– Ты понимаешь, что натворила? – заорал Валерий, как только за Егором закрылась дверь. – Я что тебе говорил?

– Что?

– Чтобы ты не лезла к свидетельнице! Я же тебя предупреждал!

– Предупреждал.

– Так какого хрена ты выпустила джинна из бутылки? Эта тоже, сука, обещала язык в задницу засунуть…

– Так ты знал?

– Да, Ира, я знал! Поэтому и просил тебя не лезть! Но ты ведь у нас самая умная! Я только не понимаю, кому и что ты хочешь доказать.

– Я всего лишь хотела иметь веские основания, чтобы осудить человека, вот и все.

– Боже! – Валерий встал, забегал по крохотной кухне, а потом навис над ней, упершись одной ладонью в стол, а другой – в спинку ее стула, так что Ирина оказалась как в ловушке. – Я же все объяснил тебе, обещал, что мы будем вместе, а ты… Да ты хоть знаешь, какой человек за этим стоит?

Ирина усмехнулась:

– Нет, Валерий, я этого не знаю. Понятия не имею, с кем ты договаривался, а я никому ничего не обещала, поэтому сужу по совести, опираясь на факты и внутреннее убеждение. Отойди, пожалуйста, так ты испугаешь Егора, если он вдруг войдет. Сядь.

Валерий послушался, сел за стол и закурил. Ирина заметила, как дрожат у него руки, и почему-то стало физически неприятно.

– Ира, мы же так хотели пожениться, зачем ты все рушишь?

– Если б хотели, давно поженились бы.

– Обещаю тебе…

– Я тысячу раз слышала эти обещания.

– Ира, да я только ради того, чтобы жениться на тебе, и связался с этим человеком, – вдруг сказал Валерий и потянулся ее поцеловать.

Ирина отпрянула.

– Да? А мне показалось, из-за повышения.

– Ну что ты! Повышения я и сам добьюсь, без блата. Ну милая моя, ну что ты… У этого человека поистине безграничные возможности, он легко сделает так, что моя карьера не пострадает от развода, и составит нам с тобой любую протекцию, если мы поступим как нужно. Ну а если нет, то он заставит нас сильно пожалеть об этом.

– Да я поняла, безграничные возможности работают в обе стороны. Только при чем тут я? Ты обещал, ты и будешь виноват.

– И тебе наплевать на меня?

– Валера, видишь ли, в чем дело, – Ирина засмеялась. И удивилась, поймав себя на том, что ей действительно весело, – по закону ты мне посторонний человек. Никто. Чужой муж. Ах да, ты мой непосредственный начальник, но, прости за каламбур, ты довольно посредственный непосредственный начальник. Не отец родной. Коллектив точно не зарыдает, если тебя заменят на кого-то другого.

Валерий хотел что-то возразить, но она жестом остановила его и продолжала:

– Так скажи, зачем мне рисковать репутацией и брать грех на душу ради чужого человека?

– Ира, я думал, что мы не чужие. Я давно уже считаю нас мужем и женой. Ну, милая, хочешь, я завтра же к тебе перееду?

– Зачем? Чтобы после приговора сразу вернуться к жене?

– Ира, ну что ты! – Валерий вскочил и попытался обнять, но Ирина оттолкнула его. – Клянусь, что я останусь навсегда.

– Твои клятвы ничего не стоят.

– Ира, умоляю! Вся моя жизнь зависит от твоего решения! Скажи, что тебе нужно, я сделаю! Ну хочешь, я на колени перед тобой встану?

– Встань.

Она не думала, что любовник послушается, но Валерий вдруг действительно упал на колени и обнял ее ноги. Господи, как же легко готовы унижаться щедрые на угрозы люди, когда понимают, что сила больше не работает.

– Тот приговор, который тебе нужен, будет вынесен только после того, как у меня в паспорте появится штамп, а на пальце – обручальное кольцо.

Валерий тяжело вздохнул:

– Ты просишь невозможного.

– Дорогой, ты не понял. Я ни о чем тебя не прошу, просто информирую, что ради мужа я готова поступиться принципами и даже пойти на злоупотребление служебным положением, что, как тебе известно, довольно серьезное преступление. Но рисковать ради не пойми кого не собираюсь.

– Но за два дня меня никто не разведет и не распишет.

– Это уже твои личные трудности.

Ирина не замечала в себе склонности к злорадству, но вид коленопреклоненного любовника вызвал у нее что-то вроде ликования. Господи, как прав был булгаковский Воланд, советуя никогда ничего не просить! Не так давно, читая Егорке книгу про Африку, она узнала остроумный способ ловли обезьян. В сосуд с узким горлом кладут банан, обезьяна хватает его, а вытащить лапу уже не может, но банан выпустить жалко. Так и сидит возле сосуда, пока ее не заберут охотники. Горько сознавать, что еще час назад она была такой глупой обезьяной, сидела в ловушке, гордо сжимая свой банан – обещание жениться. А оказалось, что для счастья нужно просто разжать кулак.

Валерий провел ладонью по ее бедру:

– Иринушка, я думаю только о том, чтобы мы были счастливы.

– Да встань ты уже с колен. Думал он! Что тут думать, трясти надо, – рассмеялась она.

– Не издевайся. – Он встал, машинально отряхнул брюки и поднял на нее пустые глаза.

Ирина вышла проведать сына. Тот сидел на полу в детской и увлеченно разглядывал картинки в книжке. Автомат лежал рядом, на расстоянии вытянутой руки. Ирина подошла, взъерошила сыну волосы и обещала, что скоро освободится. Егор нетерпеливо кивнул – если уж он погружался в мир своих фантазий, то не любил из него выныривать.

Убедившись, что все нормально и приход Валерия не испугал сына, она вернулась в кухню.

Валерий сидел, поджав губы и сцепив руки в замок.

Ирина улыбнулась:

– Давай уточним. Ты располагаешь информацией, что улика сфабрикована, больше того, знаешь, что государственный обвинитель тоже располагает этой информацией, осознаешь, что эта сфабрикованная улика – единственная, которая хоть что-нибудь да значит, и продолжаешь настаивать на том, чтобы я вынесла обвинительный приговор?

Валерий промолчал.

– А тебе не кажется, что это уже похоже не на правосудие, а на убийство?

