Тим отвернулся от него. Из темного круглого зала, в котором он оказался, выходило множество тоннелей. Все стены оказались испещрены дырками, словно сыр на картинках в детских книгах. Десятки, сотни, даже тысячи дорог – вот только он не намеревался идти ни по одной из них.

Бентон уже научился интерпретировать несказанное. Ясно, что она брала «феррари» в любое время, когда хотела, понимая, что привлекает в нем внимание, и получая от этого удовольствие, потому что для нее главное – быть «оком бури». Даже в свои лучшие дни Генри должна быть центром хаоса и творцом хаоса, звездой ее собственной безумной драмы, и именно поэтому – и только поэтому – полиция и судебные психологи пришли к выводу, что она спланировала и инсценировала покушение на убийство, а реального нападения вовсе и не было. И все же оно было. Ирония в том и заключается, что эта невероятная, странная и опасная драма реальна, и Бентон тревожится из-за Люси. Он всегда беспокоился за нее, но сейчас тревожится по-настоящему.

– Хватит! – прикрикнул парень, и очередное видение пошло трещинами, а затем раскололось, осыпав его острыми осколками. Один из них уколол глаз, другой – сердце.

– С кем вы разговаривали по телефону? – Генри возвращается к прежней теме. – Руди скучает по мне. Надо было его подцепить. Столько времени растрачено впустую.

Что-то это напоминало, но вспомнить Тим не успел. Из темноты, уплотнившейся за плечом, вышел Кай – точно такой, каким представал перед ним в реальности: обаятельный, насмешливый, с небрежными, но при этом отточенными до идеальности движениями, неугасающей иронией в глубине каре-золотистых глаз.

– Давайте начнем с того, что вспомним о границах. – Сидя на диване и делая записи, Бентон терпеливо повторяет то, что повторял накануне и двумя днями раньше.

– Не стоит брать чужое. Это мое, – сказал сталкер и провел рукой у Тима перед лицом. Глаз тотчас перестало колоть; коснулся груди, надавливая, и колоть перестало и в сердце. Кай усмехнулся, отступил, подкинул на ладони два ярких серебристых осколка.

– О\'кей, – отвечает она с площадки. – А звонил Руди. Я знаю. Это он звонил.

– Кто ты?.. – проронил Тим, завороженный их сиянием, и схватился за грудь. Там снова кольнуло, но то была остаточная, фантомная боль. Он едва не обрел нечто большее. Пусть парень теперь точно знал, что не нуждается в нем, но не мог избавиться от досады.

Глава б

– Тот, кто сложил из таких вот осколков слово «Вечность», – усмехнулся Кай и произнес очень серьезно: – Не во мне дело, не в призраках прошлого и не в видениях, подбрасываемых тоннелями. Они – всего лишь лабиринт, извилины в чьем-то мозгу, – в конце он все же не выдержал и рассмеялся. – Единственное имеющее смысл – твои истинные желания. Скажи, куда ты стремишься, а уж реальность подстроится, даже не сомневайся в этом.

В раковине шумит вода, попискивают и перемигиваются приборы. Скарпетта наклоняется, чтобы получше рассмотреть рану, разорвавшую лицо тракториста.

Тим вздохнул, посмотрел прямо ему в глаза и произнес, четко проговаривая каждый слог:

– Я возьму пробу на алкоголь и углекислый газ, – говорит она доктору Джеку Филдингу, стоящему по другую сторону от тела на стальной платформе.

– Домой.

– Что-нибудь заметили? – спрашивает он.

Сталкер кивнул, развернулся на каблуках и медленно пошел во мрак. Тот скрыл его, принял в себя, и Тиму почти не захотелось кинуться следом, догнать и пойти рядом: плечом к плечу или отстав на полкорпуса. Наверное, поскольку этого не желал и сам Кай.

– Запаха алкоголя не чувствую, и цвет лица обычный. Но на всякий случай. Повторяю, Джек, такие случаи всегда чреваты неприятностями.

Перед самым пробуждением, когда парень уже смирился с ним и перестал цепляться за рассыпающиеся образы, вспомнил, где и рядом с кем находится, в его последнем видении появилось бледное, осунувшееся лицо Витаса.

На погибшем все еще те самые буро-зеленые штаны, испачканные красноватой глиной и порванные на бедрах. В ранах видны жир, мышцы и сломанные кости. Колесо проехало посередине туловища, но случилось это не у нее на глазах. Скорее всего после того, как они с Марино свернули за угол. Может быть, через минуту или пять минут. Скарпетта знает только, что видела именно его, мистера Уитби. Она старается не думать о нем как о живом, но он снова и снова возникает из памяти – стоит возле громадного колеса, копается в моторе.

Выглядел мутант страшно, впрочем, как и всегда. Уставился на него своими черными – радужка лишь чуть менее черная, чем зрачок, – глазами навыкате. Кожа словно иссохла еще сильнее – вот-вот порвется на скулах. Вместо щек – впадины. Правда, голову он где-то умудрился помыть: волосы белоснежным облаком окутывали плечи и спину, спускаясь до пояса, где завивались на концах.

– Эй, – обращается Филдинг к парню с выбритой головой, вероятно, солдату из похоронной команды, приписанной к Форт-Ли. – Тебя как зовут?

– Поторопись, пожалуйста, – сказал он, и Тим окончательно проснулся, но глаза не открыл, услышав ведущийся поблизости разговор.

– Бейли, сэр.

– Искренне желал бы разнообразить драку собой, но просто не успел – уж очень быстро все закончилось, – голос Кая звучал насмешливо.

Скарпетта замечает еще несколько человек, молодых мужчин и женщин, в операционных халатах и шапочках, с масками и бахилами на обуви. Скорее всего интерны, присланные из части набираться опыта работы с покойниками. Может быть, их готовят к отправке в Ирак. Армейская форма у них того же цвета, что и штаны мистера Уитби, буро-оливковая.

– Врешь ведь, – устало откликнулся знакомый бас, и Тим пока запретил себе удивляться, хотя меньше всего ожидал услышать его.

