Неужели я действительно в семьдесят побывал на первом в жизни моего сына Чанса матче по детскому бейсболу?! Ни один из игроков в обеих командах не умел играть. Чанс вышел на свою позицию и запустил мяч в центр поля. Потом сам побежал за ним. Нет, не на первую базу, а прямо в центр поля. Все бывшие в поле игроки команды противника бросились за Чансом. Все игроки команды Чанса бросились за полевыми игроками команды противника. И устроили кучу-малу, пытаясь завладеть мячом. Я думал, что умру от смеха!

Я начал водить Чанса с Кэнноном на игры Dodgers. Во время первого матча они вообще не понимали, что происходит, и к четвертому иннингу заснули. На следующем матче они продержались до пятого. Но через какое-то время стали задавать вопросы: «А почему мячей четыре, а страйков три?»

Фред Уилпон предложил Чансу сделать первую подачу в игре Mets с Dodgers. Фред – владелец Mets, а мы с ним вместе учились в школе. Шон объяснила Чансу, что это большая честь и что он должен выйти на поле в майке Mets. Но Чанс заявил:

«Я не надену майку Mets. Я фанат Dodgers!» Она возразила: «Ты должен!»

«Не буду!»

«Так надо!»

«Не буду!»

В конце концов Шон запихнула сына в майку. Чанс тут же отправился в раздевалку Dodgers и объяснил каждому игроку: «Это меня мама заставила надеть!»

Потом он вышел на поле. Я стоял у него за спиной и стал свидетелем великолепного страйка в его исполнении. Вся скамейка запасных Dodgers аплодировала ему. Игрок второй базы Джефф Кент дал Чансу пакетик семечек, чтобы он мог лузгать их и сплевывать шелуху, как настоящий игрок.

Не успел я опомниться, как Кэннон сделал в одной игре три хоумрана. Один из тренеров сказал, что еще никогда в своей карьере не видал такого. Я смотрел на маленькую фигурку сына, который носился по базам. Откуда это в нем? Я же никогда не умел бить по мячу.

Я подарил им бейсбол, а они подарили мне юность. Ни за что бы не подумал, что меня еще ожидают в жизни такие чудесные минуты. Я возил их в Зал славы в Куперстауне, смотрел, как они держат в руках первую форму Джеки Робинсона (для этого они должны были надеть белые перчатки). Мы были с ними в весеннем тренировочном лагере Dodgers. Во время этих тренировок можно посидеть в кафе с игроками и свободно пообщаться с ними. Когда-то я не мог позволить купить билет на игру в Эббетс-филд. А теперь наблюдаю, как Томми Ласорда вносит праздничный торт в день рождения Чанса и угощает его, его брата и их приятелей. Я могу описать чувства, которые испытываю при этом, только еврейским словом «квеллинга». Оно означает радость, которую испытываешь за других, разделяя их восторг. Когда дети впервые в жизни переживают что-то замечательное, частичка их счастья достается и тебе.

Это наивысшее достижение в жизни человека. Недавно в моей программе Брэд Питт сказал, что лучшая роль в его жизни – это роль отца. Все остальное не может даже близко с этим сравниться.

Я стал теперь еще лучшим отцом, потому что одновременно я уже прадед. Просто удивительно! Но вместе с огромной радостью дети приносят мне и огромную боль. Я ощущаю ее, когда они куда-нибудь уезжают. Или когда уезжаю я. Это все потому, что Чансу сейчас ровно столько же, сколько было мне, когда умер мой отец, а Кэннону – на год меньше.

Однажды я взял Чанса с собой в Бруклин, чтобы показать ему дом, где я рос. Мы побывали на том месте, где раньше был стадион Эббетс-филд. Теперь там что-то строят. Окна аптеки напротив забраны решеткой. Мы присели на бордюр, и я спел ему свою любимую песню.

There Used to Be a Ballpark Right Here



And there used to be a ballpark
Where the field was warm and green
And the people played their crazy game
With a joy I’d never seen
And the air was such a wonder
From the hot dogs and the beer
Yes, there used to be a ballpark, right here.
And there used to be rock candy
And a great big Fourth of July
With the fireworks exploding
All across the summer sky
And the people watch in wonder
How they’d laugh and how they’d cheer
And there used to be a ballpark, right here.
Now the children try to find it
And they can’t believe their eyes
‘Cause the old team just isn’t playing
And the new team hardly tries
And the sky has got so cloudy
When it used to be so clear
And the summer went so quickly this year.
Yes, there used to be a ballpark, right here[165].



Я рассказал Чансу, что, когда Фрэнк Синатра собирался петь эту песню, он говорил, что она не только о стадионе. Она – о жизни, о переменах и взрослении.

«И лето в этом году пролетело так быстро…»

Чанс осмотрелся и спросил: «А мы сможем снова сюда переехать?» Я сказал ему, что это невозможно, и тогда он спросил: «А можно перевезти все это в Беверли-Хиллз?»

Стал бы я возвращаться на бывший Эббетс-филд, садиться на бордюр и петь эту песню, если бы не было Чанса? Нет, конечно. То, что дали и дают мне они с Кэнноном, просто непостижимо. К тому времени, как я переехал в Лос-Анджелес, моя страсть к бейсболу поутихла. Я перестал фанатеть по Dodgers, когда они покинули Бруклин, еще в 1950-х, а потом стал болеть за Orioles, наблюдая за их тренировками в Майами. Но, когда я встретил Шон, я давно уже перестал быть ярым фанатом. Я смотрел матчи по телевизору, и только.

Но чем старше становились мои сыновья, тем больше они проникались бейсболом, и я вместе с ними – снова. Два года назад я купил абонементы она весь сезон. И вернулся к давно забытому: теперь я вновь помешан на бейсболе. И это сделали со мной мои дети. Они вернули мне юность.

В последние несколько лет ко мне вернулось очень многое. Я не имел возможности завтракать с Ларри-младшим, когда он был мальчишкой. Но сейчас, когда он заходит в гости, Чанс и Кэннон виснут на нем, и они вместе угощаются блинчиками. Он – их большой брат, вот и все. Они не знают другой жизни.