– Ира, ты просто не знаешь, на что способен этот человек! – Валерий схватил ее за руку. – Он нас в порошок сотрет, если пойдет не по его! Оправдаешь этого ублюдка – все, можешь ставить на своей жизни жирную точку! А твои оправдания, что с тобой не договаривались, господи, да тебя никто не спросит, просто в один прекрасный день заставят написать заявление по собственному желанию, и тебя больше никуда не возьмут по специальности. И это в самом лучшем случае, а скорее затеют служебное расследование. Диплом отзовут. Потом выяснится, что ты занимаешь эту квартиру незаконно, и поедешь в самую вонючую коммуналку в городе.

Ирина машинально отметила, что он сказал «поедешь», а не «поедем», но почему-то эта оговорка ее не тронула. Она только плечами пожала.

– А как ты думала? – Валерий приподнялся, взял ее за подбородок и уставился прямо в глаза. – Ребенок твой никогда в жизни не получит высшего образования. Кем он там у тебя хочет стать? Космонавтом? А будет максимум наладчиком. Ну а тебе светит успешная карьера уборщицы в поликлинике, потому что на любой другой работе на тебя заведут уголовное дело, как только ты туда устроишься. И нечего ухмыляться тут! Вот когда на своей шкуре почувствуешь, какие у этого человека возможности, тогда и посмеешься!

– Надо было мне это сказать, а не играть втемную.

– Я думал, ты меня любишь и доверяешь мне.

Ирина мягко отвела его руку и взяла из вазочки карамельку. Покатала во рту, чувствуя, как стукается о зубы каменная сладость, и принялась разглаживать фантик. В горе и в радости… Что ж, в горе Валерий с ней точно не собирается быть.

– Дорогой, не хочу я убивать невиновного человека. Мое внутреннее убеждение поддерживала только эта поганая заколка, а теперь, когда ясно, что ее нет, так и уцепиться не за что.

– И что теперь, ты хочешь вытащить это на поверхность? – буркнул он. – Опорочить честь мундира?

– Э, нет, пока что товарищ Онищенко посадил жирное пятно только на свою личную честь. А честь мундира будет опорочена, когда мы расстреляем человека ради того, чтобы это замять. В общем, так, – Ирина аккуратно сложила фантик в виде прямоугольника и разгладила сгибы ногтем, – я могу затянуть процесс. До посинения вызывать понятых, которые не придут. Ждать товарища Онищенко, который возьмет больничный, или свалит в командировку, или еще как-нибудь законным образом не явится в суд, и в материалах дела останется нейтральным Евгением Михайловичем, вороватым женихом, а не старшим оперуполномоченным Онищенко. Я назначила биологическую экспертизу волос, но ее результаты могут и не повлиять на мое внутреннее убеждение. Я сама могу заболеть, и заседание отложится. А там как знать, может, у нашего подсудимого нервы сдадут, и он признается. Всякое может случиться, но одно тебе обещаю точно: обвинительный приговор я вынесу, только состоя с тобой в законном браке. Так что взвесь все обстоятельства и прими правильное решение.

– Но я же тебе сказал…

– А мне не страшно. Рабочий класс у нас в почете, Егор, может, и сам не захочет учиться, вон подсудимый у нас не захотел, и посмотри, какой красавец. А люди и в коммуналках живут, и в поликлиниках работают, и не умирают от этого. Ну а так мне кажется, что твой всесильный маг не станет тратить свое могущество на то, чтобы разбить жизнь слабой женщине, которую он в глаза не видал и которая ничего ему не обещала. Жизненный опыт подсказывает, что люди, добирающиеся до вершины, умеют рассчитывать силы и не мстят огульно, просто из любви к искусству. У них адресный гнев, и в данном случае адресат – ты. Поэтому приговор – только через законный брак.

– Ира, но мы же любим друг друга…

– И?

– И неужели ты готова так поступить со мной ради какого-то штампа? Я думал, ты любишь меня, а тебе, оказывается, просто хотелось замуж?

– Да, Валерий, так и есть.

– Но любящие люди друг друга берегут, поддерживают, помогают, иначе какой смысл?

Ирина засмеялась:

– Такой, что это должно быть обоюдно. А вообще ты прав, я просто хочу замуж. Утром деньги, вечером стулья, короче говоря.

– Клянусь, что женюсь на тебе! Ну хочешь, останусь прямо сейчас, чтобы ты мне поверила?

Она покачала головой:

– Нет, Валера, иди домой. Время веры прошло, настало время доказательств, поэтому в следующий раз ты переступишь этот порог только в качестве моего законного мужа, – проговорив это, Ирина засмеялась, – сберегу твой запас унижений и сразу скажу, что умолять бесполезно, равно как и клясться и ползать на коленях. Так что иди домой и начинай действовать. Договорись в загсе, блат там у тебя наверняка есть. За пару недель обернешься, уж столько-то я потянуть могу.

Надежда Георгиевна вышла от русички в прекрасном настроении. То ли вид Кати, примирившейся со своей матерью, окрылил ее, то ли тридцать грамм настойки, только она очень давно не чувствовала себя так легко и свободно.

Она повернула к автобусной остановке и вдруг поняла, что совсем не хочет возвращаться домой. Там бабушка уже распаковала чемоданы, вкусила праздничных яств и теперь только и ждет, чтобы высказать невестке свое фирменное «чуть-чуть».

«А ну ее в жопу», – вдруг пришла ясная мысль. Пусть старуха наслаждается общением с сыном и внуками, а Надежда Георгиевна обойдется без порции фальшивых восторгов.

Она посмотрела на часы. После зимы трудно привыкнуть к светлым вечерам, шесть вечера, а кажется, что все еще день. Дима Шевелев должен прийти со службы, как раз она его и поймает, пока молодой человек не умчался по своим молодым делам.

Надежда Георгиевна порылась в сумочке. Уходя, Дима оставил ей бумажку со своим телефоном и новым адресом – на деньги, заработанные в Антарктиде, он вступил в жилищный кооператив.