– Сделай одолжение похоронному бюро, перевяжи сонную артерию, – грубовато бросает Филдинг. Работая под началом Кей, он был куда как вежливее. Не командовал людьми, не придирался.

– Лукавлю, Олег. Совсем чуть-чуть – только и всего, – признался Кай. – Хотел бы – поучаствовал. Однако ты, кажется, сам справился и теперь находишься здесь.

Солдат смущен и растерян, его мускулистая правая рука, богато украшенная татуировками, повисает в воздухе. В пальцах у него длинная изогнутая медицинская игла с хлопчатобумажной нитью № 7. Он помогает ассистенту из морга зашить У-образный надрез – вскрытие началось еще до совещания, и о том, что сонную артерию нужно перевязать, должен был вспомнить именно работник морга, а не солдат. Скарпетте жаль солдата, и если бы Филдинг работал у нее, она бы сказала ему пару слов насчет того, как следует вести себя в ее морге.

– Да уж, спасибо, что впустил, – проворчал Немчинов. – Скажи мне, Вырин, как ты умудряешься выживать в таком зверинце?

– Есть, сэр, – говорит солдат и невольно морщится. – Как раз собирался это сделать.

– Как видишь, неплохо, – если бы Тим не вслушивался, ловя каждое слово, то нипочем не уловил бы в мягкой, спокойной интонации Кая напряжение. – А к кому это ты обращаешься?

– Неужели? – спрашивает Филдинг, и все в морге слышат, что он говорит бедолаге солдату. – Знаешь, почему мы перевязываем сонную артерию?

– К тебе, сталкер.

– Никак нет, сэр.

– Сталкера зовут иначе, – на этот раз металлические ноты были заметнее. – Ты забываешься. Не манкируй нашим давним знакомством, иначе…

– Потому что так принято. Знак уважения. Ты перевяжешь крупный кровяной сосуд, такой, как, например, сонная артерия, и парням, которые будут бальзамировать тело, не придется с ним возиться. Так принято, Бейли.

– Иначе что? – с добродушным вызовом поинтересовался Немчинов, похоже, сложившаяся ситуация его забавляла, а злить Кая нравилось. – Мы слишком хорошо друг друга знаем, Вырин. К тому же у меня твоя кличка уже давно стоит поперек горла.

– Так точно, сэр.

– Потерпишь… – Тим и не предполагал, что сталкер умеет так шипеть.

– Господи! – раздраженно жалуется Филдинг. – Мне приходится сталкиваться с этим каждый день, потому что он пускает сюда всех и каждого, без разбору. Вы его здесь видите? Черта с два. Последний раз соизволил прийти четыре месяца назад. Ни одного вскрытия сам не провел. Ох! И если еще не заметили, любит заставлять людей ждать. Это у него на первом месте. Вам, наверно, о нем не рассказывали. Позвонили бы мне, так, может, и не приехали бы.

– На одной лестничной клетке я жил с тобой, а не с самозваным Ангелом смерти! – в пику ему громко рявкнул Немчинов.

– Да, нужно было позвонить. – Краем глаза Скарпетта наблюдает за тем, как пять человек пытаются перегрузить с каталки на стол невероятных размеров женщину. Из носа и изо рта у нее течет кровь. – Придется повозиться, – добавляет она, имея в виду жировые складки в области живота, неизбежные у столь тучных людей, и тем самым давая понять Филдингу, что не желает обсуждать доктора Маркуса в его морге и в присутствии его подчиненных.

– Я никогда не присваивал себе чужих полномочий. Однако требую уважения, – сказал Кай, чуть успокоившись, а может, просто загнав поглубже ярость. – Считайся с моими предпочтениями, иначе я перестану приходить на помощь, когда бы ты ни позвал.

– Черт, это тоже на мои плечи, – ворчит Филдинг и слегка меняет тему разговора. – Когда девочку привезли, этот паршивец даже не пришел в морг, хотя всем уже было понятно, что дело дохлое. Извините за каламбур. У него это первый такой случай. Ох, ради Бога, доктор Скарпетта, не смотрите на меня так. – Он никак не может перестать называть ее по фамилии, хотя она и не возражала бы, потому что они работали вместе и она считала его другом. Но Филдинг так и не перешел на «Кей» тогда и не хочет делать этого сейчас. – Нас никто не слышит, а если бы и слышали, то мне наплевать. Какие у вас планы на обед?

Парень распахнул глаза, не зная, надеяться ли на продолжение сна или ужасаться реальности. Кай и Немчинов сидели рядом в одинаковых креслах и мирно беседовали. Вряд ли подобное было возможно наяву… или, наоборот, только это и возможно? Ведь именно Немчинов просил дождаться его, да и вряд ли Кай вел бы себя столь дружелюбно и непринужденно, явись ганзеец вернуть в тюрьму беглеца.

– Надеюсь, пообедаем вместе. – Скарпетта помогает стащить с мистера Уитби грязные рабочие ботинки, развязать замасленные шнурки и вытащить язычки. Окоченение еще только началось, и члены теплы и податливы.

– С пробуждением, – поприветствовал его Кай.

– И как только эти парни попадают под колеса! Вы можете объяснить? Я до сих пор не понимаю. Хорошо. У меня дома в семь. Я живу все там же.

– Разбудили? – спросил Немчинов.

– Я вам скажу, почему это обычно случается, – отвечает Скарпетта, вспоминая, как мистер Уитби стоял возле колеса. – Возникает какая-то техническая проблема – например, с двигателем. Они вылезают, встают возле заднего колеса и начинают проверять стартер, тычут куда-то отверткой и при этом забывают, что сцепление включено. К их несчастью, мотор заводится. В нашем случае колесо проехало по животу. – Она указывает на грязный след от шины на буро-зеленых штанах и черной виниловой куртке с вышитым красной ниткой именем, «Т. Уитби». – Я сама видела его, когда он стоял возле колеса.

– Н-нет, я проснулся сам. – Тим уставился на него, словно на призрака, перевел взгляд на Кая. Тот хмыкнул и подмигнул.

