– А я что тебе говорил? – усмехался отец. – Теперь заживем!

Спустя два года дали и участок. Тоже далеко, почти за сто верст, за Рузой. Шесть соток болота. Ничего, осушили, завезли землю, за лето поставили дом. Не дом – домишко: две комнатки и терраска, она же кухонька. И снова счастью не было предела – свое!

Мама землю обожала и возилась в огороде с утра до вечера.

И скоро на столе появились свои огурцы, редиска, лук и чеснок. И даже своя картошка. Вдоль забора росли кусты крыжовника и смородины, за домиком быстро вымахали три яблони и слива.

Отец занимался только цветами. На клумбах цвели георгины и астры, у калитки красовалась высоченная разноцветная мальва, под деревьями, кругом, цвели ландыши, а на солнечной стороне домика, оплетая всю стены и залезая на окна, бурно и нагло разросся девичий виноград. К осени он расцвечивал домик оранжевым, красным, желтым, багряным. Внутри все было просто: дешевая мебель, ситцевые шторки, грубоватые чашки в красный горох, букет ромашек в синем кувшине. В окна радостно билось веселое солнце, и снова было беспредельное, безразмерное и, казалось, нескончаемое счастье. Мама в ситцевом сарафане, папа в старых трениках, а она, Юлька, в шортах и майке – юная и шустрая, лишь бы сбежать за калитку.

Все кончилось через два года, когда папы не стало. В секунду не стало – инфаркт. Упал он возле сарая. Юля болталась на улице, мама варила обед.

– Ведь никакого предчувствия, дочка, – горько плакала Елена Васильевна. – Если бы я оторвалась от своего дурацкого супа, может, и спасла бы его!

– Не спасла бы, – угрюмо буркала Юля. – Мам, не спасла бы! Врачи же сказали – умер в одну минуту. Не мучайся, мам!

Дачу хотели продать – как теперь там жить? Забили окна и дверь, навесили ставни и, не обернувшись, уехали. По дороге на станцию Юля плакала. С продажей не складывалось – то долго болел жуликоватый маклер, то решались другие, более насущные проблемы. Ну и ладно, стоит и хлеба не просит. Мама напоминала, Юля обещала найти другого маклера, а сама все тянула – как она расстанется с любимой дачей и детством? На дачу не ездили три года. Нет, не совсем так – Юля там появлялась потихоньку от мамы, проверить, что да как, стоит ли любимый зеленый домик с белыми ставнями. Ездили с Лелькой вдвоем, одной было страшно.

Все там пришло в запустение – разрослись яблони и кусты, зарос огород и поляна. Цветы мельчали и вырождались, а те, что покрепче, нагло выпирали из клумб. Дожди размыли дорожки, в доме было холодно, неуютно и пахло мышами. Газеты, которыми закрыли полы и мебель, пожелтели и заплесневели.

Девочки сидели на скамейке перед домом и ели пирожки, купленные на станции. Молчали. Первой нарушила молчание Лелька.

– А Елена Васильевна права – продавайте! Зачем вам все это? – Она кивнула на дом. – Это же сплошные воспоминания, сплошная печаль. Да и сам дом, если честно… сарай.

– Папа строил, – упрямо ответила Юля. – Знаешь, сколько сюда вложено сил? Это память о нем, понимаешь? И никакой он не сарай! Это ты привыкла к хоромам! – обиженно добавила она. – А нам и так отлично. – И, подумав, повторила: – Нет, Лель, не могу. Вот приведу все в порядок и привезу маму – в жилое, не в мертвое. Ну поплачет она несколько дней и успокоится. Зато все лето будет на даче. Начнет ковыряться в своем огороде. Она деревенская, для нее это жизнь! И потихоньку оттает!

– А это правильно, Юлька! – радостно подхватила Лелька. – Мама здесь, а мы в Москве. Компашки и прочее. Класс, а? И все лето свобода! А свобода, Юль, это самое главное.

Так все и случилось. Постепенно Юля привела дом в порядок. Он проветрился, посвежел и стал похож на прежний, родной и любимый. Наняла алкашей, торчавших у магазина, и они за бутылку быстро и бодро выкосили сорняки и траву. Как сумела, разобралась с цветами и подмела дорожки. Теперь оставалось самое главное – уговорить маму.

Мама плакала и отказывалась:

– Нет, Юлька, нет. Извини. Ехать туда, где умер папа… Нет, дочка.

Потом плакала Юля – она так старалась! Пообижавшись друг на друга, бурно помирились, и, уступив, мама смилостивилась.

В электричке она плакала и нервно поправляла прическу. Со станции до поселка шли медленно, не разговаривая. Обеим было тревожно.

Мама долго стояла у калитки, все не решаясь шагнуть на участок. Юля терпеливо ждала. Мама медленно брела по участку и, что-то приговаривая, гладила цветы и стволы деревьев. Посидела на лавочке, сбитой отцом, снова плакала и никак не решалась войти в дом.

Юля готовила чай и поглядывала в окно. Разложила привезенные бутерброды, расставила чашки.

– Мам, – крикнула Юля, – чай остыл!

Наконец мама встала и осторожно ступила на терраску.

Потом обошла домик, открыла окна в их с отцом спаленке, поправила скатерку на журнальном столике и пошла в кухню.

Чай пили молча.

– А хорошо тут у нас, – нарушила молчание мама. – Такая красота, правда, Юлька?

И Юля поняла, что победила. В тот день мама осталась на даче, а она поспешила в Москву – у Лельки намечался «славный вечерок» с приятелями из академического поселка, где жил ее дед.

Лелькина квартира в самом начале Ленинского, аккурат напротив Первой градской больницы, была огромной, полутемной и очень запущенной – какая из Лельки хозяйка? В доме, спроектированном архитектором Щусевым, простые люди не жили. В квартире пахло старым деревом, прошлогодней пылью и ветхими коврами. Дед большую часть времени жил на даче, родители появлялись редко, наскоками, а Лелькина бабка умерла совсем молодой. Ее фотографиями были увешаны и дедовский кабинет, и его одинокая спальня.

Бабка была красавицей – гордо вскинутая голова на длинной шее, светлые, в пол-лица, глаза, русые косы вокруг головы, прямой нос, красиво очерченный рот. Хозяйка, аристократка, красавица. Дама.