Когда Ларри-младший появился в моей жизни, я должен был сказать об этом Хае, но не знал, как она отреагирует. А вдруг она разозлится? Она могла бы растеряться и расстроиться. Но никогда не знаешь, чего ждать от других людей. Когда мы с Гербом встретились с ней и сообщили ей новость, она раскинула руки, словно для объятий, и спросила:

«А когда я его увижу?»

Сейчас Ларри-младший вместе с Энди посещают футбольные матчи команд Университета Майами и Флоридского университета. А когда Энди через всю страну приезжает в гости на своем мотоцикле, Чанс и Кэннон тут же запрыгивают на него, чтобы их покатали. Для них это естественно, и благодаря этому естественно и для меня.

Однажды я комментировал футбольный матч между командами старшеклассников, в котором участвовал Дэнни, старший сын Шон. После того как он забил гол, я сказал в микрофон:

«Дэнни, сегодня можешь лечь спать попозже! Мама разрешает!» Теперь Дэнни тренирует школьную футбольную команду Чанса и Кэннона. Их няня, Либ Либ, снимает игры на камеру – она стала таким же членом нашей семьи, каким была в моем детстве для меня тетя Белла.

Ларри-младший подарил мне троих внуков. Энди – двоих, которые уже сделали меня дважды прадедушкой. Я подшучиваю над Шон, называя ее самой молодой прабабушкой в мире. Мои правнуки еще младенцы и пока не умеют говорить. Но надеюсь, скоро я узнаю, что чувствует человек, когда его называют прадедушкой.

Я не Соломон. Но у меня многообразный отцовский опыт. У меня есть приемный сын, дочь, с которой меня разлучили, сын, которого я нашел, дочь, две приемные дочери от брака с Шэрон, которым я всегда с радостью помогаю, приемный сын от первого брака Шон плюс Чанс и Кэннон. Это сложно описать. Но, может быть, в чем-то это можно сравнить с первым броском Чанса в Детской лиге. В какой-то мере каждый, кто хотел, мог присоединиться к куче-мале в центре поля.

Другая точка зрения

Шон Саусвик-Кинг

Когда я смотрю на Ларри с детьми, я испытываю подлинное благоговение. Чувствуешь, как раскрывается твое собственное сердце.



Хая Кинг

Всех нас по-разному била жизнь. И мы не можем осознать, что за процесс исцеления переживает сейчас его душа в общении с детьми.



Ларри Кинг-младший

Эволюция началась с рождением Чанса и Кэннона. С большинством своих детей он не был рядом в их ранние годы в традиционном смысле. Но Чанс и Кэннон дают ему возможность вложить в них все то, что он не смог когда-то вложить в нас.



Либ Либ

Няня

Мне никто не верит, но это на самом деле так. Никогда раньше я не видела настолько увлеченного отца. Он знаком со всеми приятелями своих сыновей. Он в курсе всех их дел. Если дети в школе получают грамоты, он обязательно с ними. И не потому, что должен. А потому, что хочет. Он отвозит их в школу по утрам и забирает после уроков. Он сидит на скамеечке, которую мы называем скамьей домохозяек, и ждет их. Это одно из его любимых мест. Мне кажется, это его успокаивает. Он будто впервые в жизни обрел настоящий семейный очаг.

Недавно мы ходили на «Занимательный случай с Бенджамином Баттоном» (The Curious Case of Benjamin Button). Ларри любит этот фильм. Я раньше думала, что он слишком затянут. Но Ларри постоянно говорил о нем, и постепенно я начала находить в нем все более и более глубокий смысл. Брэд Питт там все молодеет и молодеет. Этого на самом деле хочет и Ларри. Я думаю, сейчас с Чансом и Кэнноном он переживает лучшую пору своей жизни, и ему не хочется, чтобы она заканчивалась.

Я пообещала, что, если смогу, подарю ему на Рождество часы, которые идут в обратную сторону.



Ларри Кинг-младший

Когда Чанс с Кэнноном были совсем маленькими, мы ездили в БушГарденс во Флориде. Я катался с ними на карусели. Отец смотрел на нас. И каждый раз, проезжая мимо него, я кричал: «Папа, папа, посмотри на меня!»

Мне было 45, но я смеялся и кричал: «Папа, папа!»

Потом я сказал ему, что не мог делать этого, когда мне было пять. Поэтому и наверстываю упущенное теперь.

Возможно, кто-то на моем месте расстраивался бы из-за того, чего был лишен в жизни. Но я не смотрю на это с такой точки зрения благодаря воспитанию, которое дала мне мать. Я просто наслаждаюсь каждой минутой, проведенной с отцом.



Хая Кинг

Мой папа – одновременно отец и дед. Возможно, и я могу считать себя и сестрой, и тетей. В старину старшие дочери в семье часто играли роль, больше соответствующую тетушкам. Сейчас, конечно, времена и традиции изменились. Но по отношению к Чансу и Кэннону я ощущаю себя сестрой именно в таком смысле. Конечно, я не нахожусь с ними рядом каждый день, ведь я живу на другом конце страны. Но мы все равно крепко любим друг друга.

Пытаясь рассказать об этом, я останавливаюсь, понимая, что понятие семьи у каждого из нас свое. В сознании любого человека укоренен образ того, что он считает «нормальной» семьей. В моем случае, вероятно, «норма» – не вполне корректное слово, потому что вряд ли можно назвать нормальной семейную жизнь моего отца. Но и скучной ее не назовешь. С ним всегда было интересно жить рядом.



Дэнни Саусвик

Сын

Когда в «Шоу Ларри Кинга» комментируют твой школьный футбольный матч, это необычно, если не сказать больше. Он вел репортаж не так, как обычный комментатор. Он улавливал все повороты игры и озвучивал их в эфире. Я до сих пор при взгляде на фотографии слышу как наяву его неповторимый голос: «Саусвик отходит назад, чтобы передать пас…»

Он никогда не боялся повеселиться на публике. Видели его в ванне с Джимом Кэрри в шоу Дэвида Леттермана? Если не видели, найдите этот ролик в Интернете.



Кэннон Кинг

Сын

Слышали когда-нибудь, как мой папка читает рэп? Это умора!



Чанс Кинг

Сын

В жизни он совсем не такой заумный, как в своей передаче.