– Да. Там, где был наш старый корпус. Добро пожаловать в город.

– Пойду-ка заварю всем нам чаю, – сказал он, вставая, и быстро сбежал по лестнице на первый этаж.

– Его нашли под колесом?

– Как себя чувствуешь? – спросил Немчинов, стоило сталкеру уйти.

– Нет. Трактор переехал парня и покатил дальше. – Филдинг снимает заляпанные глиной носки с больших белых ног, на которых остались следы от резинок. – Помните тот высокий желтый столб на тротуаре, напротив заднего входа? Трактор наехал на него и остановился, а иначе протаранил бы дверь. Да только теперь какая разница – все равно сносят.

Тим пожал плечом. Он ощущал себя здоровым и полным сил. Сон, пусть и беспокойный, пошел ему на пользу.

– В таком случае он умер не от асфиксии. Обширное разрушение тканей. – Кей осматривает тело. Потеря крови. В брюшной полости ее наверняка собралось немало. Плюс разрыв селезенки, печени, мочевого пузыря, кишок, перелом таза. – В семь часов?

– Долго я спал?

– А ваш приятель?

– Надо уточнить у Кая.

– Не называйте его так. Вы же знаете Марино.

– Приглашение распространяется и на него. Только вот бейсболка ему не к лицу. Глуповато выглядит.

– Часов двенадцать, как я и обещал! – донеслось снизу. Видимо, оставлять их полностью наедине сталкер все же не стал.

– Я его предупреждала.

– Ясно. – Парень вздохнул и незаметно ущипнул себя за руку. Судя по неприятным ощущениям, он все же не спал. – Зачем вы здесь, Олег Николаевич?

– Как по-вашему, что разрезало лицо? Что-то снизу или трактором? – Филдинг дотрагивается до почти сорванного носа, и по колючей щеке мистера Уитби стекает струйка крови.

– За тобой. А есть сомнения? – поинтересовался Немчинов, пересаживаясь на край кровати и смотря сверху вниз. – Так несколько привычнее, не находишь?

– Я не вернусь в тюрьму! – проигнорировав вопрос, воскликнул Тим.

– Может быть, это и не порез. Может быть, кожу сорвало колесом. Вот эта рана, – Скарпетта показывает на глубокую рваную рану, проходящую через обе щеки и нос, – может быть не порезом, а разрывом. Я бы посмотрела под микроскопом, нет ли там ржавчины или масла. К тому же при разрыве в отличие от пореза всегда наблюдается значительное уплотнение тканей. На вашем месте я бы постаралась найти ответы на все вопросы.

Немчинов хмыкнул, невольно подражая Каю, поймал его за подбородок, заставил повернуть голову, рассматривая выдающийся синяк, занимающий практически половину лица Тима.

– Да уж. – Филдинг отрывается от планшета, на котором заполняет бланк. К стальной скобе привязана шариковая ручка.

– Я, разумеется, тот еще оригинал, – заметил он. – Не такой, как наш с тобой общий знакомый, – кивок в сторону лестницы, – но все-таки.

– Семья наверняка захочет получить компенсацию. И шансы у них хорошие. Смерть на рабочем месте, да еще на каком.

Тим промолчал. Немчинов тяжело вздохнул, обратив взгляд к высокому потолку.

– Да уж. Лучше места не найдешь.

– Крайне нелогично нанимать лучшего сталкера в городе, поручать совершить невозможное – вывести с режимного объекта мальчишку, не умеющего ходить по тоннелям и не отличающегося знанием современной Москвы – а потом сажать того обратно. Не находишь?

Латексные перчатки забрызганы кровью. Филдинг снова и снова трогает свернутый набок нос, и из раны течет теплая кровь. Он переворачивает страницу и начинает отмечать повреждения на диаграмме тела. Потом наклоняется и внимательно рассматривает рану через пластиковые стекла защитных очков.

– Если только вы не хотите выслужиться, – ответил Тим.

– Ни масла, ни ржавчины не видно. Но это не значит, что их нет.

– Не просветишь, перед кем? – Немчинов мог бы разозлиться, но, наоборот, повеселел, похоже, искренне забавляясь продолжающимся недоверием и предвкушая окончательную победу. Тим прикусил губу от досады. Он действительно готов был поверить. – Мое единственное желание ты знаешь.

– Правильная мысль. – Скарпетта согласна с ходом его мыслей. – Я бы промокнула тампоном и отдала в лабораторию – пусть все проверят. Нисколько не удивлюсь, если кто-то вдруг заявит, что жертву переехали, или толкнули под колесо, или, перед тем как толкнуть, ударили по лицу лопатой. Не угадаешь.

– А вам должны были доложить, что допрос под химией ничего не дал, – зло ответил парень.

– Да уж. Денежки, денежки.

Немчинов нахмурился. Пристальный взгляд разноцветных глаз цепко впился в лицо, скользнул ниже, словно ощупывая каждый не прикрытый тканью клочок кожи.

– Для начала им стоило бы вообще поставить меня в известность о проводимом дознании, – проворчал он, выпуская подбородок и хватая Тима за запястья, придирчиво разглядывая предплечья, расцвеченные синяками после уколов. – Ты являлся пленником на особых условиях. Тебя и пальцем не смели трогать!

– Не только. Это адвокаты обычно сводят все к деньгам. Но в первую очередь нужно принимать во внимание шок, боль, чувство утраты, желание найти чью-то вину. Родственникам трудно поверить, что смерть произошла из-за глупости и невнимательности, что ее можно было легко предотвратить, что такой опытный тракторист допустил небрежность – встал около колеса, позабыв переключить сцепление или повернуть ключ зажигания. Но, к сожалению, такое случается сплошь и рядом. Люди забывают об осторожности, расслабляются, спешат и не думают о последствиях. Человеческая натура такова, что нам трудно поверить в вину того, кто нам близок и дорог. Мы не хотим допустить, что он сам навлек на себя смерть, умышленно или по неосторожности. Впрочем, вы мои лекции слышали не раз.

– Видимо, ваша помощница придерживалась иного мнения.