Ехать оказалось далеко, в Автово, и дальше на трамвае, в совсем незнакомый Надежде Георгиевне район, пришлось проявить смекалку, чтобы разобраться в причудливой и лишенной всякой логики нумерации домов. Наконец она обнаружила искомый адрес – высокую и узкую башню из серого бетона, одиноко стоящую посреди пустыря. Пейзаж еще хранил следы недавней стройки – в раскисшей весенней земле виднелись широкие канавы, проступали пятна синей глины, кое-где торчали ржавые прутья арматуры и углы битых бетонных плит. К дому вела тропинка, ступив на которую Надежда Георгиевна поняла, что туфли безнадежно испорчены. Светлая жидкая земля тут же прокрасила все швы и, кажется, просочилась внутрь, но Надежда Георгиевна твердо шла к цели.

Странно, но страха не было. Умом она понимала, что если Дима маньяк, то может на нее напасть, но сердцем нисколько не боялась.



Дима распахнул дверь и удивился:

– Тетя Надя? Вы?

Она кивнула.

– Можно войти?

Он поспешно отступил в глубь квартиры. Кажется, парень никуда не собирается и никого не ждал. Волосы всклокочены, одет в старый спортивный костюм и шерстяные носки, как пенсионер-доминошник, на щеке – ясный отпечаток подушки.

– А я вот собираюсь опять, поэтому такое, – Дима засмеялся и развел руками, – отплытие через неделю.

Надежда Георгиевна кивнула и прошла в комнату. Там обнаружилась раскладушка, застеленная шерстяным солдатским одеялом, связки книг вдоль стен, плечики с костюмом, висящие прямо на вбитом в стену гвозде, и большая картонная коробка, из которой выглядывал пестрый шерстяной рукав. Лампочка, свисавшая с потолка, была облагорожена абажуром из газетки, зато на подоконнике красовался новенький японский магнитофон. Что ж, найти фарфоровую статуэтку будет несложно.

Дима пригласил Надежду Георгиевну в кухню, где, кроме плиты, присутствовал заваленный бумагами стол и небольшой стеллажик с двумя тарелками и коробочкой чайной заварки.

– Не смотрите, тетя Надя, на мою нищету. Вот вернусь и тогда устрою себе хоромы. Чай будете?

Она покачала головой.

– Вот я дурак, спрашиваю! – сказал Дима с досадой и включил газ под алюминиевой кастрюлькой, бывшей у него вместо чайника. – Совсем одичал, а скоро, даст бог, одичаю еще больше.

– Ты куда едешь?

– Снова в Антарктиду. Прямо не терпится!

Надежда Георгиевна кивнула. Что ж, пусть едет. Или, правильнее говорить, идет. Если он маньяк, то целых два года его не будет в городе. Лучше так, чем если из-за ее дурацких подозрений парень не пойдет в экспедицию, куда так стремится.

Дима пригладил волосы и, не разбирая, кучей переложил бумаги со стола на подоконник. Вытащил старую колченогую табуретку, протер рукавом и предложил Надежде Георгиевне сесть. Второй табурет подозрительно медицинского вида он принес из ванной.

Ей стало интересно, чем будут угощать, и Дима не разочаровал. Из висящей на ручке окна сетчатой авоськи достал половинку хлеба, потом сбегал куда-то и вернулся с железной банкой без опознавательных знаков. Не успела Надежда Георгиевна сказать, что не нужно, как Дима достал большой перочинный нож, очень похожий на тот, что был при подсудимом во время задержания. Она почти начала бояться, но он открыл консервный ключ, секунду подумал, закрыл и вытащил большое лезвие, которое поддалось довольно туго. Им Дима ловко и быстро вскрыл банку, держа нож в левой руке.

Надежда Георгиевна поежилась, а Дима тем же ножом намазал тушенку на ломоть хлеба и протянул ей:

– Очень вкусно, попробуйте.

– Дима, ты бы ел нормально, пока дома. Два года же еще консервами питаться.

– Но они вкусные! Попробуйте! Секунду, – быстрым точным движением он лезвием снял с бутерброда кусочек застывшего белого жира, – вот теперь ешьте. Райский вкус.

Надежда Георгиевна откусила и зажмурилась от удовольствия.

– Я ж говорил.

– Просто я голодная. А вообще надо суп варить, Димочка. Первое необходимо кушать!

Вспомнив дядю Колю, Надежда Георгиевна невольно улыбнулась. Навестить, что ли, бедолагу, рассказать, какой коллизии ему удалось избежать благодаря избившим его хулиганам.

Дима выжидающе смотрел на нее, и Надежде Георгиевне вдруг сделалось неловко. Вот как ему объяснить, зачем она пришла? Не скажешь же – Дима, я подозреваю в тебе маньяка, поэтому приперлась вынюхивать, что да как, и улику поискать.

А вдруг он думает, что она хочет его соблазнить? Дикая идея, но зачем еще?

Она сделала вид, что слишком впечатлена вкусом тушенки, чтобы говорить, но, слава богу, есть у них с Димой еще одна тема для обсуждения.

– Слушай, а ты с Грайворонским давно дружишь?

– Со школы, как переехал в Ленинград, так и подружился. А вам зачем?

Она хотела соврать что-нибудь, а потом решила ничего не скрывать. И так сейчас одни недомолвки вокруг!

– Дело в том, что он, кажется, сильно обидел моих учеников, Дима.

Шевелев пожал плечами.

– И я хочу разобраться. Понимаю, кодекс чести, дружба и все такое, но ты тоже меня пойми. Я отвечаю за своих учеников, которые еще дети и не могут сами о себе позаботиться.

Дима энергично размешал чай в кружке.

– Тетя Надя, я бы не хотел сплетничать…

– Да ясно!

– Тем более я в последнее время с ним мало общаюсь.

– Но ты же просил отца, чтобы он его устроил ко мне в школу?

Шевелев фыркнул:

– Я? Никогда! Смысл унижаться, когда учителя-мужика в любой школе без всякой протекции с руками оторвут.

– Но у него была какая-то история на предыдущем месте работы. Вроде сказал что-то не то…

– Да ну бросьте, тетя Надя! Человек уволился по собственному желанию с чистой трудовой, кому интересно, что он там сказал.

– А ты знаешь?

Дима замялся, но потом все-таки признался, что Вася ничего такого не говорил, а уйти пришлось по самой банальной причине – он не тянул. В некоторых коллективах терпимо относятся к балласту, считают, что без серой массы нет науки, а Васе не повезло. На кафедре, куда он попал, не хотели опускать планку, и когда стало очевидно, что Грайворонский не поднимется до уровня, доброжелательно предложили ему найти другое место.