– Да нет, какая там аристократия! – махала рукой Лелька. – Обычная мещанка из семьи торговца бакалейной лавки. Дед увидел ее в Волочке, где был по каким-то делам. Зашел в лавку и обомлел, влюбился до смерти. Так и мотался в Волочок чуть ли не каждую неделю, пока не уговорил родителей девушки и саму красавицу. Бабке тогда было семнадцать, лучшая невеста в городе.

Дед рассказывал, что она на него не смотрела – хлипкий, мелкий, да еще и старше почти на десяток лет. Да и слишком заумный. О чем с ним говорить?

Но пылко влюбленному упорства было не занимать.

– Таки достал бабульку, – смеялась Лелька. – Допек, заколебал, взял измором. Такому, как дед, лучше дать, чем объяснить, почему не хочется! В общем, поженились они, и дед увез Леокадию в Москву. Бабка была неглупой, по-житейски даже умной, был в ней и юмор, и ирония, и самоирония. Посмеивалась: старый муж – совсем неплохо, овдовею еще молодой, вот тогда заживу!

Как ни странно, Леокадия, по-домашнему Леля, полюбила старого мужа, и жили они хорошо. Дед боготворил и обожал свою Лелю сразу поставил ее на пьедестал. Вся жизнь была ради Лелички, ради ее блага. Бедствовали недолго – через лет пять дед получил Сталинскую премию и вместе с ней – квартиру, машину с водителем и дачу на двух гектарах.

Словом, все получилось. Леличку дед не обманул, обещания сдержал, а вот она нет… Не осталась Леля молодой, обеспеченной вдовицей с богатым приданым. Умерла глупо, нелепо – сломала ногу, ерунда, правда? Сколько людей ломают конечности! А Леле не повезло: оторвался тромб. Ей было всего тридцать три, уму непостижимо. Говорили, в гробу лежала такая красавица, что люди не могли оторвать глаз.

Их сыну, Лелькиному отцу, было всего восемь. Воспитала его домработница, деревенская девушка Аннушка. Через пять лет дед на этой Аннушке женился – абсолютно классический сюжет. Мальчику Аннушка заменила родную мать. Казалось, что покой и счастье снова вернулись в квартиру на Ленинском. Но через восемь лет дед снова остался один – и Аннушка покинула его раньше времени. А ведь была младше на двадцать лет! Такая судьба.

Лелькиного деда, Александра Ильича, маленького, сухонького, сморщенного, похожего на гнома, Юля видела не единожды. Но все мельком – в разговоры дед не вступал, молча кивал и удалялся к себе. Глупые девичьи дела и разговоры его не интересовали.

После развода родителей Лелька осталась за хозяйку. Ей тогда было тринадцать. Лелька и порядок – вещи несовместимые. Раз в месяц квартиру убирала фирма «Заря», еду покупали в кулинарии. Дед ни на что не жаловался, в хозяйство не лез и внучку не поучал и не воспитывал. А вот денег давал немерено – у Лельки всегда их было полно.

Лелька ездила и к матери, и к отцу, но отношения были формальными и не близкими – они давно друг от друга отвыкли.

Учиться Лелька не желала – так, перекатывалась с тройки на двойку. А вот читала запоем. Еще бы – такая библиотека! Юля сделала фотографию – Лелька лежит на диване, перед ней тарелка с солеными черными сухариками, обгрызенное яблоко и раскрытая книга. Вид серьезный и счастливый. Это все, что ей нужно.

– Вот оно, счастье, – вздыхала Лелька. – Лежала бы так всю жизнь.

– Вряд ли, – отзывалась Юля. – Не выйдет. Тебе нужно социализироваться и входить в жизнь.

– Да? – злилась Лелька. – А зачем, не скажешь? Если я и так счастлива?

Юля терпеливо объясняла:

– Институт, замужество, дети. Или ты обойдешься без этого?

– Да запросто! – смеялась подруга. – Ты же знаешь, мне эти щи, борщи и котлеты до фонаря. А сопли, вопли и пеленки? Это вообще! А чужой храпящий мужик со своими капризами? Нет, никогда и ни за что, даже не уговаривай.

– Влюбишься и забудешь о своих принципах, – усмехалась Юля. – Встанешь у котлов и у корыта как миленькая.

– Ага, сейчас! – смеялась Лелька. – Прям разбежалась!

Но в десятом классе Лелька проснулась и с головой, словно наверстывая, пустилась во все тяжкие.

В огромной академической квартире гудели с утра до вечера. Компании были разные, разношерстные, порой даже странные. То на «флэт» набивались длинноволосые хиппи в драных джинсах, покуривающие травку. То интеллектуалы из МГУ и Бауманки, то странные, размалеванные, сильно выпивающие девицы, гордо называющие себя красивым словом «путана». А то и все вместе – «винегрет» этот был таким забавным, что можно было сидеть в кресле и просто наблюдать за странной, такой непохожей публикой. Одно слово – театр.

Лелька была бессребреницей и транжирой, вываливая на стол все, что было в холодильнике. А паек у деда был увесистым – тут тебе и «разноцветная», как говорила Лелька, икра, красная и черная, и деликатесная копченая рыба, и импортная ветчина, и сухие колбасы. Ошеломленный и непривыкший к такому роскошеству, вечно голодный студенческий люд сметал все за пару минут. А Лелька, добрая душа, только посмеивалась. Юля злилась и негодовала: «Еще чего!»

В общем, взялась контролировать, от Лельки проку нет. Икру, севрюгу, ветчину прятали – перебьетесь! Жрите вареную колбасу и шпроты, не баре!

На этой самой Лелькиной хате на одной из вечеринок, в одну из суббот, Юля и повстречала своего Петю. Петра, Петюшу, Петрушу, Петеньку. Самого лучшего парня на свете. Влюбилась сразу, как только увидела.

Он был очень хорош собой – высокий, русоволосый, широкоплечий, сероглазый. Настоящий былинный герой. Но главное – улыбка. Тихая, еле заметная и очень доброжелательная. Не ухмылка, а именно улыбка. Пришел он с приятелем и девицей. Кто эта девица, а главное – чья, его или друга? Непонятно, но Юля задергалась.

Схватив Лельку за рукав, утащила в угол.

– Кто это? Знаешь его?

– Кого? – хлопала глазами поддатая Лелька. – А, этого! Не, не знаю. А что, запала? Ну сейчас разберемся.

– Я тебе разберусь! – прошипела Юля. – Только попробуй!