Когда Филдинг только начинал, он был одним из помощников Кей. Она учила его премудростям судебной патологии. Учила выполнять свою работу, проводить экспертизу и делать вскрытие не только компетентно, но и скрупулезно. Сейчас ей грустно вспоминать, с каким жаром Филдинг брался за дело, с каким желанием воспринимал ее советы и рекомендации, как во все вникал, ездил с ней при каждой возможности в суд, слушал ее показания, сидел в ее кабинете и работал над своими отчетами. Теперь он другой, усталый и измученный, у него проблемы с кожей, а Кей уволена, и они оба здесь.

– С ней разберутся, – рыкнул Немчинов, прищуриваясь, поворачивая запястье так и эдак, словно рассчитывал разглядеть происходящее под кожей. – Не терплю тех, кто бьет в спину.

– Нужно было позвонить, – снова говорит Скарпетта, расстегивая дешевый кожаный ремень и молнию на буро-зеленых штанах мистера Уитби. – Поработаем с Джилли Полссон и все выясним.

– А я предупреждал, – заметил Тим. Как известно, лучше нападать, чем оправдываться. Он испытывал неловкость из-за столь бдительного осмотра, но все же не решался высвободить руку.

– Да уж, – говорит Филдинг.

– Я тоже предупреждал тебя насчет этой стервы, – отозвался Немчинов, надавливая на особенно живописную гематому, заставляя морщиться и шипеть. – Выглядишь ты, конечно…

А ведь раньше он не говорил «да уж» так часто.

– Последствий не будет, не тревожься за парня. – Кай поднялся по лестнице совершенно бесшумно, неся одной рукой поднос из толстого серебристого металла с замысловатой чеканкой по краям в виде перьев. На нем стоял большой пузатый чайник синего цвета с черными птицами и три белоснежные чашки без какого-либо рисунка. Подцепив притаившуюся в углу трехногую табуретку носком ботинка, Кай подхватил ее так, словно она ничего не весила, поставил у кровати и водрузил на нее поднос. – Прошу присоединяться, – сказал он, первым взял чашку и, опустившись в глубокое черное кресло, принял вид снисходительного радушного господина, принимающего в гостях забавляющих его приятелей.

– Уверен? – Немчинов беспечным тоном не проникся, нахмурившись еще сильнее.

– Снадобье Мары, – пояснил сталкер непонятно для Тима, но Немчинов немедленно кивнул и вздохнул с облегчением. – Ты же помнишь, в каком состоянии я был тогда? В сравнении с этим парня практически не трогали.

– Я-то помню, – снова вздохнул Немчинов. – Плохо, что он по-прежнему ничего не помнит.

Глава 7

Тим глянул на сталкера, обеспокоенный тем, не ляпнул ли чего лишнего, находясь в царстве Морфея. Тот снова подмигнул ему и усмехнулся:

На ногах у Генри Уолден замшевые, с шерстяной подкладкой, тапочки, и к коричневому кожаному креслу, что стоит напротив дивана, она проплывает почти неслышно, как черное привидение.

– Некоторые соображения на этот счет у меня имеются, однако прежде чем я озвучу их… Олег, ты ведь понимаешь, что, если вернешься, получишь пулю в лоб?

– Я приняла душ, – сообщает Генри, опускаясь в кресло и подбирая под себя изящные ножки.

– Мне и тебе повторить, Кай? – огрызнулся Немчинов.

Бентон успевает заметить не случайно мелькнувшую белизну свежей плоти и бледные тени, теряющиеся в потайных уголках между бедрами, но реагирует совсем не так, как отреагировали бы большинство мужчин на его месте.

– Если бы дело касалось только меня, то не обязательно, – отозвался тот и, удобнее устроившись в кресле и положив ногу на ногу, отпил из чашки. – Однако я хочу, чтобы все то же самое ты объяснил моему гостю.

– А какое вам до этого дело? – спрашивает она, повторяя тот же вопрос, что задает каждое утро с первого дня пребывания здесь.

Немчинов взял свою кружку, вдохнул поднимающийся над ней пар и, держа, словно собрался произносить тост, сказал:

– Вы ведь лучше чувствуете себя после душа, не так ли, Генри? – Она кивает, глядя на него неотрывно, как кобра. – Мелочи важны. Есть, спать, умываться, делать зарядку. Это помогает вернуть контроль.

– Единственное, чего я хочу, – покинуть этот город и забыть, как страшный сон, все, с ним связанное. Если Тимур не изменил своему решению вернуться, наши планы полностью совпадут, – сделал несколько глотков, повернулся к Тиму и сказал, как тому показалось, искренне: – Ты по-прежнему нужен мне для того, чтобы не пристрелили на подходе. Хочу в ваш поселок, согласен на любую работу, хоть с грибницами возиться или со свиньями.

– Я слышала, как вы с кем-то разговаривали.

– Какой слог, – зевнув в кулак, заметил Кай.

– С этим у нас проблема. – Бентон смотрит на нее поверх очков, положив на колени блокнот, записей в котором добавилось за счет таких слов, как «черный «феррари»», «без разрешения», «скорее всего следили от тренировочного лагеря» и «цель контакта, черный \"феррари\"». – Частные разговоры – это частное дело каждого, так что давайте вернемся к нашему первоначальному соглашению. Вы его помните?

– Мы не держим свиней и не выращиваем грибы, – ответил парень, думая о том, что Колодезов обязательно возьмет Немчинова в оборот, причем на командную должность, а тот… не может не справиться. – У нас теплицы и куриная ферма.

Девушка снимает тапочки и бросает их на пол. Голые ступни на подушке, и когда она наклоняется, чтобы посмотреть на них, полы красного халата слегка расходятся.

– Но несмотря на вышесказанное, – проигнорировав замечания обоих, продолжил тот, – ты мне нравишься, Тимур. Я обещаю сделать все от меня зависящее, чтобы ты больше ни на секунду не усомнился во мне и благополучно вернулся домой. – И Немчинов замолчал, то ли ожидая одобрения, то ли считая, будто произнес достаточно.