Дэнни Саусвик

Но, кроме всего прочего, главное, чему он научил меня в жизни, – как добиться успеха. Он всегда точно знает, что ему нужно. Он говорит, что все успешные люди обладают этим качеством: умением четко определить свои цели. Если ты понял, что тебе необходимо сделать, ты должен делать это, не отступая ни на шаг, и как можно лучше.

Ларри-младший тоже искренне расположен ко мне. Энди и Хая живут во Флориде, но, когда мы встречаемся, они ведут себя по-дружески. Мне доставляет огромное удовольствие заниматься с Чансом и Кэнноном футболом. Я и сам много играл в школе.

Ларри оказывает влияние на всех членов нашей семьи. Пережить развод родителей – это нелегко. Но зато теперь у меня есть семья, которую я не променяю ни на какую другую!



Ларри Кинг-младший

Когда я приезжаю к отцу, то могу делать все то же, что делаю дома со своими детьми. Я могу лепить пирожки в форме животных или букв L. A. для Dodgers. Я развлекаю братьев точно так, как развлекаю собственных детей. Но с нами за столом всегда и мой отец. Я здесь – сам ребенок, занимающийся с детьми. Это трудно описать. Но я не вижу в этом ничего противоестественного.

Мы все время спорим. Они болеют за Dodgers, я – за Rays. Точно так же мы спорим и с Энди, стоит нам оказаться вместе. Когда я, еще мальчишкой, сидел на трибуне на матчах Dolphins, наблюдая за своим отцом в бинокль и слушая его по радио, я не знал, что где-то у кромки поля смотрит на игру мой брат Энди. Теперь мы с ним вечно спорим, потому что он болеет за Gators, а я – за Hurricanes.



Энди Кинг

Мой отец относится к той породе одаренных людей, которые могут сосредоточиваться полностью на чем-то одном и вкладывать буквально всю жизнь в то, что им нравится. В юности он хотел быть Артуром Годфри. Он этого добился. И он превзошел своего кумира. Сейчас его карьера близится к завершению, и он отдает себя семье.



Хая Кинг

Его жизнь совершила полный оборот.



Чанс Кинг

А знаете, когда Хая была маленькой, она думала, что Pepto-Bismol – это такой напиток?!



Кэннон Кинг

Помню, я был совсем маленьким, а папа куда-то ушел. А потом мама включила телевизор, а он – там! Я сказал: «Папа, как ты туда залез?»



Чанс Кинг

Папа вам еще не рассказывал, как его выгнали со стадиона, когда я играл в команде Детской лиги? Я был питчером. Он начал спорить с судьей. Судья сказал ему: «Идите командовать к себе на CNN! – Он не шутил. – Если вы сейчас же не отправитесь на парковку, – сказал судья, – результат игры не будет зачтен!» Так что папе пришлось отправиться на парковку. Он говорил, что никак не может удержаться и не спорить с судьей. Прямо как Лео Дюроше.



Кэннон Кинг

Мой папа сходит с ума по бейсболу. Когда он смотрит ESPN, он так кричит. А я ему всегда говорю: «Пап, они же тебя не слышат!»



Чанс Кинг

Иногда он орет, прямо как в Бруклине: «Вы козлы!» Смешно, когда он так выражается!

Молодость – для игр. Старость – для того, чтобы заботиться о других. Я просто чувствую, что отец со мной навсегда. Это действительно здорово. Это всегда живет в сердце, когда думаешь об отце.

Глава 22

Исцеление

Если бы восемь лет назад мне сказали, что черный парень с Гавайев, которого воспитала белая бабушка и который, окончив Гарвард, стал высоколобым юристом и политиком-демократом с наиболее либеральной историей голосований в Сенате, будет нашим президентом, выиграв выборы у белого и героя войны, я бы совершенно точно заявил: «Да вы рехнулись!»

Но четыре года назад я получил знак. Однажды вечером Барак Обама выступил на Демократической конвенции с потрясающей речью. Я в тот момент был с сенатором-республиканцем Бобом Доулом. Он наклонился ко мне и сказал: «Вы видите перед собой первого чернокожего президента Соединенных Штатов Америки».

Избрание Обамы – самый значимый исторический факт нашего времени. Рабство, существовавшее в нашей великой стране, – самое грязное пятно на нашей истории. Нам до сих пор трудно избавиться от его влияния. Его призрак маячит перед глазами, потому что внуки рабов до сих пор продолжают жить среди нас. А теперь вдумайтесь, насколько невероятно то, что случилось: внуки рабов стали свидетелями этих выборов. Ничего подобного этому нам уже не суждено увидеть.

Победа Обамы – доказательство силы красноречия. О красноречии можно говорить много. В нем есть нечто успокаивающее. Во времена кризисов люди поворачиваются лицом к красноречивым ораторам.

Приход Обамы к власти ознаменовал собой начало перемен, в которых мы очень нуждаемся. Несомненно, какие-то перемены произошли бы и в том случае, если бы избрали Хиллари Клинтон. Но менять Буша на Клинтона, Клинтона на Буша, а Буша – на Клинтона для нас уже недостаточно. Обама – знак надежды. Он одновременно и черный, и белый. Он олицетворяет собой гармонию и баланс.

И в него, конечно же, порой бросают грязью. Кое-кто называет его антиамериканцем. Или террористом. Или социалистом. Но все это бессмысленно, потому что его личность гораздо сложнее любого примитивного определения. Это заставляет меня убеждаться в том, что все легче и легче становится груз нашей тяжкой истории. И я думаю, что исцеление будет продолжаться.

Я наблюдал за первым матчем в карьере Джеки Робинсона и брал у него интервью за несколько дней до смерти. Он был болен диабетом, ослеп, и человек, подошедший взять у него автограф, был вынужден повернуть книгу нужной стороной, чтобы он надписал ее правильно. Джеки говорил: «Не надо провожать меня в могилу с обещаниями. Они мне не нужны. Я слышал их на протяжении всей жизни. Давайте мне все и сейчас. Тогда я умру спокойно».

Я видел, как Мартин Лютер Кинг-младший шел впереди целой нации, а каждый его шаг отслеживали шпионы ФБР. Гарри Белафонте[166] рассказывал мне о церемонии в Белом доме, когда был принят Закон о гражданских правах. Он подошел, чтобы пожать руку Линдону Джонсону, и сказал ему: «Благодарю вас». А потом задумался и спросил у себя: «Подождите-ка! Я благодарю его за то, что дано мне при рождении. Почему я должен кого-то за это благодарить?»

