улыбкой отвечают на поклоны старика, а ссужая ему сигарету, не преминут напомнить:

Торопливо шагают люди. Возникают и сразу же растворяются в сырой тьме огни машин. А из освещенных праздничных окон музыкального училища доносятся приглушенные звуки разных инструментов, и дом похож на оркестр, который настраивается перед концертом.

- Куришь ты, Пешеходов, один сорт: чужие.

- Для меня свое и чужое все одно, - говорит старик. - У меня ни своего, ни чужого...

Не спешите уходить. Не обращайте внимания на дождь. Сейчас что-то случится. Может быть, распахнутся окна, и вы увидите множество ребят с трубами, флейтами, барабанами. Или раскроются двери, и на дождь выйдет большой оркестр. Он пойдет через город, и сразу станет безразлично, что льет дождь и что под ногами лужи.

Пешеходов не задерживается среди взрослых, его лучшие приятели и слушатели - ребятня. Эти засыпают вопросами, на которые он отвечает с великой охотой. Больше того, он ждет этих вопросов и, отвечая на них, испытывает удивительное чувство, знакомое лишь засыхающему дереву, когда на его узловатой мертвой ветке неожиданно зазеленеет листок.

А вы прибавьте шагу, чтобы не отстать от поющих труб и скрипок.

- Дедушка Пешеходов, верно, что ты на войне до Берлина пешком дошел? спрашивает старика кто-то из маленьких собеседников.

И старик отвечает:

Мальчик шел из булочной, а хлеб спрятал от дождя под пальто.

- Прошел до Берлина... пешком. И фамилия моя потому Пешеходов.

Хлеб был теплый, он приятно грел. Словно за пазухой был не обычный черный кирпичик, а живое существо.

- А ты не устал?

На улице было скверно. Люди мечтали поскорее добраться до крыши, очутиться на сухом месте. А он разгуливал под окнами музыкального училища. И хлеб грел его.

- Устал. Что поделаешь! Машин мало было. Только танки и лошади.

У каждого окна свой голос, своя жизнь. Мальчик услышал звук, похожий на одышку. Кто-то играл на большой басовой трубе.

- Ты бы на лошади, - советует кто-то из ребят.

В соседнем окне звучала неторопливая гамма: маленькая робкая рука как бы взбиралась по лесенке. Рядом ревел баян. Он растягивал ноты, словно они были на пружинах, а потом резко отпускал их.

- Так и лошадей не хватало. Если бы каждому солдату лошадь - война бы раньше кончилась. А то пешком до Берлина далеко-о...

Мальчик прошел мимо трубы, мимо рояля. Не заинтересовал его и баян. Он искал скрипку. И нашел ее. Она звучала в окне второго этажа. Он прислушался. Скрипка плакала и смеялась, она летала по небу и устало брела по земле. Все окна как бы умолкли и погасли.

Идешь, идешь, и конца не видно. Я своих сыновей так и не догнал.

Светилось только одно. Мальчик стоял под ним, а дождь тек за воротник.

- Они быстро шли?

Неожиданно кто-то положил ему руку на плечо. Он вздрогнул и обернулся. На тротуаре стояла круглолицая девочка с двумя короткими толстыми косичками. В руке девочка держала огромный виолончельный футляр. Он был мокрый и блестел.

- Быстро.

- Опять ждешь? - спокойно спросила девочка.

- Пешком?

Ее голос заглушил скрипку. Мальчик недовольно поморщился и пробурчал:

- Пешком. Они же у меня Пешеходовы... Только сыновья моложе.

- Никого я не жду.

Ноги у них резвые. Я не поспевал за ними.

- Неправда, - не отступала девочка, - чего ради стоять на дожде, если никого не ждешь.

Постепенно кружок слушателей увеличивается. Приходят новички и те, кто уже много раз слушал дедушку Пешеходова. Эти заранее знают его ответы, но терпеливо молчат. У них со стариком как бы разыгрывается спектакль. И каждый хорошо знает свою роль.

- Я ходил за хлебом, - ответил мальчик, - вот видишь... хлеб.

Девочка не обратила внимания на хлеб. Она сказала:

- Дедушка Пешеходов, - уже в который раз спрашивают ребята, - а кто в первый день войны встретил немцев под Бугом?

- Ты ждешь Диану.

- Мои сыновья, Семен и Василий, - как бы впервые отвечает старик.

- Нет!

В его голосе прозвучало отчаяние. Но круглолицая стояла на своем.

- А кто в Сталинграде стоял до последнего дыхания?

- Ты всегда ждешь Диану.

Большой черный футляр от виолончели показался ему уродливым чемоданом. Ему захотелось вырвать его из рук круглолицей и бросить в лужу. Но девочка вовремя замолчала. Он не знал, что делать, и трогал рукой теплый хлеб.

- Мои сыновья, Семен и Василий.

- Пойдем, - сказала девочка. - Что мокнуть.

- А кто грудью упал на вражескую амбразуру?

Ему ничего не оставалось, как пойти рядом с ней. Ярко освещенный дом музыкального училища растворился в дожде. Через несколько шагов девочка протянула ему виолончель:

- Понеси. А то тяжело.

- Мои сыновья...

Он взял в руку этот большой нескладный предмет с чемоданной ручкой и почувствовал себя удивительно неловко. Казалось, весь город знает, что ему хочется нести скрипку, а он несет виолончель.

С непривычки нести виолончель было не так-то просто: она била по ногам, задевала за водосточные трубы. И его спутница вскрикивала:

- Ой, осторожно! Инструмент стоит кучу денег!

И тут, как бы желая задать старику задачу, кто-нибудь обязательно спрашивает:

Потом она сказала:

- Я часто вижу тебя около музыкального училища.