Икнув, Лелька испуганно закивала.

В общем, с той вечеринки Юля и Петя ушли вместе. Шли по заснеженной улице и молчали.

Как хорошо было вместе молчать!

Им повезло – успели в метро. В полупустом вагоне Петя осторожно взял ее за руку. А она, неопытная и неискушенная, совсем не смутившись, положила голову ему на плечо.

Они сразу всё поняли. Всё. Их встреча – судьба. Они друг для друга – судьба. Им предначертана долгая, счастливая семейная жизнь. Так к чему кокетничать, мучить друг друга, выпендриваться и ломаться? Не надо никаких вступлений и предисловий – вообще ничего такого не надо: ни цветов, ни прогулок по улицам, ни темных залов кинотеатров, ни сырых полутемных подъездов. С первой встречи они – будущие муж и жена. Какое счастье, что встретились они так быстро, не теряя времени на пустяки, не распыляясь на ненужные встречи и отношения, нашли друг друга и теперь уже не расстанутся. Никогда.

Они еще долго топтались у Юлиного подъезда, а февральский мороз набирал обороты, и Петя грел ее руки, вглядываясь в ее лицо, и уговаривал идти домой – вдруг заболеет. Но она наотрез отказывалась и беззастенчиво врала, что совсем не замерзла.

Назавтра Петя позвонил с самого утра и сказал просто и честно, без всяких заходов и предисловий:

– Ты знаешь, Юленция, за ночь я очень по тебе соскучился. Как будто не видел тебя тысячу лет.

Она сразу ему поверила. Конечно, поверила! Потому что тоже ужасно, невыносимо соскучилась!

А надо было заниматься. Заниматься, не вылезая из-за стола, – впереди выпускные и вступительные. А голова была пуста, как воздушный шар. Ни одной мысли. Какой институт, какие выпускные?

Вечером они встретились, потому что оба понимали – до следующего дня им не дожить. Если не посмотреть друг другу в глаза, не взять друг друга за руки. И наплевать на все остальное. В конце концов, в армию ей не идти. Провалится в институт – пойдет работать. И высшее образование от нее не убежит. А если и убежит, то и это она переживет.

Мама, конечно, все поняла, и начались скандалы: «Накануне выпуска? Накануне вступления в жизнь? Где твоя голова, где мозги? Как же так можно, Юля? Первая любовь? О, это главное! – Мама не скрывала иронию. – А отложить никак? Ну, хотя бы на пару месяцев?»

Юля молчала.

А Елена Васильевна не замолкала:

– Господи, сколько еще будет этих парней! А ты как в омут головой. А ведь неглупая девочка! Неглупая и ответственная. И где твои мозги, где ответственность? Набралась от своей дуры Лельки? – И финал-апофеоз: – Слава богу, что этого не видит папа!

Юля в дебаты не вступала, понимая, что бесполезно.

Мама ничего не поймет, как ни старайся. Не тот она человек, чтобы понять. Да и разговоры подобного рода у них были не приняты. И потом, все равно ничего не изменится! Ни-че-го! Потому что у них с Петей все слишком серьезно. И она не станет отказываться от счастья из-за маминых амбиций.

Петя был студентом МИФИ – будущий физик. Серь езный институт, туда дураков не берут. Как и случайных людей. Он будет ученым. Большим ученым. А она – женой большого ученого. Будет служить ему и во всем поддерживать. Он будет главным. А она – она будет просто женой. Поддержкой, утешителем, плечом, тихой гаванью, родной и уютной пристанью. Она будет варить обеды, гладить рубашки и рожать детей. Они уже договорились – детей будет двое. Эх, хорошо бы мальчик и девочка. Старший – мальчик, защитник и помощник, и младшая – девочка, куколка и красавица. Да ладно, она согласна на любой вариант – как уж получится!

Экзамены на юрфак Юля провалила – срезалась на истории. Ничуть не расстроилась, вот ни капельки! Выскочила на улицу и увидела Петю – на его и без того серьезном лице читались волнение и тревога.

– Все! – закричала она и, подбежав к нему, обхватила руками за шею. – Все, я свободна!

Он не понял:

– В смысле – свободна? А сочинение?

– Не будет никакого сочинения, – решительно и дерзко ответила она. – Я свободна. Я срезалась, понимаешь? Завалила! И все на этом закончилось! Ну что, на речку? Погодка-то, а?

Конечно, храбрилась. Не убивалась, но расстроилась – приятного немного. Да и перед Петей неловко. Про маму она старалась не думать.

Утешала свобода. Впереди у них почти целый август! Целый прекрасный, длинный август, со всеми поездками и путешествиями, со всеми приключениями и радостями! Поездки в любимые Раздоры, мелкая теплая речка, сон под раскидистой осиной, запах сосновых иголок и чуть отдающий тиной запах воды. И еще теплое солнце, а главное – он, ее Петя. Его рука, его плечо, его грудь, его губы – весь он! Ну правда, что может с этим сравниться? Да и вообще – что может сравниться со счастьем?

Нахмурившись, Петя молчал.

Юля, испугавшись, дернула его за руку.

– Петь! Что такого случилось? Ну провалилась, поступлю в следующем. Позанимаюсь и поступлю. В сентябре пойду работать. В поликлинику у дома, например. Я видела объявление – требуются работники в регистратуру. Утро – вечер. Здорово, да? Полдня свободы!

– Юль, – тихо ответил он, – жизнь состоит не из одной свободы. И если честно, я очень расстроен, потому что виноват во всем я. Если бы не я, взрослый болван и эгоист, ты бы поступила! Потому что ты умница, Юль. А я – кретин.

Она отчаянно запротестовала:

– Ты тут совсем ни при чем!

– Я при чем, – упрямо повторил он. – Я должен был оставить тебя в покое. Обязан. Чтобы ты занималась и поступила. А я так скучал по тебе! Короче, нет мне прощения.

– Это я, слышишь, я! – закричала Юля. – Я не могла прожить без тебя дня! Это я считала часы! Это я не могла дождаться утра, чтобы тебе позвонить! И на этот институт, – кивнула она в сторону здания, – мне наплевать, понимаешь? Мне на все наплевать, Петя. Даже на маму… Я счастлива и не могу с тобой расставаться! Вообще не могу! А что, – усмехнулась она, – жена без высшего образования тебе не подходит?

Он ничего не ответил.