– Зачем же он на себя наговаривал? – изумилась Надежда Георгиевна.

– Ну, знаете, лучше инакомыслящий, чем дурак!

– И то верно.

Больше от Димы ничего не удалось добиться. Он подружился с Васей не от душевной склонности, а больше потому, что тот единственный тепло его принял, когда Шевелевы переехали в Ленинград и Дима пошел в новую школу. Потом Дима освоился, но из благодарности продолжал считать Васю лучшим другом, тем более что тот сильно льнул к нему, а отец поощрял эти отношения. Хорошо образованный прилежный мальчик с великолепными манерами нравился ему, а вот мама, наоборот, недолюбливала Васю. Она принимала его в доме, но так холодно, что ребята предпочитали проводить время у Грайворонских, под крылышком тети Лиды, к которой Дима сильно привязался. Тетя Лида была уже очень старая, по детским меркам, но вела себя как молодая, легко включалась во всякие авантюры типа лыжного похода или поездки на экскурсию, лихо водила старенький «Москвич», а еще Дима очень нравилось смотреть, как она с пулеметной скоростью печатает на машинке, зажав в зубах дымящуюся беломорину, и когда одной рукой двигает каретку, другой быстро стряхивает пепел.

Несмотря на глубокую старость тети Лиды, у нее была мама, проживавшая вместе с Грайворонскими, тоже очень приятная бабуля. Она кормила детей невероятно вкусными сырниками и никогда не цеплялась с домашними заданиями.

В общем, ребята хорошо проводили время. Оба они соображали в точных науках, и Вася уговаривал Диму идти с ним в университет, но Шевелев мечтал о путешествиях, поэтому бросил друга и двинул в Макаровку. У каждого появились свои интересы, новая компания, и дружба потихоньку увяла, но не засохла окончательно. Этому поспособствовали и родители – Дима скучал по тете Лиде (бабушка к тому времени умерла), а Павел Дмитриевич периодически справлялся про Васю. К слову, он был единственным приятелем Димы, которого отец разрешал приводить в дом.

Подумав немного, Дима признался, что ему всегда было с Васей немного скучновато, но ничего плохого он за другом никогда не замечал. Вася ни разу его не подставил и не предал, это самое главное.

Вроде бы парень говорил искренне, но у Надежды Георгиевны сложилось впечатление, будто он все-таки что-то скрывает. Недоговаривает что-то.

– А ты так с отцом и не видишься? – осторожно спросила она.

Дима энергично покачал головой:

– Нет.

– Знаешь, сегодня я услышала очень мудрые слова: всегда кончается одинаково. Примирение родителей и детей наступает всегда.

– Не всегда.

– Ладно, извини.

– Да ничего, – Дима усмехнулся, – я привык. Бабушка меня окучивает, Нина, даже тетя Лида. Надо, мол, прощать.

– Надо.

Дима помолчал. Встал, налил еще воды в кастрюльку, поставил на огонь и остался смотреть, как она закипает.

– Тетя Надя, я давно простил, – сказал он, улыбнувшись совсем по-детски, – и я простил, и папа меня простил. Только так уж вышло, что мы никак не можем больше общаться, это уже вопрос скорее гигиены, чем чего-то другого.

Дима приготовил Надежде Георгиевне еще бутерброд, она быстро съела и попросила показать квартиру. Пожав плечами, Дима повел ее на экскурсию, оказавшуюся очень короткой: кухня, санузел, коридор, комната. Надежда Георгиевна ахала, восхищалась непонятно чем (типовой проект, стандартная отделка), заглядывала во все углы и, войдя в роль бесцеремонной настырной тетушки, высказалась в том смысле, что Дима давно должен был жениться. Тогда и на двухкомнатную можно было претендовать, и кушал бы он сейчас не тушенку с хлебом, а суп, второе и компот.

Дима ничего не ответил, но во взгляде серых льдистых глаз появилось раздражение.

Никаких следов пингвина в квартире не нашлось, и Надежда Георгиевна собралась домой. Шевелев проводил ее до остановки и был настолько галантен, что дождался с нею трамвая. Забравшись в раскачивающуюся и дребезжащую железную коробку, Надежда Георгиевна села возле окна и стала думать, глядя на проплывающий мимо пейзаж – пустыри и новостройки. Типовые блочные дома красят в веселенькие цвета, но пройдет лет десять, прежде чем этот район перестанет навевать уныние. Сын второго секретаря мог рассчитывать совсем на другое жилье и вообще на другую судьбу.

Пусть бы оставался гидрографом и путешественником, но должен был жениться задолго до двадцати пяти на хорошей девочке «нашего круга». По любви, конечно же, но именно что по правильной и благоразумной любви, а не от оголтелой похоти, заставляющей путаться с совершенно неподобающими девками. Мудрый отец объяснит, что если жениться по правильной любви, то потом девок будет сколько хочешь, а если от похоти – то всего одна до конца жизни.

Да, если бы все по плану, сейчас Димина жена как раз должна бы ждать второго ребенка, и ни в какую Антарктиду он бы не собирался, а занимал должность с хорошей перспективой и писал бы докторскую. Уж точно бы не знал, что такое абажур из газеты и тушенка.

Надежда Георгиевна загрустила. Трамвай остановился, со вздохом и скрипом открылась дверь, вошли две девчонки лет десяти и, непрерывно хихикая, подошли к кассе. Надежда Георгиевна вдруг с ужасом сообразила, что забыла оплатить проезд. Какой позор! Она поскорее нашла в кошельке три копейки, бросила их в щель кассового ящичка и оторвала билетик. А если бы сейчас зашел контролер и поймал на глазах у детей такого солидного зайца?

Совсем она с этим маньяком зарапортовалась…

Дима вроде бы нормальный парень, и ничего особенного у него в квартире нет, зря только съездила. Ему не очень понравилось, как гостья бесцеремонно сует нос куда не следует, но это нормально. Надежда Георгиевна так просто выгнала бы такого любопытного. Если бы он боялся, что она найдет нож, которым он режет девушек и трофеи, то просто не разрешил бы смотреть квартиру. Не убрано у меня, да и все.