Теперь у нас – черный президент, и эти выборы выявили в каждом из нас все лучшее. Моя жена голосовала за Джона Маккейна, но и она была тронута. Мой брат Марти заметил, что речь Маккейна после того, как стало известно о победе Обамы, была провозглашена в Европе образцом того, как должна осуществляться демократия. А Джордж Буш вдохновенно расписывал историческую природу избрания Обамы: я никогда не слышал от него ничего подобного.

Для Обамы управление страной не будет легким. Я всегда буду помнить, что сказал мне Билл Клинтон, когда мы с ним смотрели из окна Белого дома на людей, идущих по Пенсильвания-авеню.

«Я завидую этим людям, – сказал Клинтон. – Они могут ходить по улицам. А здесь так одиноко. Так одиноко».

Но всем нам так нужно исцеление, что мы обязательно будем помогать ему. Никогда не забуду, как радовались вечером в день выборов мои дети, узнав о результатах. Накануне они ходили обедать к своему другу. Данте – чернокожий, но им нет до этого никакого дела.

Может быть, именно наши дети довершат этот процесс исцеления.

Глава 23

Одна жизнь в день

Мне трудно говорить о Кардиологическом фонде Ларри Кинга, несмотря на то что именно его существование дарит мне одни из самых удивительных переживаний в жизни. Все это оттого, что люди подходят ко мне и говорят: «Я был на презентации вашего фонда. Вы делаете столько добра. Вы просто должны гордиться собой». И дело не в том, что эти слова приводят меня в смущение. Мне просто кажется, что я их не заслуживаю.

Что же я сделал? Идея Кардиологического фонда родилась из одного простого вопроса, и даже не я его задал.

Этот вопрос возник за столиком в ресторане Дюка Зейберта примерно через полгода после того, как мне была сделана операция на сердце. Это было в 1988-м. Кто-то спросил у меня, как работает мое сердце, и, когда я ответил, что прекрасно, меня спросили:

«А сколько стоит такая операция?»

«Понятия не имею, – честно ответил я. – Это входит в мою страховку».

Но этот вопрос заставил меня задуматься. Сколько действительно стоит такая операция и что же делать тем, у кого нет такой страховки? Кардиохирургия – вещь для избранных. У вас может быть тяжелая блокада сосудов, но далеко не все страховые компании готовы оплатить необходимое лечение. Вы ведь не обязаны ложиться на операционный стол. Можно правильно питаться, заниматься спортом. Оплатить кардиохирургические процедуры вам могут лишь в одном случае – при инфаркте. Только тогда вам сделают операцию, если в этом будет необходимость.

Когда я впервые заговорил об этом на радио, я сказал, что мы должны считать трагедией тот факт, что необходима организация, подобная Кардиологическому фонду Ларри Кинга. Такой фонд был бы не нужен, живи мы в Израиле, Швеции или Англии. Мы – единственная развитая страна в мире, в которой нет государственной программы медицинского страхования. Я не сомневаюсь, что такая система – истинно христианское дело. И совершенно убежден, что каждый человек обладает правом на здоровье, точно так же как правом на речь.

Так что я собрал друзей, и мы организовали сбор денег в высшей школе в Балтиморе. К нам пришел великий квотербек Джонни Юнитас. И Томми Ласорда. Местный магазин провел показ мод. Я сказал речь. Многие смеялись. Томми тоже выступил и говорил очень проникновенно. Мы выручили примерно сто тысяч долларов.

Первое, что мы сделали, – оплатили операцию тренеру одной из католических школ. Проблема была в том, что он не работал в школе на полную ставку. Поэтому страховки, которая положена учителям, у него не было. Прелесть истории в том, что тренер выздоровел и у него родился сын. И он назвал его Ларри.

Мы пригласили этого тренера на вторую акцию по сбору денег, которая проходила в Вашингтоне. Для человека, которому спасли жизнь, совершенно естественно желание подняться и поблагодарить самыми искренними словами. Но что я сделал такого, чтобы помочь ему? Я всего лишь не знал, сколько стоила моя операция на сердце, а потом пришел в школьный спортзал и отмочил пару шуточек. Понимаете теперь, почему я чувствую, что не заслужил этих похвал?

Давайте взглянем на дело непредвзято. Что такого великого я сделал? Со мной случился инфаркт в приемном покое скорой помощи, и меня спас доктор Ричард Кац. Мне понадобилась операция, и ее провел доктор Уэйн Айсом. Я основал фонд. Кац присоединился к нам и связал нас с клиникой Университета имени Джорджа Вашингтона. Потом к нам присоединился Айсом с Нью-Йоркским пресвитерианским госпиталем. Теперь у нас были прекрасные доктора и прекрасные больницы, а я для этого всего-навсего курил по три пачки в день на протяжении почти 40 лет, ел жирные бараньи отбивные, а потом явился в больницу, жалуясь на боль в груди.

Вначале почти все средства Фонда поступали от наших ежегодных презентаций. Марвин Хамлиш[167] играл на фортепиано. Вик Дэмон[168] пел. Дон Риклс блистал со своими шуточками. Рядом с ними я чувствовал себя недостойным. Того, что говорил обо мне Риклс, я никак не заслуживаю.

Однажды он представил меня так: «И не надо все время стоять, не такой уж ты и большой человек».

Риклс поедает мои бифштексы вот уже 50 лет. Помню, как я познакомил его со своей матерью. Это было в Майами. За нашим столиком сидел еще Сидни Пуатье[169]. Моя мать восхищалась: «Какой милый молодой человек!» Но тут появился Риклс и заявил: «Господи, Ларри, ты тусуешься с кем попало!»

И продолжил: «Сидни, хорошо, что ты здесь. Не хочется тебя напрягать, но, кажется, все кончилось». А потом, как всегда в таких случаях, в притворном ужасе оглянулся на оркестр и вопросил:

«Он что, собирается лезть на сцену?»

На одну из презентаций Фонда пришел управляющий Morton’s Steakhouse. Он весил примерно три сотни фунтов. Риклс сказал ему:

«Я должен бы попросить вас встать и представиться публике, но, увы, наш крановщик сегодня заболел».