А что делать? Ругаться, посыпать голову пеплом? Он поднял голову и посмотрел на голубое, прозрачное небо. Погода и вправду была замечательной.

– Ну что, и правда в Раздоры? Раз такие дела. Или сначала что-нибудь съедим?

Она развеселилась:

– Не съедим, а сожрем! Я так есть хочу, как будто не ела неделю. К тому же я и обжора! Ой, Петечка! Как же тебе не повезло!

Надо бы позвонить маме, что-то наплести, навести тень на плетень, сказать, что завалили, засыпали, пару раз всхлипнуть, прикинуться убитой горем. Мама сидит у телефона и ждет. Нет, потом. Не будет она портить себе настроение. Маму на жалость не возьмешь, не такой она человек. Да и припомнит все, ничего не упустит. И это ее «я тебе говорила» и «я была в этом уверена». Нет, не хочет она сейчас звонить маме. Хочет быть счастливой – это преступление? Да и потом – все у нее впереди. В смысле, у них!

Их любимое место у речки оказалось свободно – будний день, народу почти никого. Купальника не было, ну и что? Купалась в трусиках, а лифчик – ну его! Она так молода и так хороша собой.

Вода была теплой и ласковой, песок мелким и нежным, крона березы давала полупрозрачную, как вуаль, тень.

Наелись пирожков, купленных на станции, запили лимонадом. И улеглись. Она, как всегда, устроилась на его теплом, родном, самом надежном плече и тут же уснула. Уснула с улыбкой на губах. Потому что счастье.

Вернулась поздно вечером – еще сходили в кино и в кафе-мороженое. Разговор с мамой был коротким и жестким.

– Ну что еще от тебя ожидать? Ты еще ребенка роди, поторопись! Роди прямо сейчас, в семнадцать. И перечеркни всю свою жизнь. Это вполне в твоем стиле! – Хлопнув дверью, мама ушла к себе.

Юле было на все наплевать. Подумаешь! Только крикнула вслед:

– Захочу и рожу, не сомневайся! Разрешения у тебя не спрошу.

Грубо. Наверное, все это от стыда и смущения. Услышала, как мама заплакала.

Юля ушла в свою комнату и легла спать – устала. День был насыщенным и тяжелым. Но еще и очень счастливым. Ничто не может омрачить ее счастье.

Август прошел так, как она и задумала – каждый день любимые Раздоры, речка, объятия, поцелуи. Если подводила погода, бежали в кино или в музей. В самом конце месяца Петя засобирался к своим – его родня, мать и сестра, жили в Ростове.

Как она плакала! Целую неделю без него!

– Возьми меня с собой, я же твоя невеста!

– Невеста, – подтвердил он, – но извини, в следующий раз. Во-первых, мама болеет. А во-вторых, сначала я должен им все рассказать.

Юля обиделась, но виду не подала, понимала – он прав.

Днем Юля торчала у Лельки. Та, разумеется, никуда не поступала, по-прежнему валяясь в кровати, читала и грызла сухари, изредка навещала деда на даче.

Все так же в ее квартире по вечерам собирались компании. Она звала и Юлю, но той идти не хотелось – без Пети вообще ничего не хотелось. Даже жить.

К первому сентября он вернулся. Привез связки вяленой рыбы и помидоры – таких в Москве не было, не помидоры – чудо: сладкие и душистые, как фрукты. Он рассказал, что мама очень больна, прогнозы не ах, да еще Зойка, сестра: пустоголовая, на уме только гулянки.

– Ты про меня рассказал? – Юлька еле сдерживалась, чтобы не перебивать.

– Рассказал, конечно. Но маме, знаешь, ни до чего сейчас. Она очень сильно больна.

Юля обиделась, но виду не подала, хватило ума: ладно, успеется.

В сентябре пошла работать в поликлинику, в регистратуру. Деньги копеечные, но хоть что-то. А вот работка не сахар – вечно недовольные, скандалящие у окошка пенсионеры, огромная, пыльная картотека, плотно заставленная разбухшими историями болезни.

Бесконечные подъемы по лестницам – разнести карты и анализы. Уставала, а так ничего.

Утром Петя был на занятиях, а вечерами они встречались. Почти каждый день.

Мама угрюмо молчала, всем своим видом не одобряя поведение дочери. Молча ставила тарелку с едой, молча сидела у телевизора. Вопрос задавался один:

– Юля! Ты когда возьмешься за ум и начнешь заниматься? Время идет.

– Завтра, – коротко бросала она и уходила к себе. Мама ее раздражала.

Вслед неслось:

– Господи, разве такого мы желали своей дочери? Разве для этого пахали всю жизнь? Бедный папа, какое счастье, что он не видит этот позор!

Юля хлопала дверью.

Как странно: мама ее не понимает, но главное, не желает понять. Как будто самое важное и необходимое – это высшее образование. Ей-богу, смешно! А если она просто будет хорошей женой и прекрасной матерью? Разве не в этом истинное предназначение женщины? Ну и ладно, переживем! В конце концов, ее счастью никто помешать не может. Никто и никакие обстоятельства. Она просто не позволит.



Перед Новым годом остались у Лельки. Ну и, конечно, все и случилось.

Утром, выбравшись из постели, на цыпочках пошла в туалет. На кухне над огромной чашкой кофе – запах его разливался по дому – грустно сидела Лелька.

Увидев слегка опухшую и явно невыспавшуюся подругу, она усмехнулась:

– Ну как? Можно поздравить с обретением нового статуса?

Юля смутилась:

– Да ладно тебе.

– Ладно так ладно. Думаешь, мне интересны подробности? А он, твой Ромео, врубается?

– Во что? – не поняла Юля.

– В конт-ра-цеп-цию, дура, – с усмешкой и по складам ответила та. – Смотри, залетишь. Сама знаешь, что будет!

– Знаю, ага! – наигранно бодро кивнула Юля. – Залечу и рожу.

– Ну да, не забудь, – хмыкнула Лелька. – А главное – не опоздай. И мамашу свою обрадуй – такой сюрпризец, такая добрая и долгожданная весть!

Махнув рукой, Юля ушла. Что они все понимают?



Она сидела на краю кровати и любовалась своим любимым. Самый красивый. Самый мужественный. Самый умный. Самый нежный и самый ласковый. Короче, самый-пресамый. Как же ей повезло…

Почувствовав ее взгляд, он открыл глаза и смутился.

– Юлька! Смотреть на спящего человека не очень красиво!