– Нет. – Голос едва слышен. Она качает головой.

Пауза держалась долго, наверное, полминуты. Через толстые оцинкованные или как-то еще защищенные от радиации стены не просачивались звуки снаружи, и Тиму казалось, будто находятся они не в Москве, а где-то очень далеко, может, и вовсе в пустоте. Вот так спустятся, откроют дверь и окажутся в космическом вакууме.

– Вы его помните, Генри. Знаю, что помните. – Бентон повторяет ее имя так часто, чтобы напомнить ей, кто она такая, персонализировать то, что было деперсонализировано и, в некоторых отношениях, уничтожено. – Мы договаривались об уважении, помните?

– Тебе бы, мой друг, сценарии к сериалам писать, – вздохнул Кай, нарушая тишину. – Крутили такие до катаклизма… про вампиров, охотников на нечисть… ну, ты-то должен помнить. Или предпочитал другие: про бандитов или всяческие мелодрамы?

Она наклоняется сильнее, трогает палец – ногти у нее не накрашены – и делает вид, что все остальное ее не интересует, одновременно предлагая Бентону любоваться обнаженной частью тела.

– Ты это к чему, сталкер?

– Помимо прочего, уважение предполагает соблюдение приличий и невмешательство в частные дела другого человека. Мы уже много говорили о границах. Нарушение приличий есть нарушение границ.

– Похвалил. Прочувствованный монолог вышел. Домохозяйки бы оценили, – язвительным тоном сообщил Кай.

Одна ее рука ползет вверх и запахивает разошедшиеся на груди полы.

– Высокая оценка самого Ангела смерти дорогого стоит, – не менее ядовито отозвался Немчинов.

– Я только что проснулась, – говорит она, словно это объясняет ее эксгибиционизм.

– Ликвидатора, – поспешил поправить, а то и предупредить Кай. – Всего лишь скромного ликвидатора, надеющегося наконец от тебя избавиться, Олег. Тим, ты ведь возьмешь его с собой? А то наш великолепный ганзеец когда-нибудь загнется от уныния и отвращения к человечеству, пренебрежения к метрополитену и черной неблагодарности ко мне лично, сделавшему для него немало. Со своей стороны готов гарантировать, что он не вернется и никому не расскажет, где вы обретаетесь.

– Спасибо, Генри. – Ему важно убедить девушку, что он не испытывает к ней сексуального влечения, даже в фантазиях. – Но вы встали уже давно. Вы встали, пришли сюда, мы поговорили, а потом вы приняли душ.

– Возьму, – сказал Тим, сдаваясь. В конце концов, Каю он верил, а от Немчинова, по сути, ничего плохого не видел. Ухватив оставшуюся кружку, спешно сделал несколько глотков. Вкус был необычным и очень приятным, хотя с поселковым, конечно, не сравнить – не хватало аромата трав и кореньев. – А ты, Кай? Останешься здесь?

– Меня зовут не Генри.

Тот удивленно приподнял брови, словно интересуясь, имеет ли Тим в виду именно его или здесь обнаружился его двойник.

– Как мне вас называть?

– Никак.

– Разумеется, – заявил он с самоуверенностью и бахвальством в голосе. – Мне очень нравится в Москве, и всегда найдется занятие.

– У вас два имени. Одно – то, что дали при рождении, и другое – то, которым вы пользовались в актерской карьере и пользуетесь сейчас.

– Вот уж в чем не сомневаюсь, – проговорил Немчинов, искренне расстроившись. – Пройдет год или два, и тебе тоже все осточертеет, – предрек он.

– Ну, тогда я Генри. – Она снова принимается рассматривать пальцы на ногах.

Кай усмехнулся:

– Значит, я буду называть вас Генри.

– Пока не наскучило.

– Ладно, – не стал спорить ганзеец. – Разочаруешься, плюнешь на все и найдешь, если захочешь.

Она рассеянно кивает.

– Уж в этом можешь не сомневаться, – самодовольно ответил Кай.

– А как вы называете ее?

– Боюсь, в мое отсутствие со службой безопасности Ганзы у тебя могут быть проблемы. Да и в моем исчезновении многие станут винить тебя.

Бентон понимает, кого она имеет в виду, но не отвечает.

– Благодарю за предупреждение, – коснувшись груди и кивнув, сказал сталкер и тотчас поинтересовался: – То есть ты по старой дружбе умудрился меня подставить?

– Вы спите с ней. Люси мне все рассказала. – Генри делает упор на слове «все».

– Нет. Но кто-нибудь обязательно сложит два и два; другой припомнит, в чьем обществе я появлялся в последний раз; третий…

Бентон гасит вспышку злости. Люси никогда бы не рассказала Генри о его отношениях с Кей. Нет, не рассказала бы, говорит он себе. Генри снова испытывает его. Проверяет прочность границ. Рвется через них.

– Учту, – прервал объяснения Кай, махнув рукой. – Не важно, обо мне и так ходит порядочно слухов. Уж твою безвременную гибель моя совесть точно выдержит.

– Как получилось, что ее с вами нет? – спрашивает Генри. – У вас ведь отпуск, так? А ее здесь нет. Многие через какое-то время перестают заниматься сексом. Вот почему я не хочу быть с кем-то долго. Никакого секса. Обычно через шесть месяцев интерес пропадает. Ее здесь нет, потому что я тут. – Генри поднимает голову и смотрит на него.

– От неудовольствия Полиса тебя прикроют все равно, – сухо продолжил Немчинов.

– Верно. Ее здесь нет из-за вас, Генри.

– Благодарю, но лучше не нужно. С Полисом я и сам справлюсь.

– Должно быть, сильно разозлилась, когда вы сказали ей не приезжать.

– А то все же поехали с нами, – предложил ганзеец снова.

– Она понимает, – отвечает Бентон, но его словам недостает искренности.

– Поедем, – подал голос и Тим.

Скарпетта поняла и не поняла. «Тебе нельзя приезжать сейчас в Аспен, – сказал он ей после панического звонка Люси. – Появилось одно дело, и мне придется им заняться».