В другой презентации был Синбад[170]. Он встретился на сцене с Джонатаном Тишем, управляющим сети отелей Lowes. Синбад сказал ему: «У вас хороший отель. Замечательные номера по пятьсот долларов за ночь. Свежие простыни. Мягкие подушки. Но пять баксов за “Сникерс”? Это перебор!»

Ведущим одной из презентаций был Дик Чейни[171]. Я помню, как он вел себя, когда узнал, что ему требуется операция на сердце. Он присел со мной рядом на лестничной площадке «Супердоума» в Новом Орлеане, где проходил съезд республиканцев в 1988 году.

«Расскажи, что со мной будет, – попросил он. – Только не упускай ничего, ни одной мелочи».

Джордж Скотт[172] позвонил мне накануне операции. Он играл генерала Паттона в одноименном фильме. Как же он был хорош там! Тверд, как скала. Но, открою секрет, операция на сердце напугала его чуть ли не до смерти. Звонил мне и Энтони Куинн[173], тоже желавший узнать, что ему предстоит. Я как-то очень быстро стал экспертом по кардиохирургии. Это именно тот случай, когда спрашиваешь себя: а что это я здесь делаю? Что делает на презентации Кардиологического фонда простой парень Ларри Зайгер? Разве он может петь со Стиви Уандером Ebony and Ivory[174]? Мой сын Чанс танцевал с Джеймсом Брауном[175]. Список знаменитостей, принимавших участие в наших шоу, поражает. Селин Дион. Глэдис Найт. Род Стюарт. Рики Мартин. Сил. Тим Макгро. Льюис Блэк. Марк Энтони. Тони Беннет. Шанья Твейн. Дана Карви. Колби Кэллет. Майкл Болтон.

На одной из презентаций фокусник Джо Рамано показал новый фокус: сделал так, чтобы в зале пошел снег. Там не было никаких аппаратов. Он просто создал снег из ничего. Никто до сих пор не видел ничего подобного.

По мере роста нашего фонда я мог уже шесть-восемь раз в год звонить людям, не имевшим страховки и средств на операцию, и сообщать, что фонд готов оплатить их операцию. Это так прекрасно – слышать дрожь в голосе собеседника, который не может поверить тому, что услышал.

Я думал, что будет замечательно, если мы сможем оплачивать по 20 операций в год. Можно ли желать большего? А потом пришел Ларри-младший. До этого он занимался делами компании Intuit. Мы взяли его в свою команду.



Ларри Кинг-младший

В Intuit я был чем-то вроде пожарного. Я включался в разные проекты, налаживал их, запускал и переключался на другой проект. Мне постоянно приходилось переезжать. За одиннадцать лет мы с женой сменили семь мест. Когда мы жили в Тампе, я оказался перед выбором. Чтобы остаться работать в Intuit, я должен был либо вернуться в Калифорнию, либо переехать на новое место.

У нас только что родились близнецы. Теперь у нас было трое детей. Моей жене нравилось жить во Флориде. У нас с ней никогда не было настоящего дома. Дома были, а дома не было. В комнатах постоянно стояли коробки, которые мы так и не успевали до конца распаковать. Порой мы их перевозили из дома в дом нераспакованными. Хотя работа в Intuit мне нравилась, все же хотелось большего постоянства. И еще мне хотелось остаться во Флориде.

Я решил обсудить это с отцом. И он сказал: «Послушай, мы сейчас остались без президента фонда. Не хочешь полгодика побыть на этом посту, пока не разберешься окончательно, что тебе нужно?» Попав в Кремниевую долину, я бы имел возможность пообщаться с акулами этого бизнеса и присмотреться к тому, как они ведут дела. Мой отец был классическим примером основателя: у него возникла блестящая идея, и он воплотил ее в жизнь, однако для развития дела его непосредственное участие уже не нужно. Мне показалось, что я смогу помочь фонду и определить пути развития.

Если бы я занялся фондом, мои доходы стали бы намного меньше. Но ведь это всего на полгода. И не это было главным доводом против. Больше всего меня пугало то, что, принимая предложение отца, я как бы лишался своего «я». Если раньше я не распространялся о нашем родстве, пока меня не спрашивали прямо: «Вы сын Ларри Кинга?», то теперь это всем было ясно.

Я всегда хотел жить собственной жизнью. А теперь должен был протягивать собеседнику визитку Кардиологического фонда Ларри Кинга и представляться: «Я – Ларри Кинг-младший». Я понимал, что поначалу мне будет трудно. Правда, я занимался бы важным делом – спасением человеческих жизней, так что я решил попробовать.

Вначале я действительно с трудом свыкался с местом Ларри Кинга-младшего. Я встречался с руководителями компаний и чувствовал, что они считают меня пустышкой. Но когда я начинал говорить о стратегическом планировании и показателях эффективности, то видел, что они начинают смотреть на меня по-другому.



Ларри Кинг

Однажды Ларри заявил, что мы должны провести какой-то мудреный анализ. Я не знал, что это такое, но Ларри объяснил, что этот анализ поможет определить, в каком состоянии находится наше дело сегодня, и сравнить его с тем, что мы хотим видеть завтра. Тогда станет ясно видна разница между этими двумя позициями.

Он сказал мне: «Папа, мы сможем оплачивать по операции в день».

По операции в день? Я подумал, что Ларри сбрендил. Операция в день – это же бешеные деньги.



Ларри Кинг-младший

Примерно через полгода, когда я наконец-то увидел реальные возможности фонда, мне стало по-настоящему интересно.

Чтобы спасать по одной жизни в день, нужно было получать в качестве пожертвований примерно 15 млн долларов в год. И здесь пригодился мой опыт, полученный за годы работы в компаниях из списка Fortune 500. Мы могли на 60 % снизить затраты на каждого пациента. Это было возможно, если бы врачи делали операции бесплатно, компании предоставляли бы свою продукцию на бесплатной основе, а больницы принимали больных по льготным тарифам.