Она удивленно вскинула брови:

– А это еще почему?

– Да потому, что спящий человек беззащитен. Расслаблен и, скорее всего, не очень красив. Ну в общем, ты поняла.

– Ага, очень убедительно. А про «беззащитен» – так я же на страже! Мух отгоню, врагов порублю. А про «не очень красив»… Ты очень красивый, мой любимый! Всегда и в любом состоянии, за это ты не волнуйся.

Усмехнувшись, он сел на кровати. Нашаривая чужие тапки, недовольно ворчал:

– Ну вот последнее меня очень волнует – в смысле, моя красота. Это, конечно, главное, Юль, особенно для мужика. И это меня сильно заботит!

– А что главное для мужика? – тихо спросила Юля. Петя внимательно на нее посмотрел и задумчиво произнес:

– Ну… я не знаю. Много чего. Честность, например. Верность.

– Ну знаешь, это для всех важно, – возразила Юля, – и для женщин, и для мужчин! Неубедительно, нет.

Слегка нахмурившись он продолжил:

– Ну смелость. Бескомпромиссность. Мужество. – И тут же, вспомнив, обрадовался. – Ответственность, Юлька! Настоящий мужик всегда за все отвечает. За все, понимаешь? За свою женщину, за детей, за свои действия и поступки.

Она улыбнулась:

– Ну тогда я спокойна! Вот то, что ты будешь за все отвечать, – я в этом не сомневаюсь!

Юля почувствовала, что Пете хочется поскорее закончить этот странный, совсем не к месту, разговор.

А вообще-то в тот самый день была между ними какая-то неловкость. Странно – почему? Ведь то, что произошло, – абсолютно нормальный ход событий.

Юля смотрела на себя в зеркало и с радостью и гордостью отмечала, что она изменилась. Не то чтобы это бросалось в глаза, но появилось что-то неуловимое, необъяснимое, странное. Таинственный и загадочный блеск в глазах? Неведомое прежде изящество, плавные жесты и исчезнувшая резкость?

Даже мама, рассматривая ее исподтишка, кажется, замечала какие-то изменения.

В марте Петя сказал, что им надо поговорить, и поговорить серьезно.

Она рассмеялась:

– Валяй!

Начал он занудно и назидательно, почти как ее мать, – ей стало смешно. Перечислял: знакомство с родителями, свадебные хлопоты, деньги, деньги – а их не хватает. Просить им не у кого, да и он никогда бы не стал. Занять тоже не у кого – все друзья бедные студенты. И он решил подработать, другого выхода нет.

С серьезным видом она кивала. Ее разбирал смех – и вправду чистая дурочка, мама права!

Он даже обиделся и прикрикнул:

– Юль! Ну что ты паясничаешь? Что тут смешного или веселого? Замуж собралась, а все еще детство в заднице! Ну что ты хихикаешь? Март на дворе, а ты за учебники не садилась! А в августе, между прочим…

Она перебила:

– Ой, Петь, не надо! Только не это. Мне мамы хватает, а теперь еще ты подключился. Некогда, понимаешь? Работа и ты. Не работать я не могу – мама совсем взбесится. И без тебя не могу! Или попробовать? – хитро прищурилась она. – А вдруг получится?

– На все можно найти время, – пробурчал он. – Про работу я не говорю. А вот про меня… Знаешь, а я готов к жертве: встречаться будем не каждый день, а… ну, скажем, в выходные!

– В выходные? – с растяжкой повторила она. – То есть два раза в неделю? – Она побледнела. – Ну раз ты так решил… Вымаливать свидания я не стану! – И, резко встав, она пошла к двери.

– Юлька! – закричал он. – Нет, ты просто дура! – Он нагнал ее и взял за руку. – Ты думаешь, мне это будет легко? Да я… – Он покраснел от досады и тихо добавил: – Да я вообще без тебя… Дышать не могу. Если не вижу два дня – подыхаю. Честное слово. Но… надо, Юль. Надо. Надо готовиться, без этого никак, понимаешь? В прошлом году я был виноват, в этом морочу тебе голову…

– Я поняла, – усмехнулась она. – Ты, часом, с моей мамой не подружился?

– Вот я и говорю – ты дурочка, Юль! В первую очередь образование нужно тебе. Да и вообще. – Он снова нахмурился. – Я чувствую себя виноватым: сбиваю тебя с панталыку!

– Ладно, – гордо вскинув голову, сказала она, – договорились. Два раза в неделю. В выходные. – И, резко выдернув руку, вышла из комнаты.

Он за ней не пошел. Постепенно замедляя шаг, она шла по бесконечному коридору общаги. Должен догнать, обязан! Он видел, что она страшно обиделась. Коридор заканчивался лестницей. Она обернулась. Никого не было.

Из глаз брызнули слезы. «Ну и ладно. И даже отлично, вполне проживу без тебя! Подумаешь! Посмотрим, как выдержишь ты! А я себя знаю – правильно мама говорит: уж если упрется наша Юлия Дмитриевна, ледоколом не сдвинешь. Но как неохота садиться за постылые учебники! Как неохота сидеть по вечерам и зубрить!

И умолять тебя я, Петя, точно не буду. Подожду, когда сам приползешь и попросишь».

Не приполз. Разумеется, не приполз – какое! Но звонил каждый день. Вкрадчиво спрашивал:

– Чем занимаешься?

– Танцую медленный танец, – отрезала она, – в одиночестве.

Он смеялся:

– Ну и отлично, знаю, что ты не грустишь! Знает он, как же! Сидеть за столом над раскрытой книгой было невыносимо тошно. Юля смотрела в окно. Март от февраля не отставал – был снежным и метельным. За окном, качаясь, скрипел старый фонарь, в желтоватом свете которого оголтело плясали взбесившиеся снежинки. Вправо-влево, как маятник. На окна налипали влажные и рыхлые комья снега и медленно, неохотно сползали, оставляя после себя мокрое, как после дождя, заплаканное стекло.