Кай долго смотрел на них обоих, затем покачал головой.

«Так, значит, в Аспене тебя не будет?»

– Останешься один, – предрек Немчинов. – Совсем один!

«Я не могу говорить о деле», – ответил он. Наверное, Скарпетта и сейчас думает, что он где угодно, только не в Аспене.

– Сам себе господин и покорный слуга, – отозвался Кай и неожиданно улыбнулся очень тепло и весело, словно с этой фразой было связано нечто очень хорошее. – Вряд ли я захочу кардинально меняться.

«Это несправедливо, Бентон, – сказала она. – Я специально выделила две недели. У меня тоже дела».

* * *

«Пожалуйста, потерпи. Я объясню все потом, обещаю».

В убежище было спокойно и немного скучно. Тот самый отдых, которого так не хватало Тиму все это время. Он много спал, ел, слушал подтрунивания Кая над Немчиновым, платящим сталкеру той же монетой, и внутри отпускала, переставала ворочаться безнадежность. Казалось, вот-вот, еще чуть-чуть – и он выберется из Москвы.

«Как нарочно, именно сейчас. Мы так рассчитывали на этот отдых».

«Только бы ничего не случилось», – билось в голове весь первый день, а потом мысленная паника стала глуше. Через неделю пропала вообще, и парня с неудержимой силой потянуло на улицу любопытство.

Да, рассчитывали. И вот теперь вместо того, чтобы быть здесь с ней, он здесь с Генри.

– И что же это выходит? – язвительный тон Кая вывел его из состояния задумчивости с очередной книгой на коленях. Сталкер в сопровождении Немчинова появился в комнате, служащей хозяину библиотекой и личным кабинетом. Тим влюбился в нее, как только увидел. Светлая, несмотря на отсутствие окон. С высоким белым потолком и стенами, выкрашенными бледно-лавандовой краской, стеллажами из черного пластика, едва выдерживающими тяжесть стоящих на полках книг. Посредине высился массивный стол из темного в красноту дерева с несколькими ящиками – почти побратим того, который служил Немчинову, только с более изящными гнутыми ножками, растительным рисунком, вьющимся по краю столешницы, и стальными уголками. – Главный герой, конечно, феерическая мразь, но давайте его пожалеем, ведь у него было тяжелое детство, а еще ему в далеком двухтысячном году в трамвае ногу отдавили.

– Расскажите, что вам снилось прошлой ночью. Помните?

Генри осторожно ощупывает большой палец на ноге. Хмурится, словно ей больно. Бентон встает, мимоходом подбирает со стола «глок» и идет через гостиную в кухню. Кладет пистолет на верхнюю полку, достает две чашки и разливает кофе. Вкусы у обоих сходятся – они пьют черный.

– Это, разумеется, слишком, – возразил Немчинов, водружая на стол уважительных размеров карту. – Я лишь говорю, что и люди подобного склада могут быть полезными.

– Может быть, немного крепковат. Могу сделать еще. – Бентон ставит чашку на край стола и возвращается на диван. – Позапрошлой ночью вам снился он. Вообще-то вы называли его Зверем. – Его проницательные глаза встречаются с ее несчастными. – Прошлой ночью вы тоже видели Зверя?

– Отстреливать! – ставя точку в споре, рявкнул Кай. – Чисто во имя человеколюбия и социальной гигиены. Так. Вот это Москва. Тим, подойди. И обязательно показать и доходчиво объяснить другим, почему не стоит такое «жалеть» и «понимать». Тоже мне, борьба за электорат. Вы еще выборы в Ганзе проведите! От зажратости уже на стены лезете, – продолжил возмущаться он. – А ты чего довольный такой?

Девушка не отвечает. Настроение ее резко изменилось по сравнению с утром. В душе что-то случилось, но к этому он перейдет позже.

Тим попытался, но не сумел согнать с лица улыбку. Смотреть на препирательства ганзейца и сталкера было величайшим удовольствием. Оба использовали такие языковые конструкции, над которыми хотелось хохотать, пусть обсуждаемые темы были далеко не смешными.

– Нам вовсе не обязательно говорить о Звере. Если не хотите, не будем. Но чем больше вы мне о нем расскажете, тем скорее я его найду. Вы ведь хотите, чтобы я его нашел?

– Да я так… – отмахнулся Тим и посмотрел на карту. – Ничего себе… какая Москва большая.

– С кем вы разговаривали? – спрашивает Генри тем же глуховатым детским голосом. Но она не ребенок. Невинной ее никак не назовешь. – Вы говорили обо мне. – Узелок пояса слабеет, и полы халата снова расходятся, обнажая еще больше плоти.

– Совсем от рук отбились, – проворчал Кай. – Оба. Ты, Олег, совершенно не заботишься о подрастающем поколении, – покачал он головой. – Совсем парня не обучал, хотя и время, и возможности у тебя имелись.

– Я здесь при чем? – не понял Тим.

– Я не разговаривал о вас. Никто не знает, что вы здесь. Никто, кроме Люси и Руди. Надеюсь, вы мне верите. – Он делает паузу, смотрит на нее. – Вы ведь доверяете Люси?

– При том. Ты карту Московской области в первый раз в жизни видишь?

При упоминании Люси глаза ее делаются злыми.

Тим прикусил губу; щеки обдало жаром. У Колодезова имелся целый атлас автомобильных дорог России, но парень никогда не интересовался им, считая абсолютно бесполезным. Наверное, не рассчитывал когда-нибудь выбраться из поселка, не желал бередить воображение лишний раз и, разумеется, не знал, как жизнь обернется и куда его занесет.

– Думаю, вы нам доверяете, Генри, – спокойно говорит Бентон. – И я бы хотел, чтобы вы прикрылись.

– Наверстаю, – пообещал Немчинов. Голос прозвучал зловеще.