А потом случилось то, что по-настоящему открыло мне глаза на важность нашего дела. У одного одиннадцатилетнего мальчика скончался отец от разрыва сердца. Ему было всего 43 года. Этого мальчика звали Мэтт. Вскоре после смерти своего отца он сделал несколько браслетов с надписью: «Будь разумен, спаси свое сердце». Эти браслеты напоминали желтые повязки, которые Лэнс Армстронг[176] использовал в кампании против рака. Мэтт начал продавать эти браслеты в школе, делая их все больше и больше, и выручил за них в общей сложности 2000 долларов. Он прислал эти деньги нам с письмом, в котором было сказано: «Мистер Кинг, пожалуйста, пусть эти деньги пойдут на спасение жизни отца какого-нибудь мальчика, чтобы его сыну не было так же плохо, как мне».

Мы пригласили Мэтта на нашу презентацию. Он произнес речь. А потом на сцене его познакомили с тем человеком, жизнь которого он спас. Это был поистине потрясающий момент.



Мэтт Маркел

Друг

Когда я выходил на сцену, очень нервничал. А когда обнял Эверетта, которому удалось спасти жизнь с помощью операции, я был так растроган. Я не могу описать, что я чувствовал. Я лишь могу сказать, что в этот момент понял, что в моей жизни есть цель. И еще мне казалось, что мой отец наблюдает за нами.

Я до сих пор не могу поверить, что отца больше нет. Всего лишь за несколько часов до смерти он прыгал с нами на батуте. Мы считали, что он здоров как бык. А ночью меня разбудил какой-то шум, я вышел из своей комнаты и увидел врачей.

Моя мама рассказала мне о Кардиологическом фонде Ларри Кинга. Я не слишком много знаю о том, как живут и что делают знаменитости. Я собрал деньги и послал их с письмом в надежде, что хоть кто-нибудь его прочитает. А потом мне неожиданно позвонил сам Ларри Кинг.

Мы говорили с ним о том, что произошло. Он рассказал мне, что его отец умер от сердечного приступа, когда он был еще моложе меня. И пригласил меня на презентацию своего фонда.

Я сам толком не понял, что сделал, пока не оказался на сцене. Но, когда я сошел с нее, люди стали подходить ко мне и говорить, что я совершил удивительный поступок. И мне захотелось сделать еще больше.



Ларри Кинг-младший

Все находившиеся в зале были просто потрясены. Я и близко не могу описать, что чувствовал в тот момент. Там был мой отец. Он потерял своего отца, когда ему было девять. Тот погиб от сердечного приступа. И вот благодаря основанному им фонду 11-летний мальчик смог спасти жизнь отца другого ребенка. И я присутствовал при этом. Я не был рядом со своим отцом, когда был ребенком. Но зато теперь я получил возможность работать ради таких моментов и видел, что испытывает мой отец.

Но мне хотелось бы знать, о чем он думал, когда видел, как тот отец обнимает спасшего его мальчугана.



Ларри Кинг

Это было нереально. Такого на моей памяти еще не было. Только подумайте, что сделал этот мальчишка!

Я не думал тогда о смерти моего отца. И больше не считаю, что он меня бросил. Я понимаю, что в этом не было его вины. Он не хотел меня покидать. Я стал жить своей жизнью и благодаря этому стал тем, кто я есть. Я не могу этого толком объяснить, могу только сказать, что сам с трудом верю в свою жизнь.



Ларри Кинг-младший

Разве мог я теперь уйти на другую работу, продавать компьютерные программы или кредитные карточки? Мэтт заработал для фонда еще 30 000 долларов, и на эти деньги мы спасли еще десять чьих-то отцов.

В первый год моего президентства мы смогли оплатить 22 операции.

На второй год – около 100.

На следующий год – примерно 150.

В 2008 году на деньги нашего фонда было сделано 300 операций на сердце.

Мы приближаемся к целевому показателю – одна операция в день. И это получится, потому что все больше людей узнают о нас и хотят нам помочь. Сегодня в Лос-Анджелесе 110 людей живы благодаря Ларри Кингу. Но он работает не только с американцами. Происходят действительно невероятные истории.



Ларри Кинг

Одна из наиболее запомнившихся историй – та, что произошла с афганским мальчиком. Его доставили к нам на военном самолете, и операцию сделали в Детской больнице Вашингтона. Я приходил к нему и общался как с самим мальчиком, так и с его отцом. Они не говорили по-английски. Но мне не нужно было понимать язык, на котором они говорили, потому что я читал все на их лицах.



Ларри Кинг-младший

Помню еще молодую женщину. Она была настолько плоха, что не могла преодолеть даже один лестничный пролет. Ее сестра написала нам удивительное письмо с просьбой о помощи. И ей сделали операцию. После этого она нашла работу, вышла замуж и прямо на Рождество родила своего первого ребенка. Теперь она помогает нам спасать других. У парня по имени Крис, который держал маленькую фотомастерскую, не было страховки, но ему была необходима операция. Теперь он каждый год приходит на наши презентации и бесплатно фотографирует. И продолжать в том же духе я могу целый день.

Я хочу сделать для отца что-то такое, чего он не делает для себя сам. У него уже есть имя в журналистике. Но я говорю о другом. Пройдет еще лет тридцать или сорок, и вы не увидите Ларри Кинга в передачах CNN. Может быть, только изредка будут показывать какие-нибудь наиболее интересные кусочки его шоу. Но сейчас он каждый день спасает чью-то жизнь. Так что имя моего отца будут помнить и тогда, когда вырастут наши внуки. Как сказал на последней презентации фонда Энтони Роббинс[177]: «Лучшее, что мы можем, – потратить жизнь на что-нибудь, что продлится дольше, чем она сама».



Ларри Кинг

Говорят, я взял интервью более чем у 40 тысяч людей. Может, и так. Никто не станет отрицать, что я встречался с массой народа. Но никто из них не производил на меня большего впечатления, чем Ларри-младший.



Ларри Кинг-младший

На мне не просто замкнулся круг. Все пошло дальше. Чанс и Кэннон тоже имеют отношение к нашему фонду. Мои дети – Эшер, Макс и Стелла – когда-нибудь тоже продолжат дело. Пока это будет необходимо, наша семья будет заниматься фондом.

Не так давно мои дети продавали в школе кексы, чтобы отдать деньги в фонд. Я видел, как к ним подходили детишки с красными ленточками на руках, теми самыми, что придумал Мэтт три года назад. Я могу лишь сказать, что все восхищает меня и не дает мне забыть, кто я такой.