Тоска. Счастлива была только мама. Ходила на цыпочках – не дай бог потревожить новоявленную абитуриентку! Не причитала, не отчитывала, не поджимала губы. Наоборот, активно принялась за кулинарные изыски – девочке нужны витамины. А какие витамины в марте? С ожесточением терла тазы морковки и яблок, сдабривая все это жирной сметаной, прокручивала дефицитную, дорогущую рыночную курагу с грецкими орехами. Разводила «витамин» – так называлась пропущенная через мясорубку и смешанная с сахаром черная смородина. В общем, старалась изо всех сил. Не забывала и о всяких «вкусностях» – блинчиках с вареньем, пирожках с капустой, тортиках, вафельках, булочках. Самодельный творог – три литра молока и литр сметаны – магазинный есть невозможно, кислятина, а рыночный, кремовый, слоистый, жирный от сливок, им не по карману.

– Мам, – кричала возмущенная дочь. – Ты превращаешь меня в корову! – И тут же хватала еще теплый пирожок.

Про дочкиного кавалера мама не спрашивала, делая вид, что не такое уж это событие, чтобы так углубляться. Таких кавалеров, знаете ли! Есть и есть, ну да, встречаются. Наверняка жмутся по подъездам, целуются – все как у всех, не они одни. И у них с мужем тоже когда-то был пылкий роман. Но как давно это было! Так давно, что и воспоминания почти стерлись, смылись, как переводная картинка – нечеткая, неяркая, водянистая.

Часто думала: «Юлька вырастет, уйдет замуж. И что? Останусь одна-одинешенька на всем белом свете. О господи, только бы попозже все это случилось! Пусть еще пару лет, хотя бы пару лет! А ведь девчонки так рвутся замуж! Дурочки, боятся опоздать! Только бы не выскочила сейчас, за этого Петю! Вполне возможно, он хороший парень. По телефону здоровается, сто раз «извините» и «простите за беспокойство». Но знакомиться я с ним не буду, потому что это дает надежду. Пусть себе шляются по киношкам и целуются в подъездах, как и положено у молодых. Но никаких знакомств и никаких семейных обедов.

Принимать буду жениха, а просто кавалера – много чести. Юлька совсем ребенок, какой уж там замуж!»

Но неловкость испытывала: парнишка не москвич, живет в общежитии, а значит, на столовском питании. Жалко, конечно. Но нет, перебьется. Иначе возникнут обязательства, надежда. Да и о чем она? Сколько еще будет, этих ухажеров? Юлька – девица красивая, стройная, ловкая, языкатая. А первая любовь… Никогда не получается с ней, с первой любовью. Или почти никогда, это опыт и жизнь.

В учебу Юля постепенно втянулась – надоело пялиться в темное окно и лить слезы. Надоело тосковать и скучать, принялась за учебники. Так легче не думать о Пете. По крайней мере хоть пару часов.

Встречались по выходным. Апрель выдался неожиданно теплым и солнечным. Словно разозлившись за затянувшийся март, сразу огорошил и растревожил весной. Расцвела верба, набухли почки на деревьях, проклюнулась первая робкая травка, и народ оживился, ожил – запахло весной, а за ней и лето!

Встречались они у Лельки. Вернее, оставались у Лельки, и мама не возражала – кажется, ни о чем таком не думала. Или не хотела думать.

Кабинет деда, полутемный, забитый до потолка книжными полками, пахнувший неистребимой книжной пылью, с неудобным и жестким диваном, казался Юле с Петей раем.

– Наш первый дом, – шептала она.

Однажды спросила:

– Петь, а когда мы пойдем в загс? Я же теперь твоя жена? Нет, ты не подумай! – заторопилась она. – Мне не нужны все эти загсы и штампы! А вот мама… Она ни за что не согласится, понимаешь? Мама человек старой закалки, и для нее это будет ударом.

– Юленция! – перебил ее Петя нарочито строгим голосом. – Если поступишь, поведу тебя в загс. И даже куплю белое платье. И фату, непременно фату, до пола, хочешь? И ресторацию закажем, не сомневайся. С белыми скатертями и хрусталем и с трехметровым осетром, страшным, как Баба-яга. И с тортом с разноцветными розами. И машину с пупсом закажем, голым и розовым. Пусть загорает на капоте. А капот с разноцветными лентами – все как у людей. Да, и кольцо. Толстенное, жирное такое, купеческое обручальное кольцо! Чтобы все видели: ты женщина замужняя.

Юлька откинулась на подушку и обиженно проворчала:

– Перебьюсь без фаты и даже без белого платья. И без ресторана твоего с осетром – Бабой-ягой. И уж точно без пупса – я что, мещанка? А про кольцо – сам такое носи, а мне достаточно самого тоненького. Не беспокойся, в большие траты тебя не введу. Да и вообще… Что за шантаж? Поступлю – не поступлю? Ты что, спятил?

– Юлька, – перебил он ее. – Это не шантаж. Это стимул. Хочешь замуж – вперед! – рассмеялся он. – Только, – голос его погрустнел, – если по правде – не представляю… – Он замолчал.

Она почувствовала, как ее сердце рухнуло куда-то вниз, бухнуло и остановилось.

– Что ты не представляешь, Петя? – еле проговорила, прошептала мертвыми от страха губами.

– Да все. Где будем жить и на что? Нет, я, конечно же, заработаю, не о чем говорить. Вагоны пойду разгружать. Мыть метро по ночам – кстати, хорошие деньги! Я не про это, за это я не волнуюсь. Я про… жилплощадь. Про комнату, Юль. У нас со свободными просто беда. Семейных свободных уже не осталось, все, черти, переженились, как с цепи сорвались. Да и отдельные дают только с ребенком. Ну или беременным. Общага старая, места мало. Обещают построить новый корпус, но, видимо, для наших внуков, мы с тобой не дождемся. На съемную денег не хватит, не потянем. Еще и продукты, тряпки там всякие… тебе. Парикмахерская. Сложно представить, во что это выльется. А я, Юленция, не хочу, чтобы ты себе в чем-то отказывала. В общем, двум студентам, Юлька, будет тяжело. А ты мамина дочка, ты к этому не привыкла, будешь страдать! Как у тебя сейчас – приходишь в свою квартиру, мама подает и первое и второе. А еще стирает, гладит, приносит продукты и отдает вещи в прачечную. Все правильно, Юль? Я просто боюсь испортить, усложнить твою юную и беззаботную жизнь. А если ребенок? Ты об этом подумала? А тебе надо учиться, окончить институт. Правда, сначала надо туда поступить. – Он улыбнулся.