И все же есть одна деталь: Дима обмолвился, что не общается с отцом из соображений гигиены. Загадочная фраза, но есть ей одно неприятное объяснение: Шевелев-старший знает, что его сын – убийца. Дима открылся отцу, они примирились, Павел Дмитриевич обещал все замять, но на всякий случай потребовал, чтобы примирение осталось тайной. Тогда ему будет проще остаться ни при чем, если доблестная милиция все же поймает Диму.

И все-таки, открывая тушенку и намазывая ее на хлеб, нож он всегда держал в левой руке…



Вернувшись домой, Наташа без сил упала на постель и разделась уже лежа. Сегодня она доехала на такси одна, соврав, что ей гораздо лучше. И так Ирина с Надеждой Георгиевной слишком много с ней нянчатся.

Наташа вспомнила о курином супе директрисы, остатки которого дожидались в холодильнике, и стала взвешивать, чего больше хочется, лежать или есть.

Лежание победило. Перекатившись, она укрылась одеялом и взяла с тумбочки томик зарубежного детектива. Отец не читал художественную литературу, но книги покупал все, которые удавалось достать, так что семья никогда не испытывала дефицита печатного слова.

Первая повесть в сборнике оказалась очень интригующей, и страшно хотелось знать, что дальше, но буквы расплывались перед глазами, не складывались в слова, и книгу пришлось отложить. Телевизор она не любила и здоровая, а по радио идет сплошная тоска.

Родители вернулись с отдыха, можно позвонить маме, она приедет, покормит, почитает вслух… Но тогда придется признаваться, что на нее напали, расстраивать предков, а они и так с ней натерпелись. Сначала медучилище вместо элитной английской школы, потом академка, потом Афган.

Нет, не будет она волновать их по пустякам, хоть так скучно одной!

Наташа снова раскрыла книгу, убедилась, что читать по-прежнему не может, и чертыхнулась. Когда Ирина, не дождавшись свидетелей-понятых, объявила перерыв аж до понедельника, Наташа обрадовалась, представляя, как целых три дня будет валяться в кровати с детективом, а теперь оказывается, что этим прекрасным планам не суждено сбыться.

Она все-таки встала, разогрела себе суп и поела, удивляясь, как это можно сделать такую вкусноту. У нее самой почему-то все блюда получались с привкусом старых носков.

Потом все-таки включила телевизор, ленинградскую программу, где как раз шел открытый урок по физике, легла на диван и закрыла глаза. Наташа ни слова не понимала, но бормотание лектора создавало иллюзию человеческого присутствия.

Скорее бы поправиться! Если бы она пошла не в суд, а в больницу, сейчас чувствовала бы себя намного лучше, но тогда процесс повернул бы неизвестно куда и Кирилла приговорили бы, а он невиновен, это ясно даже сотрясенным мозгам. Осталось проследить путь заколки, как она из шкатулочки аккуратнейшей Веры Тимофеевны попала под диван Мостового, и тогда его невиновность будет уже не просто мнение, а научно доказанный факт. Экспертиза скажет, что волос с заколки принадлежит машинистке, и все. Это как реакция Вассермана. Не возразишь и не оспоришь.

Сегодня утром, когда Ирина закрыла заседание из-за неявки свидетелей, к ней в кабинет постучался замполит. Сначала он обратился к Надежде Георгиевне с требованием «телефончика» ее подруги, которая вчера приходила за ней в суд и произвела на него сильное впечатление. Наташа улыбнулась. Она так плохо себя чувствовала накануне, что не помнила никаких подруг, но наблюдать за влюбленным мужчиной всегда забавно.

Когда вопрос с телефончиком оказался улажен, замполит энергично почесал в затылке и заявил, что все это, конечно, сплетни, и никак не поможет Мостовому, и вообще, может, и не было ничего, но тем не менее сегодня ночью он вспомнил, что несколько лет назад в соседнем городке вроде бы зарезали девушку. Женская часть поселка активно обсуждала это событие, ну а замполит человек холостой, поэтому подробности остались ему неизвестны. Вроде бы тоже одним ударом и без всяких причин. Главное, он помнит, что убийцу тогда так и не нашли, но это ни при каких обстоятельствах не может быть Кирилл, потому что они тогда были в походе. Это совершенно точно, потому что замполит узнал новость сразу по возвращении.

Ирина сдержанно поблагодарила, замполит с чувством повторил, что Кирилл ни в чем не виноват, и отбыл, а Наташа вызвала такси. Такая расточительность была не слишком по душе, но вчерашняя поездка на общественном транспорте едва ее не прикончила. Да и тетки одну в метро не отпустят, Надежда Георгиевна увяжется за нею, а Наташа и так злоупотребила их временем. А самое главное – чем яснее становилась невиновность Мостового, тем более неловко она чувствовала себя в компании Ирины и директрисы.

Вдруг она покрывает настоящего маньяка? Гражданский долг человека – поделиться своими подозрениями, но разве можно донести на человека, которого любишь, пусть даже он сказал, что вы не можете быть вместе…

Наташа села на диване и тупо уставилась в экран телевизора, где лектор быстро писал мелом на доске. Формулы были из школьной программы, но Наташа их не узнала.

Почувствовав, как в затылке зарождается тяжелая изнурительная боль, она прошла в ванную, намочила холодной водой полотенце и положила на голову, хотя не была уверена в том, что это полезно.

Поэтому мы и не можем быть вместе, что он маньяк!

Наташа свернулась калачиком и сдвинула полотенце на глаза.

Все правильно. Это, пожалуй, единственная разумная причина. Сказал бы Глущенко, что она не в его вкусе, – все, вопросов нет, но он же признался в любви!

Он не женат, а что еще может помешать двум любящим людям соединиться? Вот что?

Как ни старалась, Наташа не могла придумать веской причины. Глущенко – тайный монах? Или все-таки женат, но оставил супругу и восемь детей в деревне, а сам подался на оброк?

Просто он убивает девушек, вот и все. А в свободные минуты почему бы не поиграть в романтику и любовь? Иногда так приятно порисоваться перед девушкой, повтирать про князя Андрея и высокое небо, сказать что-нибудь возвышенное. Но главное – вовремя остановиться, чтобы девушка не подошла слишком близко и не обнаружила чего не надо.