Мой старший сын написал моему отцу письмо о том, как он гордится тем, что имеет отношение к фонду. Он чувствует естественную связь с дедом. Он никогда не поймет, что я не был близок с отцом, пока был маленьким. Он видит только то, что есть сегодня.

Мы только что отправили команду врачей в Уганду, чтобы они помогали спасать жизни там и учили местных врачей, чтобы те могли помочь еще большему числу людей. Мой сын видел, как я писал благодарственное письмо человеку из Германии, который пожертвовал всего лишь один доллар. Теперь и в Германии есть кто-то, кто связан с моим отцом, со мной и моим сыном.

Глава 24

Соня

Как-то ночью, когда я был молод и только начинал работать в Майами, я пришел домой, чувствуя легкую усталость. Была ночь пятницы, и в прошедший день я вел шоу на радио, на телевидении, а потом еще комментировал собачьи бега. Следующие два дня были выходные. Поэтому будильник я ставить не стал. Я решил, что когда проснусь, тогда и проснусь. Вечером у меня должно было быть свидание. А если мне удастся все-таки встать пораньше, я могу еще провести день на стадионе.

И я лег спать. Когда проснулся, я чувствовал себя прекрасно. Я взглянул на часы. Они показывали десять. Прекрасно! Значит, у меня еще масса времени для того, чтобы позавтракать, побывать на скачках, прийти домой, принять душ и отправиться на свидание.

Я жил в многоквартирном доме и спустился в холл, чтобы забрать свою газету. День был замечательным. Я взял газету и… не поверил своим глазам: там было написано, что сегодня воскресенье.

Я что, с ума сошел? Не мог же я проспать целый день! Я стоял и долго размышлял над этим. Наверное, я все же просыпался и ходил в туалет – но я этого не помнил. А как же девушка, которая ждала меня субботним вечером? Она больше со мной не встречалась.

Я вспомнил 19 ноября прошлого года. В то утро я проснулся и обнаружил, что мне уже 75. Семьдесят пять! Как такое возможно? Еще вчера я был ребенком. Я совершенно не хотел думать о том, что мне 75. Мне было плохо, когда даже исполнилось 50… Я помню, как сел в машину, включил радио и услышал рекламу: «Вам за 50? Вы можете вступить в AARP…»

Я сменил станцию и услышал: «Если вам 50 или больше, вы можете получить 20 %-ную скидку на билет…»

Но семьдесят пять?! В детстве, когда мы встречали кого-нибудь в возрасте около 75, мы думали: «О боже!» В те времена очень многие не доживали до этих лет. И вдруг мне самому 75 лет. «Это невозможно!» – сказал я, стукнув кулаком по столу за завтраком в Nate‘n Al.

«Посмотри на это с другой стороны, – сказали мне. – Допустим, тебе сегодня 75. Но при этом ты еще можешь стучать кулаком по столу».

«Ну да, – отозвался я. – Правда, теперь у меня из-за этого болит рука».

Оглядываясь назад, я кое о чем сожалею. Я точно не должен был жениться восемь раз. Но я не зацикливаюсь на этих мыслях. Думая об этом, я вспоминаю о том, чему был свидетелем во время моего брака с Шэрон. Ее отец был бейсболистом-любителем и очень хорошим спортсменом. Но он пошел служить в Военноморские силы, а потом отец устроил его на почту. Однажды я взял его с собой на матч Orioles. Мы были на поле во время тренировочных бросков, стояли прямо за ограждением и смотрели, как игроки наносят удары. Это была совершенно обычная сцена, которую можно наблюдать год за годом, матч за матчем. Но когда я обернулся к отцу Шэрон, то увидел, что по его щекам текут слезы.

Я спросил: «В чем дело?»

И он ответил: «Мне стоило попытаться».

Я никогда этого не забуду. Может быть, я о чем-то и сожалею. Но одного я никогда не говорил и не скажу: как жаль, что я не рискнул.

Многое из того, что я делаю, объясняется тем, что я до сих пор остался тем же любознательным мальчишкой, который пришел на радиостанцию в Майами в поисках работы. Йоги Берра как-то сказал: «Я не хочу, чтобы во мне умер ребенок». Я на сто процентов с этим согласен. Но нужно быть реалистом. Хотя временами я не чувствую себя на 75, бывает, что я встаю из-за стола в Nate

‘n Al и выдаю очередную замечательную еврейскую идиому: «Oy, abrucht…» Нравятся мне еврейские идиомы. Эти выражения соответствуют заключенному в них смыслу. Ничто не суммирует прожитые 75 лет так, как «Oy, abrucht». Моя мать часто ее повторяла. Теперь я знаю, что это означает. В 2011-м, когда закончится мой контракт с CNN, мне будет 78. В эти годы люди обычно не получают новые контракты на долгий срок.

Многие забывают, что пенсионный возраст наступает в 65. Уолтера Кронкайта[178] CBS отправила на пенсию. Это политика компании. Но, может быть, сегодняшние 78 можно приравнять ко вчерашним 60. У меня до сих пор высокие рейтинги. И если я перестану выходить в эфир, что будет с 99-летней старушкой, которая считает, что жива до сих пор лишь потому, что смотрит каждый вечер мою программу? Я как раз накануне звонил ей, чтобы поздравить с днем рождения.

Я получил замечательное письмо от Питера Дженнингса[179] прямо перед тем, как он скончался от рака. Он писал: «У меня раньше никогда не было времени для того, чтобы смотреть твое шоу. Но теперь, когда я болен, я смотрю его часто. И теперь я могу сказать, что оно замечательно».

Из-за подобных писем очень сложно представлять себе, что когда-нибудь по утрам мне не придется готовиться к очередной программе. Недавно в возрасте за 90 скончался Арти Шоу, один из лучших кларнетистов всех времен. Это был исключительный человек. Когда я брал у него интервью, он сказал, что перестал играть на кларнете где-то после 50.

«Почему?» – спросил я.

Он ответил: «Мне больше нечему было учиться. И нечего больше играть».

Я чувствую себя совершенно иначе. Одна из причин, по которым мне так жаль скоропостижно скончавшегося Тима Рассерта[180], связана с тем, что он так много потерял из-за своей смерти. Он любил политику, дышал ею. И оттого, что он не мог присутствовать при том шуме, что возник при выдвижении Сары Пэйлин, меня гложет печаль. Если он смотрел на это оттуда, сверху, как уверяют меня те, кто в это верит, то, наверное, до смерти хотел оказаться здесь, среди нас. Конечно, он и так уже умер. Но все равно до смерти хотел бы оказаться в гуще событий.