– Дурак ты, – прошептала Юля. – Какой же ты, Петька, дурак! «Испортить, усложнить»! Какое «испортить», если мне без тебя… Вообще жизни нет? Я всю неделю, всю – понимаешь? – не живу, а страдаю! – Она горько расплакалась. – Только и думаю о выходных. А ты: свадьба, пупс какой-то дурацкий, торт с розами! Думаешь, меня пугает общага? Думаешь, меня вообще что-то пугает? Да и зачем нам общага? У меня, между прочим, есть комната! Моя собственная комната! Где мы и будем с тобой, Петя, жить.

Я так решила. Да и вообще – не о чем говорить. Радуйся, что твоя невеста – москвичка! Вот ведь свезло! Петр хмурился и молчал. Сердце снова противно заныло.

– Ты так решила? – уточнил он. – Ну что сказать, молодец. – В голосе его звучали сарказм и обида. – А мое мнение тебя не интересует? Нет, Юль, так, прости, не пойдет. Такие вопросы решает мужчина, пусть даже обсудив со своей женщиной. И к тебе, к москвичке, я не пойду примаком. Да и с какой такой стати твоя мать должна жить с чужим мужиком в квартире тридцать восемь метров? Привыкать к его привычкам, обслуживать его, стесняться выйти в затрапезе? Ты об этом подумала? Мы имеем право осложнять ее жизнь?

Юля молчала.

– Про пышную свадьбу – шутка. Откуда у нас деньги на осетров и черную «Волгу»? Но я не о том. В общем, Юлька, ты ни о чем сейчас не думай. Просто выкинь из головы, потому что скоро экзамены. Сосредоточься. А после поступления поедем к моим, в Ростов. Пора бы вам познакомиться. Покупаемся в Дону, поездим по окрестностям, съездим на рыбалку. Познакомишься со всеми моими – с семьей, друзьями, соседями! В общем, я обещаю тебе отличный отпуск. А вернемся – и в загс. Если ты, моя прелесть, не передумаешь. Ты же девочка умная, прикинешь, что к чему, и передумаешь, а? – Он грустно улыбнулся. – Может, найдешь себе жениха побогаче, москвича с квартирой. Вот все и решится.

– Не передумаю, – выкрикнула она, – и не надейся. – И тут же добавила: – А может, ты и прав. Надо подумать… Ладно, уговорил. И вообще, зачем мне за такого дурня замуж идти?

– А я о чем? – подхватил он. – Думай, Юль, думай! И притянув ее к себе, зашептал:

– Думать-то можешь, дозволено. Только знай – я тебя никому не отдам, не рыпайся даже.



Поступила в институт Юля легко, сама удивилась. Видела, как счастливы мама и Петя.

А потом был отпуск. И какой! Честно говоря, она такого не ожидала. Красавец Ростов ее покорил – тенистый, зеленый, нахальный и очень веселый. Вроде и провинция, но город не бедный, и это бросалось в глаза. Народ, не замученный московским безумным ритмом, расслаблен, неспешен, разговорчив и очень доброжелателен – южане. Любят пошутить. Может, и не Одесса, но все равно все счастливые и довольные. А рынок! Вот уж где глаза разбегались – раки, от маленьких до огромных, десятки сортов донской рыбы: жерех и линь, красноперка и чехонь, рыбец, толстолобик, щука, форель и давно позабытые осетры и стерлядки. Прилавки завалены яркими, ароматными фруктами. Горы розовобоких, известных на всю страну ростовских помидоров, на разломе сверкающих сахаром, огромные пучки невозможно ароматной зелени, крошечные огурчики, лаковые баклажаны, именуемые здесь синенькими. А прилавки с маринадами и соленьями? От запахов кружилась голова – маринованные сливы и виноград, соленые помидоры и малосольные огурчики с налипшим укропом и дольками чеснока, сало, бело-розовое, с бордовыми прожилками мяса. Юля с Петей ходили по рынку и пробовали, пробовали – отказаться от уговоров улыбчивых продавцов было немыслимо.

Они бродили по тихим улочкам, забирались на самую окраину, обследовали Нахичевань, бывший армянский квартал, старый центр, новые кварталы.

Ну и, конечно, она глаз не могла отвести от Дона, великой, могучей реки. Пару раз съездили на рыбалку, на островки с белым песком, известные только местным. Рыба ловилась, большая и маленькая. Даже Юля, рыбачившая впервые, вытащила приличного судака и здоровенного толстолобика.

На костре сварили грамотную уху, как сказал Митя, строгий и молчаливый Петин друг.

Юля его немножко побаивалась.

– Он всегда такой? – шепнула она.

– Какой? – удивился Петя.

– Ну хмурый. Неразговорчивый. Странный какой-то.

– Не всегда. Раньше он был… другим.

– Раньше? – не успокаивалась Юля. – А почему изменился?

Отведя глаза, Петр нехотя проговорил:

– Невеста у него погибла, Катя. Перед самой свадьбой, за пару недель.

– Авария? – охнула Юля.

– Хуже. Вернее, страшнее. Катьку убили. Вечером, почти у дома. Напали трое подонков, вырвали сумку и стукнули по голове камнем. В общем, ее не спасли. А она была беременна.

– Господи, какой ужас! Сразу две жизни!

– Три, – ответил Петр. – Митьки, считай, тоже нет. Так, делает вид, что живет.

– Их нашли?

– Нет. Наверное, были заезжими. Милиция старалась, ничего не могу сказать. Дело чести. В общем, надо надеяться на высший суд. Иначе… Иначе можно просто сдохнуть.

Какой ужас! И тут они со своей любовью, со своими поцелуями, объятиями, ласковыми словечками и счастливыми глазами! Бедный, бедный Митя! Каково ему на все это смотреть. «Какие же мы счастливые, – думала Юля. – Как же нам повезло».

Петины друзья ей нравились. Все нравились, до одного. Не было дома, где бы их встретили равнодушно или неласково. Южное гостеприимство, помноженное на нескрываемые симпатии и уважение к ее Петьке. Как она им гордилась! Какой он умный, сколько всего знает! Технарь, а любит поэзию, Пастернака читает наизусть: «В тот день всю тебя, от гребенок до ног, как трагик в провинции драму Шекспирову, носил я с собою и знал назубок…» Про любовь лучше никто не сказал. Впрочем, поэзия не ее конек, если по правде.

А как пели по вечерам под гитару эти загорелые и широкоплечие ребята в душноватом, пахнувшем спелым виноградом и молодым вином дворе. Визбор, Окуджава, Высоцкий. Вся ее столичная спесь мигом слетела – вот тебе и бандитский город Ростов! Вот тебе и Ростов-папа! Вот тебе и провинция.