А может, он и в самом деле ее любит… Просто не в силах совладать с темным побуждением, будто алкоголик. Тот не может не пить, а Альберт Владимирович – не убивать девушек. И тоже утром мучается, как с похмелья, и клянется больше никогда, и мечтает жить нормальной жизнью, и какое-то время держится, но снова просыпается жажда, которую невозможно унять…

Наташа поправила полотенце и, задев шишку на затылке, ойкнула от боли. А вдруг это Глущенко на нее напал? Ну да, а как иначе он очутился у нее дома? Честно говоря, в это проще поверить, чем в то, что она, получив сильный удар по голове и, судя по состоянию верхней одежды, упав в снег, потом как ни в чем не бывало встала, заперла машину, поднялась домой, открыла дверь ключом и набрала номер Альберта Владимировича, и ничего об этом не помнит. Глущенко живет недалеко от академии, значит, до Наташиного дома ему минимум полчаса. Пусть он даже стартанул через минуту после ее звонка, но это вряд ли. Пока оделся, пока узнал адрес у Сашиной жены… А нормальный человек еще минут пятнадцать бы пил чаек и размышлял, ехать ли или ну его на фиг. Минут сорок он точно добирался, что ж, она все это время просидела в отключке на полу, с пикающей телефонной трубкой в руке?

Гораздо логичнее, если он сам дал ей по голове. Услышал, что они собираются признать Мостового невиновным, запаниковал и решил вывести ее из строя.

Напал и снова запаниковал: а вдруг свидетели? Все же у нее не глухой двор, и время еще детское, вдруг нашлись глазастые старушки? Убивать ее ножом по «принятой в клинике методике» Глущенко не мог, потому что это автоматически доказало бы непричастность Мостового и направило милицию на поиски маньяка. Пришлось действовать непривычным способом, а в таких случаях всегда чувствуешь себя неуверенно.

Вот он и рассудил, что, если оставит Наташу умирать на улице, начнется следствие, в ходе которого его могут поймать. Любой сотрудник клиники покажет, что потерпевшая с Глущенко ненавидели друг друга и без конца ссорились, ну а дальше дело техники.

Нет, лучше затащить свою жертву домой и убедиться, что она никуда не станет обращаться. Сунуть ей телефонную трубку в руку и прикинуться благородным рыцарем, поспешающим на зов мертвецки пьяной девы. Главное – что она не сможет заседать в суде.

Слишком много совпадений, и надо рассказать о них судье. Пусть Глущенко проверят: если он ни при чем, то это будет счастье, а если маньяк, то его надо остановить.

Наташа застонала. Господи, о чем она только думает? Это проклятое сотрясение понуждает мозг к тяжелым, тревожным и постыдным мыслям, вот и все. Пусть миллион совпадений, но Глущенко – это Глущенко. Это тот самый лейтенант, который улыбался ей на пороге смерти: «Мне не страшно, и ты не бойся», это гениальный хирург, который крови и смерти видит намного больше, чем нужно самому жестокому маньяку. Это мужчина, который варил ей овсянку, а потом отвез на такси в суд… Ну да, как можно быть такой дурой? Если бы он хотел не пустить ее в суд, то спокойно мог завершить начатое дело. Подсыпал бы снотворного, и все. Да просто дал бы таблетку «от головы», и готово дело.

Почувствовав озноб то ли из-за холодного полотенца на голове, то ли от волнения, Наташа вернулась в кровать и закуталась в одеяло. Вот жизнь у нее пошла – с одной лежанки на другую, как Обломов. Ужас и позор!

Нет, если бы Глущенко был злодей, он ни за что не трепался бы на работе о ее травме, тем более что она просила этого не делать. А он трепался, потому что не успела Надежда Георгиевна привезти ее из суда, как тут же позвонил Ярыгин и справился о самочувствии. Потом, видимо, вспомнил, что Глущенко рассказал не просто так, а по секрету, и сразу перевел разговор на судебные Наташины дела, но факт есть факт.

Альберт Владимирович потом звонил сам, странным для себя истеричным тоном звал ее ночевать в клинику. «А вдруг у тебя двухмоментный разрыв селезенки?»

«Спасибо, Альберт Владимирович, хорошая сказка на ночь», – засмеялась тогда Наташа и ехать в клинику категорически отказалась. Глущенко сказал, что дежурит и не может покинуть свой пост, но пришлет ей кого-нибудь, например, Сашину жену, чтобы понаблюдала и отреагировала, если у Наташи начнутся признаки внутреннего кровотечения.

Перспектива провести ночь с унылой и пришибленной женщиной показалась Наташе ужасной, и она соврала, что у нее Надежда Георгиевна осталась.

Про суд Альберт Владимирович не упоминал.

Нет, никакой он не маньяк, просто очень грустно, что он не хочет быть с ней вместе, вот и выдумывается какая-то несусветная дикость.

Защитная реакция, чтобы не грустить и не предаваться отчаянию. Оно еще притаилось впереди, где-то за поворотом, и нападет в самый неожиданный момент, когда Наташа поправится и вернется в клинику, и Глущенко пройдет мимо по широкому коридору со сводчатым потолком, и не остановится, только уронит равнодушное «здравия желаю», как будто между ними никогда ничего не было. Вот тогда станет по-настоящему плохо, а сейчас она словно в анабиозе.

Неожиданно получив каникулы, Надежда Георгиевна растерялась. Долг требовал, чтобы она вернулась в школу, но все ее существо этому противилось. Там Грайворонский, а к встрече с ним Надежда Георгиевна пока не была готова.

Так не хотелось его видеть, что бедная директриса убедила себя, что ничего нет хуже двоевластия. Сейчас ее обязанности исполняет завуч, и неплохо справляется, а если она вернется, немножко поруководит, а потом опять в суд, то только все испортит. Судья обещала, что как только будет готова экспертиза волос, дело закроется в один день. «Все-таки мы тактически неверно определили порядок исследования доказательств, – улыбнулась она, – две недели потеряли на совершенно не информативные показания о личностях жертв и подсудимого, вот и затянули. А если бы сразу допросили биолога, то экспертиза делалась бы как раз, пока мы слушали пустые речи».

Ирина осталась отсиживать рабочие часы, а Надежда Георгиевна вышла на улицу и огляделась. Краем глаза поймала быстро удаляющуюся мелкую фигуру замполита – видимо, он несся к Ларисе Ильиничне на крыльях любви.