Как сказал мне Кирк Керкорян, одна из самых тяжелых вещей в старости – смотреть, как умирают твои друзья. Я помню, как Синатра говорил незадолго до кончины: «Все, кого я знал, уже умерли». Меня убьет, если Герби, Сид или Эшер уйдут раньше меня. Не хочу испытывать этой боли. Лучше уж мне умереть первым, хотя я ужасно боюсь смерти.

Но я не могу сейчас уйти. Не могу, потому что у меня есть дети. Мои младшие сыновья настолько крепко вошли в мою жизнь, что это даже пугает меня. Я понимаю, что однажды меня не станет. Сомневаюсь, что я дотяну до девяноста. Допустим, я доживу до восьмидесяти пяти. Значит, я по крайней мере увижу, как они закончат школу. Иногда я наблюдаю за тем, как спортсмены говорят о своих отцах. Мне хотелось бы быть свидетелем того, как Чанс и Кэннон будут вспоминать о том, как отец ходил с ними на матчи, когда они были маленькими.

Не так давно я занялся своим наследством. Когда собираешься подписывать завещание, волей-неволей начинаешь задумываться о смерти. Но все, что я мог придумать, – это шутки. Я вспоминал, как пошутил по поводу своего завещания Хенни Янгмен[181]: «Моему брату Генри, который утверждал, что я не упомяну его в своем завещании: “Привет, Генри!”»

Так что я сказал, чтобы в моем завещании написали следующее: «Если когда-нибудь меня подключат к системе жизнеобеспечения, и я буду продолжать дышать, и мне не будет больно, не отключайте систему. Даже если мы из-за этого обанкротимся. Пусть дети продают лимонад на улице. Только не отключайте систему!»

Я поддерживаю Вуди Аллена. Я не то чтобы боюсь смерти. Мне просто не хочется при этом присутствовать.

А если я умру, заморозьте меня! Заморозка – это хороший способ покинуть этот мир, потому что это хороший способ его не покидать.

Мне не нравится идея быть зарытым в землю. И сожженным тоже. Мне все-таки хочется остаться где-то здесь. Заморозьте меня – вдруг когда-нибудь получится меня оживить.

В связи с этим я вспоминаю фильм Вуди Аллена «Соня». В нем человеку сделали операцию по поводу язвы желудка, а он очнулся через двести лет после погружения в контейнер с жидким азотом. Вся прелесть сцены его пробуждения – угол, под которым она снята. Вы не слышите, что говорят ему врачи и медсестры. Все снято из-за оконного стекла. Так что вы просто видите, что ему что-то говорят, а он подпрыгивает на месте и совершенно теряет голову.

Что я скажу, если меня разбудят лет через двести? «Ну что, Cubs хотя бы раз выиграли “Всемирную серию”?» И уверен, что быстро доберусь до своего любимого вопроса: А что я здесь делаю? Это значит, что все будет не слишком отличаться от моей теперешней жизни.

Но на самом деле у меня нет времени, чтобы долго раздумывать о подобных вещах. У меня почти нет времени даже на то, чтобы просмотреть альбом с фотографиями семидесятого дня рождения или взглянуть на фото, где мы с Сэнди Куфакс и группой ребятишек стоим на углу, еще в школьные годы. Я не оглядываюсь назад. Знаете, почему?

У меня звонит мобильник, и он прозвонит еще раз двадцать за час. Венди скажет мне, с кем сегодня я буду беседовать в программе. Пэтти, моя помощница, зачитает список из двадцати пунктов, что я должен сделать.

Ирвин будет ждать меня на ипподроме, чтобы заключить со мной пари.

Ларри-младший попросит меня позвонить нескольким людям, которым мы готовы оплатить операции. Можете в это поверить? Шон и Ларри договорились с Cubs, чтобы мы с мальчиками пели Take Me Out to the Ball Game («Возьми меня с собой на бейсбол») на их матче. Откуда он узнал? Я сто лет не был на Ригли-филдс.

Мне нужно сходить в банк. Чанс и Кэннон только что узнали, что такое сберегательный счет. Чанс дал мне шесть долларов на хранение, а когда Кэннон услышал о чудесах процентных ставок, то дал мне восемьдесят пять центов, чтобы я открыл для него счет.

Нужно сделать еще очень многое до того, как я поеду за сыновьями в школу.

А потом мне надо в студию. Меня ждет эфир. Так что мне пора.

Благодарности

Я хочу выразить благодарность многим, кто помогал мне в моем удивительном путешествии по жизни, так что даже простое их перечисление заняло бы целый том.

Но скажу честно: за всю свою жизнь я ни разу не прочитал страницу с благодарностями ни в одной книге. Так что в общем-то не вижу смысла ее писать.

Но все-таки нескольких людей мне хотелось бы отметить особо. Я должен передать привет Гарви Вайнштейну с благодарностью за его энтузиазм, поддержку и помощь.

Еще – Майклу Винеру из Phoenix Books и агенту Дэвиду Вильяно за их мудрость и за то, что они направили мою книгу по правильному пути.

Еще – издателю Джуди Готтенсен, Кристин Пауэрс и всем остальным из Weinstein Books за замечательную атмосферу в редакции и их профессионализм.

Гербу Коэну, Сиду Янгу и Эшеру Дэну за то, что они на всю жизнь остались друзьями Ларри Зайгера.

А писатель Кэл Фассмен доказал мне, что даже в 75-летнем возрасте можно заводить новых друзей.

И никак не могу не упомянуть всех патриархов, которые проводят со мной время в Nate ‘n Al Deli – им-то не нужно читать эту книгу, чтобы знать историю моей жизни.

Конечно, я должен поблагодарить команду шоу Larry King Live, на которую я всегда могу положиться. Иногда кто-нибудь из них называет меня боссом. Меня от этого передергивает. Мне просто повезло быть ведущим. Но работаем-то мы вместе.

И всех остальных, кого я обязательно поприветствую, если вдруг встречу их на улице. А если этого не произойдет, то тогда, извините, вы все равно не попали бы на эту страницу.