Юля видела: ее Петькой гордятся – студент престижного, сложного московского вуза.

Ей нравилось все – и старые уютные ростовские дворы, убогие, полуразваленные домишки, набитые до отказа самой различной публикой – от учителей и врачей до отсидевших воров и женщин двусмысленного поведения, были и такие.

Каждый вечер, когда наступала прохлада, за огромным дощатым столом, покрытым вытертой клеенкой, собирался весь двор. Весь большой, многонациональный южный двор: русские, армяне, украинцы, татары, евреи, дагестанцы и осетины, грузины и адыги.

Пили вино, пиво или чай, ели фрукты, собранные тут же, во дворе: хрупали грушами, громко втягивали в себя сок из перезрелого персика или сливы. Сплетничали, болтали, делились проблемами – базарили, как они говорили. Обязательно учили жизни молодежь, цеплялись друг к другу, коротко ссорились, успев за пару минут высказать старые обиды и новые претензии, и тут же мирились.

Бывали и стычки посерьезнее, иногда доходило до драк. Но в ту же минуту по шаткой лесенке спускался судья, уважаемый, пожилой человек, которого слушались беспрекословно и который одним окриком и взмахом руки останавливал непристойную сцену.

– Не все так благостно, – усмехался Петя. – Шпаны и бандитов хватает. И стенка на стенку, и район на район – не обольщайся! У тебя взгляд туриста, Юленция.

Но здесь точно уважали стариков, покрикивая, обожали детей, и даже чужим, незнакомым, обязательно совали яблоко или конфету. Соседки подкармливали ребятню из бедных или пьющих семей, жалели их, штопали их штаны и подкидывали на мороженое.

Юля поняла: старый южный двор – это огромная, шумная семья, в которой случается всякое, но если что – на защиту своих встанут все. Маленькая модель жизни и отношений: кого-то любили и уважали, над кем-то насмехались и подшучивали, кого-то недолюбливали, а кого-то и презирали. Для нее, москвички, едва ли знавшей соседей напротив, все это было в диковинку.

Петины мать и младшая сестра Зойка жили в таком же Шанхае, в Богатяновке. Две смежные комнатки и прихожка – так назывался предбанник в полметра, служивший еще и кухонькой, – были на втором этаже, куда поднимались по страшноватой, скрипучей лестнице. На кухне, освещенной тусклой лампочкой, стояла плитка с газовым баллоном. Доска, прибитая к стенке, служила разделочным столиком. Под ним стояли бак с чистой водой, таз для мытья посуды. По соседству – металлический рукомойник, под ним «грязное» ведро. Рядом с рукомойником – ветхое вафельное полотенце.

В комнатках тоже не ах: бедно, но чисто, и сразу видно хорошую, старательную хозяйку – белоснежные, подсиненные занавески, герань на подоконнике. Все в кружевных самовязанных салфеточках, скатерть на обеденном столе тоже вязаная. На скатерти графин с питьевой водой. Холодильник стоял в комнате – маленький, пузатый, он дребезжал и не давал спать по ночам. От его рыка Юля вздрагивала и просыпалась.

С Петиной матерью отношений не было. Странной она была женщиной: молчаливой, тихой – словом, «вещь в себе». Вопросов не задавала, комплиментов не делала. Вела себя так, словно и вовсе будущую невестку не замечала.

Конечно, было обидно.

Петр это видел и успокаивал:

– Да, мама такой человек, и потом болезнь сделала свое дело. Откуда взяться веселью и настроению, если человек знает, что обречен – тяжелое заболевание крови? Вечные больницы, три-четыре раза в год обязательно.

Вид у матери был и вправду болезненный: сухая, с истонченной желтоватой кожей.

Петр говорил, что мечтает отвезти ее в Москву и показать лучшим врачам. Но все, как всегда, упирается в деньги: дорога, гостиница, подарки врачам, питание, проезд на такси.

Юля тихо сказала:

– Послушай! Все не так сложно, как ты себе представляешь. Мама сможет пожить у нас. Рядом с нами неплохая больница. Парк, где можно гулять. Если ее положат, я буду ее навещать. Готовить еду…

Он ее перебил:

– Юлька, спасибо! Огромное тебе спасибо за этот порыв! Я знаю, что ты добрый и благородный человек. Но вешать это на тебя, а тем более на твою мать я не могу. Это мои проблемы – и решать их буду я сам.

Она обиделась:

– Твои? А я тебе кто? Чужой человек или почти жена?

Но на самом деле облегченно вздохнула: да, порыв благородный. Но есть еще мама. И как она это воспримет, можно представить. «Уф, хорошо, что Петька не схватился за эту идею. Это он, а не я человек благородный. А я так, потрындеть, покрасоваться».

Зойка, младшая Петина сестра, днем училась на медсестру, а вечерами напропалую гуляла.

– До добра не догуляется, – злился он. – И в кого она такая дура?

В квартирке было тесно, душно и пахло лекарствами. С самого утра хотелось поскорее оттуда сбежать. Да так и делали – наспех позавтракав, бежали на пляж. А вечерами шатались по гостям.

Наконец Петя решился и объявил о скорой свадьбе. Охнув, мать осенила их крестом и пожелала счастливой жизни. А будущую невестку даже не обняла.

Юля была разочарована. Петя просил не обижаться, повторив:

– Такой уж она человек!

Перед отъездом Юлю вдруг осенило – холодильник! Ну как же так? Петька такой заботливый сын, а этот старый агрегат по ночам не дает спать. Пересчитала деньги – ого! Почти все осталось, почти ничего не потратила.

Встала рано утром, тихо оделась и выскользнула во двор. На соседней улице давно приметила магазин электротехники. В зале стояли холодильники трех моделей: невысокий пузатый «Саратов», чуть побольше «Минск» и маленькая «Бирюса» «Саратов» был самым дешевым.

Подошла к продавцу и в ответ на свой вопрос, как купить, услышала смех.

– Холодильник? – веселился он. – Да вы шо, девушка! Это ж по записи, по талонам! Не, в свободной продаже нет, вы о чем!

Юля поманила его указательным пальцем и наклонилась.

– Слышь, парень! Ты мне мозги не пудри, ага? Я из столицы и все ваши штучки знаю! Короче, десятка сверху и холодильник мой. По рукам?