Она заглянула в гастроном – по утреннему времени народу совсем мало, надо закупиться, да и домой. Но там бабушка, и после вчерашнего видеть ее не большая охота. Особенно оставаться с нею наедине.

Анастасия Глебовна осталась крайне недовольна, что невестка где-то шарахается, а не салютует триумфальному возвращению свекрови. В этот раз не только обед оказался не обед, но и порядок – не порядок. Зеркало в ванной замызганное, в прихожей натоптано, и это, конечно, мелочи, но они очень красноречиво говорят о неуважении. Разумеется, старую дохлятину уважать не за что и незачем, она всего лишь положила всю жизнь ради семьи сына, полностью отказавшись от собственных нужд и интересов. Боже мой, да у нее нет никакого права злиться на невестку, теперь это ее дом, и она вольна разводить в нем любую грязь, но все же, все же…

Короче говоря, домой не тянуло.

Подумав немного, Надежда Георгиевна отправилась в Анину школу.

До конца уроков оставалось еще полчаса, и она покурила, спрятавшись за киоском «Союзпечати». Можно было наведаться к местной директрисе, но Надежда Георгиевна решила не афишировать свое присутствие и дождалась дочь в раздевалке.

– Мама? Что случилось?

– Ничего, не волнуйся. Просто я освободилась из суда, – сказала Надежда Георгиевна и рассмеялась, заметив, как испуганно посмотрела на нее Анина подружка Валя. – Думала, может, прогуляемся?

Аня замялась:

– Мама, но мы с Валей хотели…

Надежда Георгиевна с болью в сердце увидела, как сгорбились при этих словах плечи дочери. Думает, она сейчас заорет, как бешеная: «какие-то девки тебе дороже родной матери», что ж, были такие прецеденты.

– Так мы Валю с собой возьмем, – улыбнулась она, – или точнее, вы с Валей возьмите меня с собой. Куда вы хотели?

– Не придумали еще, теть Надь, – встряла Валя, покачав головой с невообразимым начесом. – А вы куда хотите?

Сначала решили покататься на речном трамвайчике, но, когда дошли до пристани возле Аничкова моста, подул сильный ветер, и сойти на палубу не рискнули.

Вдруг Надежда Георгиевна вспомнила, что никогда не была в стереокино, а до него всего-то метров двести. Двинулись туда, но фильм показался неинтересным, и они пошли дальше по Невскому в сторону площади Восстания, заглядываясь на витрины кинотеатров и выбирая, что посмотреть.

В «Колизее» шло «Укрощение строптивого», нашумевшее кино, от которого Лариса Ильинична была в полном восторге, и Надежда Георгиевна авансом решила, что фильм поэтому должен быть примитивный и даже пошлый.

Судя по названию и сюжету, многократно пересказанному русичкой, фильм никаких высоких чувств не пробуждал и ни к чему хорошему не призывал, но девчонки замерли возле витрины, и Надежда Георгиевна купила билеты, даром что детям до шестнадцати нельзя. Она верила в советскую цензуру и знала, что благодаря ей матери не придется краснеть, глядя фильм рядом со своей несовершеннолетней дочерью.

До сеанса оставалось еще полтора часа, и она повела Аню с Валей в «Сладкоежку», где они попили кофеек и съели по фирменному пирожному «Ночка», и так охмелели от взбитых сливок, что едва не опоздали на фильм.

Давно она так не смеялась! Вообще очень давно не была в кино, после рождения Ани, кажется, ни разу, а по телику все время попадала на идеологически правильные, воспитательные, но невыносимо скучные фильмы. Смешно сказать, но ей ни разу не удалось посмотреть фильм «Кавказская пленница» от начала и до конца. Прямо рок какой-то: как только по телевизору показывали хорошее кино, у бабушки случался приступ, или у детей температура, или что-то в таком духе.

Надежда Георгиевна хохотала до слез, а во время финальных титров, покосившись на девочек, сообразила, что фильм понравился ей больше, чем им. Ну да, Аня вон какую литературу читает, ее не удивишь народным юмором. Станут теперь с Валей презирать ее, тупую и недалекую. «Ты представляешь, Валя, я думала, моя мама культурная женщина, а она ржет над такой фигней!» Представив, как Аня это говорит, она снова расхохоталась.

Проводив Валю, они пошли вдвоем домой. Надежда Георгиевна держала Аню за руку, совсем как раньше, когда дочь была маленькая и доверяла ей. Хороший день они сегодня провели, но, увы, не настоящий.

Она покрепче сжала Анину руку:

– Доченька, отойдем.

– Что случилось?

– Давай сядем. Мне нужно кое-что тебе сказать.

– Мама?

– Нет-нет, не бойся, все в порядке.

Надежда Георгиевна опустилась на скамейку, расстегнула пальто и отогнула полу, чтобы Аня могла на нее сесть.

– Вот так, давай. Я очень перед тобой виновата и даже не прошу, чтобы ты меня простила…

– Мама, не надо. Мийка не держал на тебя зла, ну так мне тем более нечего обижаться.

– Нет, Аня. Тебе нужна была моя помощь, а я отказала.

– Ты не виновата в том, что Мийка умер. У него был свой родитель, который его до этого довел. Наоборот, он к тебе хорошо относился и был даже благодарен, что ты хотела помирить его с отцом, и часто был на твоей стороне, когда мы с тобой ругались.

– Да?

– Ну конечно. Я ему жаловалась на тебя, а он всегда говорил, что ты хорошая. – Аня тряхнула головой. – Мам, Мийка умер, тут уже ничего не изменишь. Не надо это мусолить, ладно?

Надежда Георгиевна вздохнула.

– Хорошо, доченька. Только я сделала тебе много еще какого зла и просто хотела сказать, что ты имеешь право меня ненавидеть.

– В смысле? – Аня так удивилась, что вскочила со скамейки.

– Ты не обязана меня любить. Я причинила тебе много горя, поэтому не огорчайся, если ты меня не любишь. Не думай, что ты плохая, если ты меня ненавидишь. Дело во мне.

– Мама, да ты с ума сошла! – Аня порывисто обняла ее.

Надежда Георгиевна похлопала дочь по спине:

– Я затеяла этот разговор не для того, чтобы ты доказала мне, что я ошибаюсь. Кончается всегда одинаково, мы помиримся, но тебе на это может потребоваться время. Пойдем домой.