- Как же они до Берлина дошли, если грудью на амбразуру, а там пулемет?

- Я хожу за хлебом, - ответил мальчик.

Нет, не собьешь старика!

- Ну да, - согласилась девочка.

- Они поднялись с амбразуры и зашагали дальше, - невозмутимо отвечает он, и в его глазах, застеленных дымом, проступает такая непоколебимая уверенность, что никто из слушателей уже не решается усомниться в словах старого солдата.

Она уже не вспоминала о Диане.

- А кто первым вышел на правый берег Днепра?

- Знаешь что, - предложила она, - пойдем ко мне. Я сыграю тебе ноктюрн. Мы будем пить чай.

Он ничего не ответил. Он вдруг подумал, как было бы хорошо, если бы вместо этой круглолицей рядом была Диана. И если бы она сказала: \"Я сыграю тебе ноктюрн. Мы будем пить чай\".

- Мои сыновья, Семен и Василий.

Он бы нес ее скрипку, как пушинку, даже если бы она весила побольше, чем виолончель. Он бы с радостью слушал скучный ноктюрн и пил бы чай. А с этой круглолицей ему ничего не хотелось.

- Они всю войну пешком или потом на лошадях?

Как странно, что с одними людьми всего хочется, а с другими ничего не надо.

- Так пойдем ко мне? - робко повторила девочка.

- Пешком! - отвечает старик и вдруг умолкает, задумывается и, отвлекшись от рассказа, говорит: - Лошадей на войне жалко было.

- Все равно, - сказал он.

- Вот и хорошо!

Обстрел начнется, люди попадают, спрячутся в щели, а лошадь стоит.

Она улыбнулась, и лицо ее стало еще круглее.

Дождь не проходил. Он обволакивал фонари, здания, силуэты деревьев. Все предметы теряли форму, расплывались. Город обмяк от дождя.

Все железо в нее впивается.

А почему он должен стоять под окнами музыкального училища и ждать Диану? Она пробегает мимо легко и свободно, словно никто не стоит под окнами и не ждет ее. Ей все равно, стоит он или не стоит. Есть он или его нет. Она стучит каблучками по камням.

А эта круглолицая сама заговаривает, и не убегает, и зовет его слушать ноктюрн и пить чай. Доверяет ему виолончель, которая стоит кучу денег.

- Все железо? - испуганно спрашивает кто-нибудь из самых маленьких слушателей, не в силах представить себе все железо, впившееся в лошадь: очень много получается железа...

Он вдруг подобрел. Ему захотелось сказать своей спутнице чтото приятное. Нельзя же все время дуться.

- Хочешь хлеба... теплого? - спросил он.

А к тому времени уже готовы новые вопросы, и старик отвечает на них сдержанно и достойно.

Она кивнула головой.

- А на Курской дуге кто задержал \"тигров\" и \"фердинандов\"?

Он полез за пазуху и отломил кусок хлеба. Хлеб остыл, но был мягким.

- Как вкусно! - сказала она.

- Мои сыновья...

Он был доволен, что ей понравился хлеб.

- Ты любишь музыку? - спросила девочка.

- А кто в Берлине Красное знамя над рейхстагом поднял?

Он покачал головой.

- Мои сыновья...

- Это твой большой недостаток, - подчеркнула она, - но ничего.

Я научу тебя любить музыку. Идет?

- Везде поспевали?

- Идет!

Все складывалось очень хорошо. Круглолицая уже не казалась ему такой круглолицей и вообще была славная девчонка. Не задавалой, а такой как надо. Она уводила его от нудного дождя, от недоступной скрипки, от холодной Дианы. Больше он не будет искать окно со скрипкой, а будет прислушиваться к голосу виолончели. Надо только получше запомнить, какой у нее голос.

- Везде. Ноги у них молодые. Шли, шли без отдыха, а вернуться с войны домой сил не хватило.

- Ты хороший парень... - как бы невзначай сказала его спутница.

И он тут же согласился с ней.

- Так и не вернулись?

Он согласился с ней и вдруг как бы запнулся. Ему показалось, что это не он шагает по дождю с большой тяжелой виолончелью, а ктото другой. И этот другой не имеет никакого отношения к неприступному зданию музыкального училища, к его таинственной жизни, к ярким окнам, у которых свои разные голоса. Все пропало. И его самого уже нет...

- Так и не вернулись. Спят в могиле.

В следующее мгновение он остановился. Он поставил большой черный футляр на мокрый асфальт и прислонил его к стене дома.

Футляр стал похож на черную ящерицу с длинной шеей и маленькой головкой.

При слове \"могила\" у ребят как бы перехватывает дыхание. Это слово на мгновенье превращает Семена и Василия в обычных людей, которых хоронят на кладбище. И дети испытывают скорее разочарование, чем жалость: всю войну сыновья Пешеходова прошагали пешком, без лошади, почему же теперь они \"спят в могиле\"?

Потом он крикнул:

И тогда кто-то из ребят решается спросить:

- Пока!

- Где их могила?

И побежал.

Старик распрямляется, и вечный дым, стоящий в его глазах, как бы развеивается. Он говорит:

- Куда ты?.. А как же ноктюрн? - крикнула ему вслед круглолицая девочка.

- Мои сыновья спят во всех солдатских могилах. По всей родной земле.

Но он не оглянулся и ничего не ответил. Он бежал обратно к музыкальному училищу, к скрипке, к самому себе.

И оттого, что сыновья дедушки Пешеходова спят во всех братских могилах, детские горячие умы снова превращают их в былинных героев, готовых проснуться, когда пробьет час!