Она поправляет халат, засовывает полу между ног и затягивает поясок. Бентон хорошо знает, какая она без одежды, но не пытается представить ее такой. Он видел фотографии, и у него нет желания рассматривать их еще раз без крайней на то необходимости с другими профессионалами и с ней самой, когда и если она будет к этому готова. Пока что Генри вольно или невольно избегает говорить о случившемся, скрывает или подавляет факты и ведет себя так, что другой, более слабый и менее выдержанный, кому нет до нее никакого дела и кто не понимает игры, уже поддался бы на ее провокации или вышел из себя. Ее непрекращающиеся попытки соблазнить Бентона есть не только перенесение, но и очевидная манифестация острых, хронических аутоэротических потребностей и желания контролировать и доминировать, унижать и уничтожать всех, кто рискнет приблизиться к ней, позаботиться и проявить участие. Все ее поступки и реакции – отражение ненависти к себе и гнева.

– А маршрут опять составлять мне? – вздохнул Кай. – Ладно, вот мы, а здесь твое Одинцово.

– Почему Люси отослала меня?

Тим громко ахнул. Немчинов нахмурился, переводя взгляд с него на Кая и обратно.

– Вспомнил?! – наконец, спросил он.

– Может быть, вы мне скажете? Почему бы вам самой не объяснить, почему вы здесь?

– Но, Кай, ты говорил, что я не разговаривал во сне!

– Потому что… – Она вытирает глаза рукавом халата. – Из-за Зверя…

– Я догадался, когда ты рассказал свой сон, – самодовольно усмехнулся сталкер и положил руку поверх длинного манжета, надежно скрывающего татуировку. – Я не знаю, какая блажь пришла в головы градоначальникам. Почему отметить двухтысячелетие Рождества они решили не возведением какой-нибудь часовни, а памятным знаком, но стела с возносящимся ангелом стала своего рода достопримечательностью именно Одинцова.

Бентон смотрит на нее с дивана, отделенный безопасным расстоянием. С того места, где сидит Генри, она не может ни заглянуть в его записи, ни выхватить блокнот. Он не подталкивает ее к разговору. Важно быть терпеливым, невероятно терпеливым, как охотник в лесу, который часами остается неподвижным и едва дышит.

– Вот ведь… есть все же прок от твоей любви к запоминанию всякой хрени! – воскликнул Немчинов и всплеснул руками.

– Он вошел в дом. Не помню…

– Погоди, Олег, потом. Тим, смотри сюда. Эта дорога. Она кажется тебе знакомой?

Бентон молчит.

– Его впустила Люси.

Он не подталкивает ее, но и не собирается пропускать неточности или явную ложь.

Глава 18

– Нет. Люси его не впускала, – поправляет Бентон. – Его никто не впускал. Он вошел сам, потому что задняя дверь была открыта, а сигнализация отключена. Мы уже говорили об этом. Помните, почему дверь была открыта, а сигнализация отключена?

Кай смотрел на темное небо, как и два дня назад, завешенное вуалью серых туч. Весна не спешила в Москву, здесь ее могли ждать лишь твари. Промозглый порывистый ветер налетал со спины и боков, пробовал на прочность костюмы радиационной защиты, свистел в перекрытиях недостроенного многоэтажного дома по соседству.

Она замирает, не отрывая глаз от пальцев на ноге.

– Это безумие, – восхищенно рассматривая тяжелый мощный джип с бронированным кузовом, проронил Тим. Что-то в нем имелось от того автомобиля, который привиделся ему во сне. Однако тот был открытым: вместо крыши – удлиненные гнутые стойки, пересекающиеся над головой. На них установлены прожекторы. Открытый кузов, в который удобно запрыгивать на ходу. Этот же – полностью закрытый. При желании в нем удалось бы отсидеться, как в танке.

– Мы говорили почему.

– Идея, которая не таит в себе опасности, недостойна того, чтобы вообще называться идеей, – улыбнулся Кай. И автомобиль, и замысел добираться до места таким способом ему нравились. – Если тебя беспокоят «птички», то подобный вес не поднять даже самому крупному дракону. А вашим волкодлакам нипочем не поцарапать даже лобовое стекло. Завязнуть тоже не бойтесь.

– У меня был грипп, – отвечает Генри, переводя взгляд на другой палец. – Я болела, а ее не было дома. Меня знобило, и я вышла погреться на солнце, а запереть дверь и включить сигнализацию забыла. Забыла из-за температуры. Люси винит меня.

Он отпивает уже остывший кофе. В горах штата Колорадо кофе остывает быстро.

– Да. Это нам не грозит, – постучав мыском ботинка по рифленому шипастому колесу, согласился Немчинов, вернулся к ящикам с оружием и консервами, взвалил один на плечи и потащил к багажнику.

– Люси сказала, что вы виноваты?

Тим дернулся было помочь, но Кай остановил его, придержав за локоть:

– Она так думает. – Генри смотрит мимо него, в окно над его головой. – Думает, что я во всем виновата.

– Набегаешься еще под его командованием, лови момент и наслаждайся бездельем.

– Мне она ни разу не сказала, что считает вас виноватой. Вы рассказывали о снах, что видели прошлой ночью. – Бентон возвращает ее к прежней теме.

Сказано было с легкой издевкой. Сталкер не упускал случая поразвлечься, подтрунивая над старым приятелем каждый раз, когда подворачивалась возможность. То ли таким образом выплескивал беспокойство за его дальнейшую судьбу, то ли просто отыгрывался. Немчинов в ответ почти не огрызался. Что же касалось Тима, то его берегли оба, даже от такой ерунды, как перетаскивание оружия и припасов в багажник.

Генри морщится и трет большой палец на ноге.

– Тебе не жалко отдавать такую игрушку? – вернувшись за очередным ящиком, поинтересовался Немчинов.

– Болит?

– Чего не сделаешь ради старого друга? – вопросом на вопрос ответил Кай.

Она кивает.

– Особенно когда желаешь от него избавиться.

– Сочувствую. Может быть, есть какие-то средства?

Сталкер рассмеялся.

Она качает головой:

– А что? Таких бронемашин у Ганзы нет?

– Ничего не помогает.

– Таких вообще ни у кого нет, – откликнулся Немчинов. – С виду ничем не примечательный «Ниссан Патрол», только под мягкой с виду обивкой – металл. Для кого его делали, интересно? Для главы мафии?