Как только Надежда Георгиевна открыла дверь, на нее налетела бабушка:

– Где ты ходишь?

Надежда Георгиевна изумленно взглянула на часы. Не ночь, даже не поздний вечер, в чем проблема?

– Надо было мне позвонить и сообщить, что вы идете с Аней гулять, чтобы я не волновалась. Школа кончилась, а девочки нет, и что я должна думать?

Надежда Георгиевна пожала плечами.

– Тебе звонил Павел Дмитриевич, – выплюнула Анастасия Глебовна, – велел связаться с ним, как только вернешься.

– Прямо-таки велел? – усмехнулась она.

Телефонный аппарат имел длинный шнур, и Надежда Георгиевна унесла его в свою комнату.

Шевелев ответил сам, кажется, искренне обрадовался «Наденьке» и, прежде чем приступить к делу, любезно потратил несколько минут на светский разговор.

– Вы, наверное, страшно устали заседать? Не терпится вернуться к работе? – участливо спросил Павел Дмитриевич, когда исчерпалась тема здоровья чад и домочадцев.

– Не то слово!

– Затянулось дело что-то там у вас.

– Появились новые обстоятельства, так что моя уверенность в виновности Мостового несколько поколебалась, – осторожно сказала Надежда Георгиевна.

После долгой паузы в трубке раздался снисходительный смешок:

– Ну что вы, Наденька! Я просто обязан предостеречь вас как старший товарищ и коммунист…

«Да провались ты», – подумала она в сердцах. К счастью, шнур телефона дотягивался до окна, так что Надежда Георгиевна смогла, не прекращая разговора, открыть форточку и закурить. Пусть Шевелев знает, что Мостовой не виноват, в конце концов, Дима через неделю отбывает в Антарктиду, и никто не станет его искать, даже если он маньяк. Ну а если Шевелев просто хочет отомстить Кириллу за смерть младшего сына, то тут извините… Самосуд собственными руками – уже позорное явление, а самосуд руками суда – вообще абсурд и запредельщина.

– Прекрасно понимаю ваши чувства, – мягко продолжал Павел Дмитриевич, – они совершенно естественны, больше того, я бы насторожился, если бы вы не испытывали колебаний, прежде чем осудить человека. Сейчас не тридцать седьмой год, слава богу, мы давно покончили со всеми этими перегибами. Судить необходимо взвешенно и справедливо, вы со мной согласны, Наденька?

– Конечно.

– Но справедливо – значит и не поддаваться жалости. – Шевелев театрально вздохнул на другом конце трубки. – Вы женщина, естественно, в вас развито это чувство, и оно заставляет вас воспринимать факты искаженно, игнорируя доказательства вины и раздувая факты, говорящие в пользу невиновности.

Она ничего не ответила, только глубоко затянулась.

– Я прекрасно понимаю, как трудно приговорить человека к смерти. Это морально очень тяжело, почти невыносимо, но это ваш гражданский долг, Наденька, не нужно забывать об этом. Люди выбрали вас, облекли доверием, посчитали достойной – это многое значит. Настоящий коммунист не имеет права уклоняться от ответственности, возложенной на него народом.

Соблазн послать Шевелева на три буквы оказался так велик, что Надежда Георгиевна стиснула в зубах сигарету. Молчание собеседницы нисколько не обескуражило Павла Дмитриевича, и он продолжал:

– Когда вы чувствуете, что жалость мешает вам мыслить здраво, подумайте вот о чем: большой коллектив трудился над тем, чтобы изобличить убийцу. Люди работали не за страх, а на совесть, не считались со временем, рисковали жизнью – и все это ради того, чтобы не только найти и задержать преступника, но и доказать его вину. Дело вел опытный следователь, сотрудник городской прокуратуры оказывал ему методическую помощь, работала бригада оперативников… Только когда эти люди единодушно решили, что Мостовой виновен, они передали дело в суд. Позволю себе заметить, что все они – не директора школ, а опытные специалисты следствия и розыска.

– Я понимаю, Павел Дмитриевич.

– Подумайте, Наденька, что произойдет, если вы настоите на оправдательном приговоре? Вы не только выпустите на свободу опасного преступника, но и дискредитируете работу прокуратуры и уголовного розыска, – Шевелев вдруг засмеялся, – до того момента, пока Мостового не поймают снова. А когда поймают, то опозорен будет уже институт суда. Такая вот диалектика.



Ирина не любила откладывать на потом, так что сегодня, в свободный от заседаний день, ей оказалось нечем заняться. Она выпила кофе, немножко посплетничала с секретарем и, живописно разложив на столе бумаги, раскрыла на коленках томик «Проклятых королей» и углубилась в чтение. Дворцовые интриги и борьба за власть так увлекли Ирину, что она с трудом вынырнула в реальность, когда секретарь сказала, что председатель требует ее к себе.

Ирина усмехнулась. После того как она выдвинула Валерию ультиматум, Ирина избегала оставаться с ним наедине. Не очень приятно было понимать, что она не знает, чего больше боится: что он согласится или что откажется. Вдруг возникло странное и мучительное сочувствие его жене. Откуда бы? Она всегда презирала и ненавидела эту квашню, занимающую место, которое принадлежит Ирине по праву победительницы. Двадцать лет пожила, хватит, дай другим пожить. Сама виновата, разжирела, обабилась, отупела, отработанный материал, ступай в утиль!

Слушая сладкие сказки любовника о том, как они поженятся и как это будет прекрасно, Ирина не вспоминала о его супруге, та была не человек, а просто препятствие, которое надо устранить.

Когда-то Ирина тоже стала препятствием к соединению любящих сердец, и ничего. Отошла в сторону и выжила, не рассыпалась на куски.

Так думала Ирина до сегодняшнего дня, а сейчас испугалась, сообразив, что Валерий может и согласиться на ультиматум.

Она пригладила волосы, проверила помаду на губах и отправилась к начальнику, гадая, что ее там ждет.

А там ждал Бабкин с надутым видом, который всегда принимал, вступая в борьбу за справедливость.

Валерий сидел, благостно сложив перед собой руки.

– Ирина Андреевна, присядьте, пожалуйста. Товарищ государственный обвинитель кое-что имеет вам сказать.

Она опустилась на стул и, заметив, что помпрокурора закинул ногу на ногу, сделала так же, хоть прекрасно знала, что это неприлично.