Генри не имеет в виду палец на ноге, но проводит связь между тем, что он сломан, и ее нынешним положением здесь, на его попечении и под его охраной, за тысячу с лишним миль от Помпано-Бич, Флорида, где она едва не погибла.

– Откуда же мне знать? – Кай фыркнул и немедленно оглянулся, что-то услышав за спиной. Тим тотчас потянулся к оружию, но в просвете меж домами гулял лишь ветер.

– Не дергайся. Все спокойно.

– Я шла по тропинке. По одну сторону были скалы, по другую отвесный обрыв. В скалах было много всяких трещин, расщелин, и я, сама не знаю почему, втиснулась в одну такую расщелину. Втиснулась и застряла. – У нее перехватывает дыхание. Она отбрасывает прядь упавших на глаза светлых волос, и рука ее дрожит. – Я застряла между камнями… не могла шевельнуться… не могла даже дышать. И выбраться из той трещины тоже не могла. Помочь было некому. Я вспомнила этот сон в душе. Вода била в лицо, и когда я задержала дыхание, то сразу вспомнила сон.

– Угу, – согласился парень, продолжая озираться. Ему было неудобно и странно стоять на пустынной, широкой улице Москвы, практически на виду у любого, кто удосужится посмотреть в нужную сторону.

– Кто-нибудь пытался вас вытащить? – Бентон никак не реагирует на ее ужас, не высказывает своего мнения насчет того, считает ли ее рассказ выдумкой или верит, что так все и было. Он и сам ничего пока не знает. Имея дело с Генри, сомневаться приходится почти во всем.

Он уже не раз убеждался, что столица заселена очень плотно и в ней постоянно кто-нибудь кого-нибудь жрет. Исходя из этого, на них обязательно нападут, и непременно в самый неудачный момент. Сталкер стоял рядом и выглядел совершенно спокойным, даже расслабленным, но не вызывало сомнений: он тоже отслеживает обстановку.

Она замирает, хватая мелкими глотками воздух.

– Тихо… – протянул Кай с затаенной улыбкой в интонации. Тим очень жалел, что не мог видеть его лица, скрытого за маской противогаза.

– Вы сказали, что помочь было некому, – продолжает Бентон спокойным, бесстрастным голосом равнодушного консультанта, в роли которого выступает перед ней. – Там был кто-то еще? Какие-то другие люди?

– Да, – согласился он. – А почему?

– Не знаю.

– Пересменка, – бросил тот непонятное слово и тотчас пояснил: – Ночные твари скрываются по норам, а дневные еще не вылезли. Самые спокойные часы для побега из столицы. День, конечно, не лучшее время, чтобы перемещаться по городу, но, думаю, вы сумеете миновать МКАД раньше восхода солнца, а там уже не все так сурово с фауной. Небо, опять же, сумрачное. Прорветесь.

Он ждет. Если дыхание не восстановится, придется что-то сделать, но пока он ждет. Терпеливо, как охотник.

– Да уж, успеем, – вернувшись за очередным ящиком, сказал Немчинов. – Пробок ведь нет.

«Зато есть кое-что похуже», – так и повисло в воздухе, но Кай не стал озвучивать. Вместо этого он посоветовал:

– Не помню. Не знаю почему, но в какой-то момент я подумала, что кто-то… я подумала это во сне… что, может быть, кто-то прорубится ко мне. Разобьет камень топором. А потом я подумала, что нет… скала слишком твердая. Что никто уже не поможет. Что я умру. И когда терпеть стало невозможно, когда я поняла, что это все, сон оборвался. – Она останавливается так же резко, как и ее сон. Глубоко вдыхает. Выдыхает. Расслабляется. Она смотрит на Бентона. – Ужасно. Это было ужасно.

– Если не выйдет прорваться до восхода, немедленно возвращайтесь. Я придумаю что-нибудь другое.

– Да. Должно быть, ужасно. Трудно придумать что-то более страшное, чем невозможность дышать.

– Ладно тебе. Зачем меня как водителя хоронишь раньше времени? – обиделся Немчинов.

Она прижимает к груди ладонь.

– Наверное, потому, Олег, что я лучший стритрейсер, чем ты.

– Я как будто окаменела. Не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть, понимаете? И не могла ничего сделать, просто не было сил.

– Сдвинуть скалу никому не под силу.

– Спорное утверждение, мне тогда попросту не повезло – пробил шину, – немедленно нашелся с ответом Немчинов и с легкостью водрузил на плечи ящик с консервами, прихватив свободной рукой упаковку воды в пластиковых бутылках.

– Мне не хватало воздуха.

– Хорошо.

– А кто такие стритрейсеры? – спросил Тим.

Возможно, нападавший пытался задушить ее. Бентон мысленно перебирает фотографии, рассматривает ее раны, а заодно пытается разобраться в том, что она рассказала. Он видит стекающую струйку крови, стекающую из носа, пересекающую щеку и заканчивающую путь на простыне, на которой Генри лежит лицом вниз.

– Те еще ночные твари, – усмехнулся Кай. – Некоторые люди по молодости лет страдают идиотизмом. Им хочется приключений, скорости, адреналина. Сейчас удовлетворить потребность проще: взял автомат и пошел в тоннель или в город, а вот раньше приходилось выкручиваться и проявлять смекалку. Кто-то по небоскребам лазил, словно по отвесным скалам, другие занимались паркуром, прыгая по незавершенным стройкам и заброшенным заводам, иные спускались в канализацию, где бродили часами, рассчитывая то ли отыскать библиотеку Ивана Грозного, то ли повстречать крокодила-мутанта, сбежавшего когда-то из Московского зоопарка и прижившегося в водостоках. Ну а я и несколько товарищей с напрочь отбитым инстинктом самосохранения, зато с критическим уровнем преступной безалаберности в крови гоняли по улицам ночной столицы.

Она голая, ничем не прикрыта, руки вытянуты над головой ладонями вниз, ноги согнуты, одна больше, чем другая.